Крылья

Повесть

Больше всего на свете

Джонатан любил летать.

Ричард. Бах « Чайка по имени

Джонатан Ливингтон»

Он родился в ясный зимний день, который у нас называют «Татьянин день», в семье поволжских немцев, высланных в Сибирь в начале войны. Родители его, как и все дети войны, повзрослели довольно рано: юной маме на момент его рождения было всего семнадцать лет, а отцу – двадцать. Своего первенца они назвали Иваном в честь двух своих пропавших к тому времени отцов.

Родился маленький Ваня крепким темноглазым малышом, как две капли воды похожим на маму, и, кажется, с первых дней своей жизни запел. Молодые родители умирали со смеху, когда их малыш, сидя на горшке, держа крышку, как гармонь, делал свои темные бровки домиком и пел звонким голосом:

Тина-тина, уматина,

Тита-та и утатёт.

Тух има татой!

В переводе с его языка эта грустная песня означала папину шутливую:

Тына-тына, у Мартына

Широкая улица, По тебе никто не ходит:

Ни петух, ни курица.

Если курица пройдёт,

То петух с ума сойдёт!

Глядя на таланты сына, родители купили ему маленькую гармошку, чтобы можно было упражняться по-настоящему. В семейном альбоме бережно хранится фотография, на которой Ваня сидит с этой гармошкой на маленьком стульчике, сделанном умелыми руками отца. В полосатой рубашке и шортиках на одной лямке, сидит, и видно, что-то поёт с грустным выражением лица и взглядом, направленным куда-то вдаль. Так совпало, что отчества у обоих родителей были одинаковы. Отца звали Фёдор Иванович, а мать Нина Ивановна, так что самой судьбой было суждено новорождённому стать Иваном.

Отец сам играл почти на всех музыкальных инструментах, и сын старательно ему подражал. Годам к пяти он уже научился трём-четырём нотам и звонко напевал весёлые частушки. Именно их он пел маленькой сестрёнке, которая появилась однажды в деревянной колыбели. Маленькая Лика смеялась, а Ваня старался вовсю.

К слову сказать, всё в этой уютной комнате было сделано своими руками: мебель – папиными, покрывала, скатерти, чехлы на стульях, постель – руками мамы и бабушки Веры. Жили они в одноподъездном двухэтажном доме в квартире с подселением, занимая одну комнату из двух. С соседями жили дружно: тогда привычно было находить общий язык в любой ситуации: почти вся страна жила в коммуналках. Несколько таких домов образовали небольшой двор, в котором ребятишки бегали гурьбой, гоняли кур и голубей, катали какие-то велосипедные колёса на проволоках, летом играли в прятки и догонялки, а зимой катались на валенках, пиная перед собой ледышку. Среди этих ребят был и маленький Ваня, и мама вечерами сокрушалась:

– Смотри-ка, Федя, опять валенки протёрлись. Как на огне горят!

– Ничего, я их подошью, пусть пинает, – со смехом отвечал отец.

На следующий год, когда купили новые валенки и они протёрлись в середине зимы, отец строго-настрого запретил использовать их в качестве снаряда для игры.

– А как мне играть? – обиженно спросил Ваня.

– Возьми какую-нибудь палку и кидай свою ледышку, – посоветовал сыну Фёдор Иванович.

Но палкой играть было неинтересно, и Ваня нашёл себе другое весёлое занятие: он каким-то образом залез на сарай во дворе и стал прыгать в сугроб с весёлым криком «Я лечу!» Скоро все ребята во дворе стали играть в лётчиков-парашютистов, пока один мальчик не прыгнул на занесённый снегом куст и не ободрал себе подбородок. Поднялся скандал, всем всыпали дома, а Ване, как зачинщику, особенно. От полётов пришлось отказаться.

Сын подрастал, и вскоре отец принёс ему маленькую клюшку для хоккея, чтобы он валенком больше льдинку не пинал. Ребятишки во дворе тоже захотели такую, и Фёдор Иванович у себя в столярной мастерской при обогатительной фабрике, где он работал, выточил ещё несколько подобных хоккейных клюшек. И во дворе начались настоящие баталии.

Когда семья переехала в просторную трёхкомнатную квартиру, у них было уже трое детей: родился маленький Мишка. После тесной комнаты квартира в трёхэтажном двухподъездном доме казалась роскошной, ведь там появилась своя детская, самая солнечная комната в квартире, в которой разместилось довольно много: слева от входа односпальная кровать, за ней, ближе к окну – письменный стол со стулом, а напротив, у правой стены, двуспальная кровать, а за ней, ближе к двери, этажерка для книг и деревянный сундук с разными вещами. Обе кровати были застелены одинаковыми голубыми жаккардовыми покрывалами, а окна украшали тонкие штапельные шторы с голубыми цветами.

Девятилетний Ваня перешёл в недавно построенную светлую школу в двух шагах от дома. Повзрослев, он всерьёз начал заниматься хоккеем, только уже на льду и на коньках. А ледышку заменили настоящие шайбы. Сначала молодые отцы залили небольшую волейбольную площадку во дворе, соорудили нечто наподобие ворот, и мальчишки, которых набралось немало, увлечённо гоняли шайбу после уроков. Напротив дома, сразу за стайками, был большой стадион, принадлежащий ПТУ. Огромное футбольное поле, беговая дорожка, баскетбольная площадка, ещё спортивный комплекс с толстой перекладиной на высоченных деревянных столбах, где были и кольца, и канат, и гимнастическая лестница, – всё это построили шефы для будущих мастеров на их заводе. Так вот, в один прекрасный день в центре футбольного поля соорудили настоящую хоккейную коробку, совсем как на городском стадионе «Шахтёр». Именно сюда переместились все мальчишки с ближайших дворов и в любой мороз «стражались» до самой темноты. А чуть позже возле школы появилась небольшая хоккейная коробка, где стали проводиться школьные турниры.

Отец спрашивал сына:

– Ты, Вань, наверное, знаменитым хоккеистом будешь?

– Нет, я лётчиком стану! – серьёзно отвечал сын.

– А, знаю, лёд на тачке возить будешь?

– Нет, пап, на самолёте летать буду.

Нина Ивановна, видя, что сын обижается, останавливала отца:

– Федя, ну хватит уже, что ты его доводишь! Пусть мечтает! Должна же быть у ребёнка мечта!

А сын продолжал носиться за шайбой на школьном катке. Вскоре начались соревнования с другими школами и 68-ая заняла первое место. Мальчишки были счастливы, а когда четверых из команды пригласили играть за городскую юниорскую команду «Метеор», у них вообще выросли крылья. Особенно у Вани, который по вечерам ездил с отцом на городской стадион, где проходили тренировки юных спортсменов и пришла настоящая слава. Одетые в красно-белую форму: вязаный свободный свитер и такие же гетры до колен – юниоры стремительно побеждали команды соседних городов. А через год вообще стали чемпионами области. Тогда по всей стране проходили соревнования по хоккею на приз «Золотая шайба» и про команду «Метеор» даже написали в газете «Пионерская правда».

Младшая сестра, которая всё повторяла за братом, как попугай, тоже стала просить коньки и даже примеряла Ванины, но его ботинки были так велики, что она чуть не повредила себе ногу.

– Не пробуй даже обувать мои канадки, иначе больше тебя с собой никуда не возьму! – стращал старший брат, почему-то называя свои коньки с длинными лезвиями «канадками».

– Я тоже хочу кататься на коньках, – ныла Лика, но, боясь, что её с собой больше не возьмут, Ванины коньки не примеряла.

И зимой, и летом Лика, как хвостик, ходила за братом. Мишка ходил в детский садик, а она была неорганизованным ребёнком, как тогда говорили, и мама поручала брату за ней присматривать. Сестра шагала по двору на его ходулях, летом купались аж на «Транделе», а это очень далеко. Не боялась бродить с ребятами по берёзовым рощам в поисках грибов, саранок и ягод, а весной- за берёзовым соком и подснежниками.

Учился Ваня хорошо, особенно легко ему давались математика и физика, а ещё очень много читал, любил научную фантастику и детективы. Возьмёт в библиотеке, которая была в соседнем доме, книгу, купит штук десять булочек с помадкой и читает, поглощая и то и другое с молоком. То серьёзный, то вдруг как засмеётся вслух. Любопытная Лика заглядывала к нему в книгу и время от времени спрашивала:

– Вань, это что за буква?

– Это «а».

– А это что за буква такая круглая?

– Это «о».

Так постепенно, задолго до школы, сестра научилась читать. Только, к сожалению, вверх ногами, и потом в первом классе учительница переворачивала ей книжку, кладя её правильно.

А старший брат успевал везде: он ходил, кажется, на все спортивные секции в школе, в выходные не вылезал из хоккейной коробки, весь двор заразил ходулями, а то вдруг увлёкся гимнастикой. Весной как-то узнал, что объявлен набор в городскую секцию гимнастики. И тут началось! Придёт с тренировки и давай отрабатывать упражнения: во дворе подтягивался на всевозможных перекладинах, однажды чуть не оторвал дверь в подъезде. Тогда она не закрывалась, и он с разбегу вскочил на неё и давай подтягиваться, пока не затрещали дверные петли. А однажды Лика увидела, как брат, встав на спинку своей железной кровати, прыгал под самый потолок, кувыркаясь в воздухе. Он называл это «сальто-мортале». Результат не пришлось долго ждать: отец отвесил сыну подзатыльник и заставил мыть пол под кроватью. Дело в том, что побочным эффектом «сальто-мортале» стали пыль и перья, которые налетели сквозь сетку после прыжков.

Впоследствии Ваня стал умнее: попрыгает – и за веник. И надо же было сестре тоже попробовать «сальто-мортале». Только вот неопытная гимнастка прыгнула не совсем удачно, ударилась о противоположную спинку кровати, о чём свидетельствовали шишка и синяк на лбу. Однако подзатыльник получил старший брат, а не она. На том домашняя гимнастика и закончилась.

А что касается уборки, справедливо будет заметить, что мыть полы в квартире для старшего сына было не ново. Мама разделила фронт работ между ним и сестрой. Ване достались две спальни, а Лике – зал. Позже он хитровато убедил сестру поменяться, ведь зал был меньше, чем две комнаты, а потом уговорил несколько раз убрать и его территорию, так как ему надо было срочно куда-то идти, куда-то ехать или где-то выступать. Обманывал, конечно, но была у него такая черта: убеждать людей в чём бы то ни было он умел без труда.

Но как только наступала зима, юный хоккеист четыре раза в неделю добирался автобусом, трамваем на городской стадион тренироваться под номером семь на взрослом льду. Здесь была его стихия: он бежал, парил, с огромной скоростью нёсся по площадке и забивал свою очередную шайбу. Казалось, если бы не деревянное ограждение, он взлетел бы над стадионом.

Неудивительно, что Мишка тоже захотел кататься, ведь отец брал его на все соревнования команды «Метеор». Сначала ему купили маленькие конёчки, которые надо было пристёгивать к валенкам, а потом на городском базаре, после тщательной примерки, они с отцом купили настоящие коньки, новенькие, блестящие, на чёрном кованом ботиночке. Они, конечно, были на вырост, но с толстым носком и войлочными подкладками за пяткой, вполне можно было кататься. И Мишка с нетерпением ждал, когда закончатся «стражения» на школьном или пэтэушном катке и он сможет резать лёд на своих новеньких коньках, гоняя шайбу, как большие. Он, как и сестра, хвостиком ходил за своим старшим братом.

И вот однажды, весной, когда лёд на коробках растаял, Ваня взял Мишку с собой на болото кататься на коньках. Там, в логу, на самой середине, сохранился крепкий лёд, на котором ребята со двора играли в хоккей, обозначив шапками ворота, кидая в них ледышки. Перетащив шестилетнего брата на льдину, Ваня показал ему, где можно кататься, и строго-настрого наказал ему:

– Близко к краю не подъезжай и ни в коем случае не приближайся к камышам.

– А почему? – спрашивал Мишка, любивший докапываться до самой сути.

– А потому что лёд там тонкий, провалиться можешь.

– А где тогда кататься-то?

Старший брат клюшкой показал разрешённое пространство и заспешил к ребятам.

Мишка сначала добросовестно пулял ледышки в сторону камышей, но ему так хотелось отломить камышины и распустить пух его коричневого цветка. И когда желание нашкодить было совсем нестерпимым, он, оглянувшись на увлечённого игрой брата, тихонько поехал в сторону вожделенных запрещенных камышей. Мальчишка «всего лишь два раза ударил клюшкой по камышине, а лёд неожиданно провалился». На середине болота было довольно-таки глубоко, что Мишка ушёл под воду по самые уши. Ваня пулей примчался на помощь, за шиворот вытащил брата, отвесил ему затрещину и приказал:

– А теперь беги!

– Я не могу на коньках! – пищал «преступник».

Старший брат схватил младшего и быстро понёс его домой.

– У меня там валенки сухие! – кричал шестилетний шкодник. – Там на берегу надо переобуться, я тогда сам пойду!

Но Ваня торопился донести это орущее мокрое существо скорее домой, в тепло.

Хорошо, что мама первой вернулась с работы и оперативно помогла скрыть следы преступления, и к приходу отца всё выглядело так, как надо: вещи сушились над печкой, сын грел ноги в тазике возле печки, а коньки на батарее.

Ваня взрослел, стал ходить во Дворец пионеров, где начал учиться играть на гитаре. Это, как и всё остальное, у него получалось неплохо. Вскоре во дворе стали собираться подростки, Ванины друзья, с которыми он пел песни под гитару. Голос у него был хороший, как и слух, а в красной записной книжке стали накапливаться аккорды модных в то время песен, которые мальчишки потом голосили во дворе. В школе он стал популярным, выступал на вечерах и вообще был заводилой. При всём при этом Ваня успешно принимал участие в городских олимпиадах по физике и математике, был в составе школьного комитета комсомола и городского комсомольского штаба при Дворце пионеров.

После восьмого класса за лето Ваня вытянулся так, что вырос из всех брюк, а в школьный пиджак он еле протиснулся. Он смеялся, глядя на себя в зеркало, а родителям было не до смеха. Ещё бы! Опять непредвиденные расходы, а так надеялись, что школьный костюм ещё хороший. Мама попробовала распустить штанины, но ничего не получалось. Видно, занятия спортом дали свои результаты, и невысокий парнишка вырос в большого красивого парня. А парень стал уделять время своей внешности: тщательно причёсывал свои тёмные непослушные волосы, наглаживал новые брюки и даже слегка освежался одеколоном. На него стали обращать внимание девочки из параллели, и неудивительно: в походе или во время поездки в подшефный колхоз, когда он брал в руки гитару и пел своим неподражаемым голосом, глядя задумчиво куда-то вдаль, все одноклассницы собирались вокруг него.

Наступило первое сентября шестьдесят восьмого года, когда младший брат Мишка пошёл в первый класс шестьдесят восьмой школы. Стоял яркий осенний день, нарядный Мишка вышел из дома, сияя своими голубыми глазами, гордо держась за крепкую руку старшего брата, перешедшего в этом году в выпускной десятый класс.

На традиционной торжественной линейке Ваня стоял за спиной своего маленького брата и после поздравлений и напутствий повёл его в первый раз в первый класс. Пятиклассники тоже по традиции образовали почётный коридор, в котором стояла и сестра Лика с разноцветными шариками в руках. Ей очень хотелось подарить их брату Мишке, но, к сожалению, ей не разрешили нарушить строй. И она только крикнула: «Мишка!»

А тем временем выпускники поднялись на парадное крыльцо, и братья скрылись за школьными дверями. Так начался первый учебный год для Мишки и последний для Ивана.

Детская память избирательна: некоторые моменты, как яркие вспышки, остаются на всю жизнь. Этот день младший брат вспоминал через много-много лет. И ещё один эпизод врезался ему в память. Второго сентября Ваня пришёл к нему в класс после третьего урока. Мишка, который уже собирался домой, подумал, что брат хочет его проводить и возмутился:

– Я сам найду дорогу, что я, маленький что ли!?

– Нет, мы пойдём в столовую, – ответил брат. Они поднялись на третий этаж и вошли в просторный зал, весь уставленный рядами столов. Ваня подошёл к раздаче и купил вермишель с котлеткой и компот. Они сидели за одним из длинных столов и вместе уплетали вкуснейший обед. Лапша была такая тоненькая, политая какой-то необыкновенной подливой, и котлетка, а ещё сладкий компот – ммм… ничего вкуснее Мишка, казалось, не ел. Может быть, потому что рядом сидел его старший брат, такой большой и красивый выпускник, который сам купил в столовой обед. Первоклассник с гордостью смотрел по сторонам, наверное, считая, что все смотрят на них и завидуют ему. Этот день Мишка запомнил навсегда.

Ване тоже запомнился этот последний выпускной год, но по другой причине. В школе почти еженедельно проходили тематические вечера, после которых традиционно были танцы, где играл школьный ансамбль. В начале октября на осеннем балу он увидел её. Как же он раньше её не заметил? Тоненькая, с красивыми синими глазами, она была в таком же синем вязаном платье, так изящно облегавшем её стройную фигурку. И всё, и пропал парень. Он пригласил её танцевать. Ваня трепетно держал девушку за талию, и ему казалось, что он поднимался с ней над землёй и скользил по воздуху, а не по паркету. Обычно красноречивый, он что-то говорил ей, с трудом подбирая слова. А потом он пел со сцены под гитару и с грустью смотрел, как её пригласил уже другой. А после опять танцевал с ней, паря в облаках. Звали её Лена. Она рассказала ему, что учится в этой же школе, только в другую смену, в девятом классе.

Он караулил её после уроков и шёл провожать до самого посёлка, где она жила в своём доме с родителями и младшим братом. Ваня называл эту девушку ласково «Капелька», обыгрывая её фамилию. В красной записной книжке он записывал свои юношеские стихи для неё и песни с аккордами, которые он старательно разучивал, а потом пел под гитару дома, с друзьями, которые часто собирались у него.

В то время было модно играть на гитаре, и он щедро делился с друзьями этим умением. Вместе они разучивали песни Визбора, Окуджавы и Высоцкого. Но на вечерах на сцену подниматься пока решался он один и только с песнями Визбора:

Милая моя,

Солнышко лесное,

Где, в каких краях

Встретимся с тобою? –

проникновенно пел Иван, время от времени вскидывая свои тёмные глаза на девушку по имени Капелька.

Он чуть не забросил учёбу, но вовремя спохватился, потому что понимал, что стать лётчиком он сможет только в случае, если хорошо подготовится по точным наукам. А ещё он думал, что когда он придёт в отпуск в курсантской форме и появится в школе, то непременно покорит её сердце. И Ваня продолжал усиленно заниматься спортом, физикой и математикой, стараясь не докучать девушке своим вниманием.

Выпускной десятый класс пролетел необыкновенно быстро. В июне итоговые экзамены были успешно сданы, и на выпускном Ваня получил свой аттестат. И вот, казалось бы, все дороги открыты, крылья за спиной, лети навстречу мечте. Всё так, только почему-то грустно было на душе у будущего лётчика. И дело не в том, что предстояло уехать из родного дома, а в том, что он надолго покидал свою Капельку. Но сколько ни отдаляй момент разлуки, сомнений в правильности выбора у него не было. И вместе со своим одноклассником Валеркой они поехали в славный город Оренбург, чтобы стать курсантами высшего военного училища лётчиков им. Гагарина.

Экзамены оба друга сдали блестяще. Испытания по физической подготовке тоже оба прошли успешно, даже центрифугу выдержали. Домой пришла телеграмма: «Зачислили курсантом. Иван.» Родные все светились гордостью за своего сына, брата и внука. А ещё предстояло выдержать курс молодого бойца, после которого он остался в училище один. Его земляк после трудного марш-броска с тяжёлой амуницией в жару напился ледяной воды, заболел и был отчислен. Такие жёсткие правила были при отборе для этой военной профессии. А Иван даже это испытание прошёл.

Домой стали приходить редкие письма, где скупо сообщалось, что у сына всё хорошо, что сын успешно учится, что уже прыгал с парашютом и что в отпуск приедет только ближе к весне. А вот девушке своей он писал почаще, и письма были более пространные: о том, что скучает, что с нетерпением ждёт весны, когда он приедет и опять увидит её синие глаза и весёлую улыбку.

Но приехать Ивану удалось только к лету, когда у неё шли выпускные экзамены. Он пришёл в школу в своей курсантской форме, красивый, подтянутый, повзрослевший, и с трепетом увидел на крыльце свою Капельку. Она весело сбегала по ступенькам в компании сверстников: такая же тоненькая, такая же улыбчивая, такая же красивая. Увидев его, Лена остановилась и нерешительно подошла, сопровождаемая любопытными и завистливыми взглядами одноклассников. В этот момент сердце курсанта готово было выскочить из груди.

– Здравствуй, – сказал он.

– Здравствуй, – сказала она, и румянец разлился у неё по щекам.

– Ты домой? – спросил он.

– Да, – ответила она.

– Провожу? – предложил он.

– Хорошо, – согласилась она.

И они пошли по привычной дороге от школы до посёлка, по которой ходили год назад. Целый год! Как много событий произошло за этот год! Оба они изменились и как будто отдалились друг от друга. И только около пустыря самообладание вернулось к Ивану. Он снова стал разговорчивым, свободным, снова шутил и даже, как раньше, взял её за руку. И они, как и раньше, шли, весело разговаривая и смеясь.

Домой Иван вернулся как будто обновлённым: взгляд светился радостно, он шутил, подначивая младшую сестру, на кухне ел всё подряд, а потом взял гитару и спел какую-то новую песню про старый череп, который любил красную клюкву. Песня была дурацкая, но весёлая, и сестра Лика прекрасно понимала причину этого веселья, потому что она видела в окно своей комнаты, как брат шёл по дороге вместе со своей девушкой. Лика была очень рада этому: она любила и понимала брата, ведь он делился с ней своими переживаниями, несмотря на её двенадцатилетний возраст.

На следующий день Иван пошёл в школу, чтобы встретиться со своими учителями и, конечно, с любимым учителем физики Галиной Ивановной, которая была классным руководителем его 10 «в». Встретили его тепло и радостно, даже те педагоги, которые сидели в комиссии на экзамене, вышли, чтобы повидать и поздравить своего бывшего ученика. С Галиной Ивановной они разговаривали в родном кабинете физики, ей хотелось всё знать о том, как он сдавал вступительные экзамены, и о том, какие прошёл испытания, и о том, почему отчислили его друга Валерку. Говорили и не могли наговориться, пока в кабинет не вошёл директор школы. Пётр Афанасьевич, прищурив свой чёрный армянский глаз, возмутился:

– Почему ко мне не заходишь?

– Да я собирался, только мне сказали, что вы на стадионе.

– Пойдём, пойдём, хоть расскажешь мне, как у тебя дела.

В кабинете директора хозяин распорядился, чтобы секретарша принесла по чашечке чаю. Они сидели за одним столом, пили чай и разговаривали, как близкие люди. Курсант Иван рассказывал своему наставнику и о прыжках с парашютом, и о первом самостоятельном полёте, правда с инструктором, и о планах на будущее.

На прощание директор заявил:

– Давай, Иван, учись, старайся, и, если когда-нибудь станешь космонавтом, как Волынов, я тебе перед школой памятник поставлю.

Тогда как раз в одной из центральных школ появился первый в городе космонавт, и Пётр Афанасьевич, как человек очень честолюбивый, хотел, чтобы и его школа тоже могла гордиться покорителем космоса. А Иван спешил скорее на улицу, чтобы снова встретиться со своей Капелькой, но она уже ушла. Зато он увидел улыбающегося одноклассника Бориса. Они дружили последние два года, и Борис часто бывал в гостях у Ивана. Вот и сейчас они отправились к нему домой, позвонили Валерке. Опять, как всегда, Иван играл на гитаре, они вместе пели свои песни и разговаривали. Валера собирался в этом году опять попытать счастье и реализовать своё желание стать лётчиком. И только Борис оставался в городе и уже работал. За разговорами просидели допоздна.

С Капелькой Иван снова встретился на следующий день. Он снова шёл провожать её до дома и намеренно не спешил: не хотелось так быстро расставаться. Рядом с нею всё вокруг казалось нарядным и необычным: берёзки в школьном сквере светились нежной листвой, на клумбах уже распустились фиалки и анютины глазки, клёны приветливо шелестели вслед, даже заросшая репейником и полынью поляна вдоль дороги, казалось, улыбается и машет им листьями-лопухами. Они шли, держась за руки, весело разговаривая и смеясь. Иван знал много разных баек и анекдотов, которые умел рассказывать, и смешил девушку, пока они проходили между цветущим боярышником с одной стороны и картофельным полем с другой. Вот уже скоро посёлок и её дом.

– Так не хочется спешить, – улыбнулся Иван и выразительно посмотрел своими тёмно-карими глазами на тонкую нежную девушку.

– А мы и так не торопимся, – засмеялась Лена, вскинув на него свои синие глаза-васильки.

На пустынной дороге он обнял её и поцеловал, задохнувшись от любви и нежности. Они постояли ещё, молча глядя друг на друга. Казалось, будто Иван хотел передать девушке всё, что было потаённого в его сердце. Вдруг послышались голоса – это по противоположной дороге от посёлка шла группа парней и девушек. Иван с трудом отпустил от себя Капельку, и они пошли к её дому, который неумолимо приближался. Остановившись возле калитки, Лена предложила:

– Может, зайдёшь к нам?

– Нет, пожалуй, мне как-то не очень удобно.

Тут на крыльцо вышла её мама и, улыбаясь, сказала:

– Что же ты, дочка, не приглашаешь в дом такого симпатичного парня?

А парень смело взглянул на всё ещё красивую женщину, похожую на его Капельку:

– Здравствуйте! В общем-то я не против.

Девушка удивлённо посмотрела на него, и они вошли в калитку. В зале на диване сидел отец и смотрел телевизор.

– Ну, что ты сидишь? Смотри, какой гость к нам пришёл! –сообщила вошедшая за ними мать.

Мужчина с зачёсанными назад светлыми волосами медленно поднялся с дивана и пошёл навстречу смущённо улыбающимся молодым людям. Из комнаты справа, из-за шторок, выглянула светловолосая голова младшего брата.

Вскоре они сидели за круглым столом, пили чай с мятой, ели бублики с маком и разговаривали, как будто давно были знакомы. Иван всегда легко сходился с людьми, а в этой семье ему было особенно хорошо и свободно.

Школьные экзамены у Лены пролетели незаметно, скоро предстояла разлука, ведь вступительные испытания начинались через неделю после выпускного, а ещё надо было подать документы и заселиться в общежитие.

Пётр Афанасьевич пригласил Ивана прийти на выпускной вечер., но он по понятным причинам отказался: это был не его праздник. Пусть Лена последний раз почувствует себя школьницей.

Иван встречал её утром после бала и провожал в предрассветной дымке, уставшую, но немного задумчивую. Неудивительно, ведь всего через два дня ей предстояло уезжать в Новосибирск, большой и незнакомый город, где её ожидала новая, самостоятельная жизнь. Он тоже задумчиво молчал по той же самой причине.

– Ногу стёрла новыми туфлями! – с виноватой улыбкой неожиданно сказала Лена.

– Так разувайся! – оживился Иван и стал, смеясь, помогать ей снимать её белые туфли.

– Ой, как хорошо! Почему я раньше не догадалась, – воскликнула она и легко зашагала, а потом даже закружилась в своём бело-голубом платьице по дороге.

– Ты куда так спешишь? – воскликнул Иван и, догнав, взял её за руку и тихо добавил. – Всего лишь два дня осталось, Лен.

– Нет, я не спешу, босиком я даже не устала.

И они не спешили…

Через два дня она уехала. Уехала вместе со своей мамой. Когда Лена вошла в вагон следом за матерью, она обернулась и как-то неловко махнула рукой провожавшему Ивану, и поезд унёс её в далёкий город.

Был душный летний вечер. Иван шёл по родной Красной Горке мимо яблоневой аллеи, не обращая внимания на знакомых прохожих. Домой идти не хотелось, прошёл мимо заросшей травой хоккейной коробки и свернул на школьный двор. Было так тяжело, как будто к его ботинкам были привязаны пудовые гири. Он с трудом добрёл до скамьи и опустился на неё, сгорбившись, как старик. Запах ночных фиалок, которые он так любил в школьные годы, воскресил в его душе воспоминание о первой встрече, о первом свидании с ней. Он откинулся на спинку, рывком расстегнул ворот своего кителя и не видел ничего: не видел перед собой цветущую клумбу, освещённую светом яркого фонаря, не видел весёлых мошек, кружащихся в этом свете. Вечер был такой роскошный, такой летний, такой ласкающий душу своими обещаниями любви. Только её не было, его Капельки, в этом обманчивом летнем вечере.

Трудно сказать, сколько он так просидел возле своей школы, пока на крыльцо не вышла сторожиха и не поинтересовалась:

– Эй, солдатик, тебе плохо что ли?

– Нет! Мне хорошо! – не сразу ответил Иван, как будто очнувшись от какого-то сна. – Всё нормально, отдыхаю!

«Дышу фиалками», – горько добавил он про себя.

И вдруг он как-то по-новому почувствовал запах этого летнего вечера и увидел разноцветную клумбу, этих весёлых мотыльков, беззаботно летающих вокруг цветов. Иван до боли стиснул зубы, заставил себя улыбнуться и вслух сказал:

– У меня ещё три дня! Негоже мне в тоску впадать! Будем жить.

Он встал, потянулся, расправил плечи и твёрдым шагом пошёл домой.

Оказывается, было уже довольно поздно, все, кроме мамы, уже спали.

– Сынок, я постелила тебе на диване. Поешь и ложись, —сказала она, внимательно вглядываясь в лицо своего первенца.

– Спасибо, мам. Иди, отдыхай. Я молока попью и лягу.

Так он и сделал. Лёжа на диване, усилием воли Иван заставил себя уснуть.

Наутро он проснулся раньше всех. Открыв глаза, как будто впервые за этот отпуск увидел зал. На центральной стене висела большая картина, вышитая крестиком сцена у балкона из «Ромео и Джульетты». Он вспомнил, как долго, в течение нескольких лет вышивала её мама: этот малиновый бархатный плащ у Ромео, эти цветы на балясинах старинного балкона, это шёлковое голубое платье у Джульетты. Вот наконец мама закончила своё творчество и украсила им зал. Всё остальное в нём было, как и прежде: под картиной круглый стол с выточенными ножками, справа возле окна – большой фикус в деревянной кадке, а слева – телевизор на тумбочке, и в проёмах дверей те же плюшевые малиновые шторы. Иван как будто раньше всего этого не замечал. Ну да, мысли его были заняты совсем другим. Он потянулся, тихонько встал, осторожно прошёл в ванную и долго плескался, приводя себя в порядок. Когда он вышел, мама уже подскочила, убрала постель, пожарила на плите яичницу, намазала маслом бутерброд и села напротив сына. Иван с аппетитом поел, выпил крепкого чаю и на вопросительный взгляд матери сказал:

– Пойду к Борису, зайдём с ним в школу к Петру Афанасьевичу. А потом, может, в кино сходим. Угля принести? – добавил он.

– Да, Вань, только ключи от углярки возьми на гвоздике возле зеркала.

Когда он принёс ведро с углём, в печке уже весело трещали дрова, мать чистила картошку, сидя возле окна на низеньком стульчике, а отец брился в ванной.

– Мам, а у нас нет ничего, во что бы было переодеться?

– Не знаю? Разве что отцовский костюм. Померь, может впору будет.

– Костюм-то впору, только он же новый, – с сомнением заметил сын.

– Спроси у отца. Надоело ходить в форме?

– Конечно, мам. Мечтал снять. Пап, ничего, если я похожу в твоём костюме? – обратился он к вышедшему из ванны, благоухающему тройным одеколоном, отцу.

– Ладно, только смотри, он светлый. Не угваздай за три дня.

– Не угваздаю, – улыбаясь, заметил сын и, облачившись в штатское, быстро вышел из дома.

– А что это он под конец отпуска решил переодеться? – подбросив в печку уголь, спросил отец.

– А ты не понял, что ли?

– Из-за Ленки поди?

Вместо ответа мать с улыбкой кивнула.

Вернулся Иван поздно, слегка под хмельком. На вопросительный взгляд матери он махнул рукой:

– Валерку проводили. Дубль два.

– Опять поехал поступать? Ты голодный? Я там борща наварила – поешь.

– Поем. Я сам всё найду. Иди спать.

Суп стоял на печи и был ещё горячий. Иван взял какую-то книжку, поставил её перед собой и стал с аппетитом уплетать наваристый борщ с хлебом. Книга оказалась увлекательной: это были воспоминания маршала Жукова о войне. Он и спать улёгся с ней и долго потом читал, пока не уснул. Оставалось пережить два дня. А потом снова учёба, друзья- лётчики и небо.

На следующий год отпуск у Ивана пришёлся прямо на период зачётной недели и сессии у Капельки. Дома он не находил себе места и рискнул приехать к ней в общежитие. Лена встретила его, не сказать чтобы холодно, но сдержанно. Он внутренне был немного готов к этому, потому что в последнее время и письма от неё приходили довольно редко. Ну что же, он всё понимал. У неё новая жизнь, студенческая, наполненная яркими впечатлениями, ведь она стала заниматься в театральной студии, так что их миры разошлись в совершенно разных направлениях. Но было горько и пусто в груди после этой встречи.

Остаток отпуска он провёл во встречах с друзьями, с гитарой и семьёй. Дома, как и раньше, играли с отцом в шахматы, а вечерами иногда- в лото.

«Ничего, – думал он, когда было совсем тоскливо. - Скоро поеду в свой прекрасный и яростный мир. Там мне скучать никогда не приходится.» И, действительно, в Оренбурге у него появились друзья, вернее, три друга, с которыми ему было интересно и надёжно. Про их четвёрку после третьего курса даже сочинили дружескую эпиграмму в курсантской спецгазете. Под их фотографиями было написано:

Тот джентльмен, другой любитель музы,

А третий любит есть арбузы!

Четвёртый – мастер длинных слов.

И вот квартет уже готов.

А ещё он летал! Самозабвенно и радостно! Особенно он любил ночные полёты, жаль, правда, что их было совсем немного и только на четвёртом курсе. Внизу мелькали огни аэродрома и небольшого посёлка в нескольких километрах от него. А вверху почему-то всегда светлое небо и большие яркие звёзды. Но необходимо было никогда не терять из виду приборную панель с невероятным количеством светящихся обозначений, тем более что теперь он летал без инструктора.

После третьего курса отпуск у Ивана пришёлся на осень. Он никогда не предупреждал о своём приезде заранее, любил делать сюрпризы. На этот раз сюрприз ожидал его. Мама не встречала его у порога, дома были только отец и Мишка. Они поздоровались все по-мужски, и старший сын спросил:

– А где мама? На работе уже?

Отец что-то кашеварил на кухне.

– Сейчас сготовится. Раздевайся пока.

Иван повесил свою куртку в прихожей и опять спросил:

– А мама-то где?

– Мама в роддоме, – ответил отец, не глядя на сына.

– Где? Ты шутишь?

– Ну, вот так вот получилось, – сказал отец, старательно помешивая что-то в кастрюле.

– У нас сестра родилась! – сообщил Мишка и пошёл примерять лётческую фуражку брата.

А брат ошарашенно молчал. Да, уж, тут было чему удивляться: сестра на двадцать лет его моложе. Но жизнь есть жизнь, ведь маме было тогда только тридцать семь лет.

Вернувшаяся из школы Лика бросилась брату на шею и чуть не сшибла его с ног.

-Как же ты выросла, старшая сестра! – засмеялся Иван, обнимая её.

А ты-то сам в папы годишься! – быстро отпарировала Лика.

На следующий день отец и старший брат поехали забирать маму с новорождённой из роддома. Медсестра протянула маленький розовый свёрток в руки Ивану. Он заглянул под кружевной уголок и увидел крошечное личико.

Господи! Какая же она махонькая, - воскликнул сын и осторожно передал свёрток отцу.-Здравствуй, мам.

-Здравствуй, Ванечка! Вот это сюрприз, - ответила она, обнимая сына.

— Это вы тут сюрприз приготовили, - засмеялся он, внимательно вглядываясь в побледневшее лицо матери, и погладил её по густо усыпанным сединой волосам.

Всё! Садимся в такси, время идёт! – поторопил их отец.

Дома всей семьёй рассматривали нового человечка, который теперь будет жить в их большой семье и, конечно, будет всеми очень любим.

-- А как зовут- то эту мелкую? -намеренно грубовато спросил старший Мишка.

Все засмеялись, а мама сказала:

Потише, ребята, разбудите Кирочку.

А Кирочка безмятежно посапывала, лёжа на диване на развернутом байковом одеяльце в розовых пелёнках. И стало дома как-то совсем уютно с появлением этой маленькой девочки. Может быть, поэтому Иван много времени проводил в кругу семьи. Помог отцу перекидать в углярку привезённый уголь, доколол с ним дрова, и они вместе сложили их в стайку. С друзьями Иван, конечно, встречался. Традиционно навестил любимого классного руководителя Галину Ивановну. Но чаще всего он оставался дома и общался с близкими.

Лика повзрослела, эта была уже не та маленькая девчонка с косичками, а почти взрослая пятнадцатилетняя девушка с модной стрижкой. Ему захотелось даже почему-то поделиться с ней своей болью, которую он скрывал от других за шутками-прибаутками. Капелька вышла замуж. Сестра, обожавшая брата, страшно переживала за него, но не знала, как его утешить, и только слушала, сочувственно кивая головой. А Мишка похвалился брату своими успехами в школьной хоккейной команде, которая по городу “бомбила всех”.

Вот это да! Так глядишь, и в “Метеор” позовут! - порадовался старший брат.

Да, конечно, позовут! Знаешь, как мы играем! Мы старшаков в школе сделали! -залихватски заявил Мишка. – Вань, поможешь мне подобрать одну песню?

На чём? На балалайке? – засмеялся тот над самоуверенным тоном мелкого.

Чё это на балалайке! На гитаре!

А-а-а, на гитаре? Конечно помогу, куду я денусь, - серьёзно ответил старший брат и взял гитару.

В Оренбурге его ждал последний курс, сложный, после которого он непременно будет летать на “ ястребках”, чтобы потом стать лётчиком- испытателем. Для этого он целенаправленно изучил некоторые фигуры высшего пилотажа: например, петлю Нестерова. Но судьба распорядилась по- другому: молодой лейтенант был направлен на Дальний Восток, и летать ему предстояло на больших тяжёлых бомбардировщиках. Сначала Иван был разочарован, но первые вылеты показали, что всё гораздо серьёзнее и интереснее: ночные полёты, в основном над нейтральными водами Тихого океана, несли с собой опасность и таинственность. Кроме того, на советско- китайской границе было неспокойно: ещё жива была память о событиях на острове Даманском, когда триста китайских диверсантов ночью перебрались через реку Уссури и неожиданно напали на небольшую группу советских пограничников. Тогда погибло больше тридцати ребят, а четырнадцать были тяжело ранены.

Холостые офицеры жили в центральной гостинице внутри военного гарнизона посёлка Хороль, что примерно в ста пятидесяти километрах от Уссурийска. Именно в Хороле расположился отряд Морской Авиации Дальнего Назначения.

Иван попал в дружный экипаж из четырёх человек, где он летал правым пилотом, рядом с командиром. На этом самолёте, тяжёлом и опасном, он ощущал себя не ястребом, а большой ночной птицей, которая парит над бескрайним океаном, расправив свои стальные крылья.

Иван быстро подружился с офицерами, которые, как и он, носили чёрную форму Военно- морской авиации, и только на лычках имелись бирюзовые полоски. Как известно, друзей он заводить умел и легко становился душой компании.

Домой в тот год заехать он не смог, но из письма Лики он узнал, что отец ушёл из семьи, а сама она поступает в институт, что было тяжеловато, и мама вышла на работу, а Кирочку оставляет с бабой Верой. Иван позвонил домой и, узнав, что у мамы в конце лета будет отпуск, предложил приехать к нему в гости. Он оплатил дорогу, чтобы мама с Кирочкой и Мишкой прилетели на Дальний Восток. Мишка впервые полетел на самолёте, а сестрёнка на всю жизнь запомнила, какие маленькие игрушки внизу, похожие на настоящие. Иван встретил родных в Уссурийске, и они все вместе на поезде доехали до Хороля.

Он снял им квартиру в двухэтажном доме в гарнизоне, недалеко от гостиницы, где он жил. Иван ежедневно уходил на работу. И если не было полётов, то вечером возвращался к родным. Чудно было не только детям, но и маме наблюдать жизнь военного гарнизона, видеть, как взлетают огромные самолёты, попробовать необычные для Сибири ананас, сушёные бананы и кукурузу. Куриных яиц здесь почему-то не было, зато сплошь и рядом были утиные, оказалось, что в посёлке почти все в хозяйстве держат уток.

Перед отъездом родных Иван предложил, чтобы маме было легче, оставить Мишку у себя. На том и порешили. Старший брат устроил Мишку в школу внутри гарнизона, снял в посёлке у какой-то старушки комнату в частном доме. Дом был деревянный, добротный, с огромным огородом, наполовину засаженный кукурузой, из которой Мишка научился делать попкорн, а во дворе было несметное количество уток. Хозяйка была не такая уж старушка, хотя и в белом платочке, но румяная и шустрая, вставала очень рано и топила печь, выпускала уток и кормила поросёнка. Она очень быстро подружилась с жильцами, которые с удовольствием помогали ей, когда была возможность, особенно зимой. Зимы в этих краях довольно снежные, и дорожки приходилось чистить почти каждый день.

Мишка очень быстро привык к самостоятельности: вставал спозаранку, кормил рыбок в аквариуме, оказавшемся, к его удовольствию, в их комнате, готовил на печке яичницу из утиных яиц, которые ему даже нравились, и шёл в школу, расположенную не менее чем в получасе ходьбы от дома. Учился Мишка отлично, старался, потому что не хотел подводить старшего брата.

Иван, активист по натуре, добровольно нагрузил себя обязанностью курировать школу. Он встречался с учениками, педагогами и помогал, если в том была необходимость. И те, и другие очень уважали Ивана Фёдоровича, а ученики так просто обожали, особенно после того, как он помог им организовать хоккейную команду, которая побеждала все школы из других посёлков. Нетрудно догадаться, что Мишка был в ней лидером.

А дома по выходным, когда не было полётов, старший брат учил младшего играть на гитаре и научил. Через полгода Мишка легко подбирал простые песни на слух, благо, что он у него был отличный. К тому времени младший брат стал совсем самостоятельным: сам делал покупки в магазине (деньги Иван ему не жалел), сам готовил еду и помогал хозяйке, сам готовился к школе и учился по всем предметам на пятерки. Иван мог гордиться своим братом. Мишке нравилось здесь, на Дальнем Востоке, да и ребята в школе его любили. Он понял это весной, когда ему пришлось неожиданно уезжать.

Ивану пришёл вызов в Академию города Николаев, и, как военный человек, он должен был уезжать и забрать с собой полтора месяца недоучившегося брата. Они уже сидели на вокзале, когда вдруг из автобуса вывалилась гурьба семиклассников во главе с классным руководителем. Как им удалось так быстро собраться для неблизкой поездки до вокзала! Мишка был тронут до глубины души и чуть не заплакал, когда каждый одноклассник подарил ему значок. Так что у него собралась целая коллекция необычных подарков: японских, китайских и других, а учительница пожала ему руку и сказала:- “Возвращайся, Мишка!“ Братья тепло попрощались с ними и долго махали вслед уезжавшему в Хороль автобусу.

Мишка сел на деревянную скамью около вокзала и низко-низко опустил свою светловолосую голову, чтобы брат не увидел его лица. Иван подошёл к нему, сел рядом и обнял за плечи. Немного помолчав, он тихо сказал:

Не горюй, брат. В жизни будет много встреч и расставаний. А сюда, возможно, ты ещё вернёшься. Дома у тебя тоже есть друзья и по классу, и по “Метеору”. И гитара моя на стене висит- практикуйся.

На самолёте они вместе долетели до Новосибирска, а там Иван посадил Мишку на автобус до дома, а сам продолжил свой путь до портового черноморского города Николаев. Там ему предстояло учиться в лётной академии, после которой его мечта стать лётчиком- испытателем, возможно, станет ближе.

После дальневосточного холодного апреля Иван окунулся в тёплую атмосферу Черноморья, с зацветающими белыми свечками каштанов и цветущими акациями. Летал он много, что не могло не радовать прирождённого лётчика, который, несмотря на сложные полётные задания, в небе чувствовал себя легко и свободно. Там была его стихия, там он парил над сверкающим морем, раскинув свои стальные крылья.

Через полгода Иван позвонил домой: он мог выкроить пару дней, чтобы заехать за Мишкой. Но Нина Ивановна возразила:

Нет, сынок, он только пришёл в себя, только всё устаканилось. Да и срывать парня среди года не стоит. А ещё тут отец вознамерился вернуться, - тихо добавила она.

Ну, ладно. Конечно, мам, тебе решать, - помолчав. ответил сын. -Тогда до следующего года.

Поговорив ещё немного, узнав, как у всех дела, как здоровье, Иван повесил трубку.

Посидев недолго в переговорной, он вышел из телеграфа в тёплую южную осень. Скоро ему предстояло лететь в новом звании через всю огромную страну, от Чёрного моря до Японского, вернуться в свою гостиницу, к своим друзьям, своему самолёту, тяжёлому и грозному.

Загорелый и подтянутый, он шёл к морю, чтобы ещё раз покормить в порту горластых прожорливых чаек. “ Отец собирается вернуться, а что же тогда не возвращается? И ведь простит его, - думал Иван. – Ну, да это их дело. Сами разберутся”. Он стряхнул последние крошки от купленной булки дерущимся белым птицам и зашагал в академию проститься с наставниками, которые так многому его научили. И ещё кое с кем. Несмотря на боль в душе от первой любви, Иван не был монахом, он любил женщин, а женщины любили его. Но в каждой он искал черты своей Капельки. И не находил.

Домой на два дня заезжать не было смысла, а приехать он сможет только через год.

Жизнь в Хороле продолжалась своим чередом. Жить в гостинице ему было удобно: горничные наведут порядок, постирают и выгладят рубашки, здесь же можно перекусить в ресторане. И, в конце концов, здесь жили его друзья, холостые офицеры. И школу он не забывал, где ребята сразу же спросили про Мишку. Иван отвечал, что придётся им отдуваться на хоккейной коробке без него.

Домой Иван старался приезжать по возможности каждый год. И, как всегда, с подарками. Первые часики с розовым стёклышком, маленькие, изящные, на тоненьком браслете, у сестры Лики появились ещё в восьмом классе. А потом кошелёк с помигивающей японочкой, джемперочки всех видов, жвачки всех сортов, сушёные бананы и другая невиданная в Сибири вкуснятина. Ну, и, конечно, целую стопку шоколадных плиток: лётчикам было положено есть шоколад для компенсации какого-то вредного воздействия, а, Иван шоколад не настолько любил, чтобы поглощать его в таких количествах. Он никого не забывал, всех одаривал, каждому подбирал что-то подходящее. А потом друзья, гитара, школа, любимая учительница Галина Ивановна- он появлялся, как праздник, всё вокруг него кружилось, как в водовороте. От него веяло свежестью моря, приключениями и таинственностью. А потом он улетал, и дома первое время как будто чего-то не хватало.

Ивану не было и тридцати, когда он получил капитанские погоны и стал командиром экипажа, и вообще он жил полной жизнью. В ней было

всё: была служба, которую он любил, были крылья, дававшие ему связь с небом, были друзья, уважение, и любовь была. Но чего-то всё-таки не хватало, и вскоре появилось желание создать семью. Почти все друзья были женаты, а он в каждой женщине продолжал искать знакомые черты.

В начале восьмидесятых вышла замуж сестра, через год женился младший брат, появились племянники. После нескольких неудачных попыток жениться Иван решил, что он закоренелый холостяк. Так он и сказал сестре:

Знаешь, Лика, есть люди для семьи, а есть не созданные для неё люди. Вот я именно такой. Я, как Лермонтов, как Высоцкий, как Пушкин.

Подожди, но ведь и Высоцкий, и Пушкин были женаты, - возражала сестра.

Ну и что, Высоцкий был счастлив? Он метался между другими женщинами.

Зато Пушкин был счастлив.

Долго? Через шесть лет такого счастья он разорился и стал искать смерти.

— Это ты всё упрощаешь. Зато после Пушкина остались четверо детей и собрания сочинений, - нехотя согласилась с ним Лика.

Мне не грозит ни то, ни другое, я бесплоден во всех отношениях, - грустно закончил Иван.

Лишь позже сестра узнала, что её брат получил приличную дозу облучения, кажется, во время какой-то заправки самолёта. В общем, подробностей никто из родных не знал.

Иван ожидал, когда ему в часть придёт ответ на просьбу принять его в отряд лётчиков – испытателей, поэтому он обрадовался вызову к командиру эскадрильи. Но рядом с ним около стола сидел незнакомый человек, а лицо комэска было отнюдь не радостным.

- Ну что, Иван, такие складываются обстоятельства, что карьера тебе в ВВС не светит. И майором тебе не стать, - сурово сказал он. Слова комэска прозвучали как приговор. Никто ничего не объяснял. На следующий день Иван написал рапорт об увольнении из Вооружённых сил и ушёл в пике: два дня не просыхал, сидя у себя в номере. На третий день принял душ, побрился и пошёл в гарнизонный магазин. В ожидании документов об отставке он пригласил друзей, чтобы проститься с ними. Сидя за щедро накрытым столом в номере гостиницы, офицеры гадали, что же могло послужить причиной такого неожиданного поворота в карьере успешного тридцатидвухлетнего капитана ВВС, перспективного лётчика. Большинство склонялось к тому, что виноваты сложные события, произошедшие в конце семидесятых. Тогда военный лётчик-перебежчик угнал самолёт -перехватчик МИГ-25 со всей секретной аппаратурой внутри в Японию. После этого предательства стали шерстить биографии всех военных.

Но почему я? Я ничего не скрывал. У меня биография со всей подноготной в анкете записана, - сокрушался Иван.

Я думаю, из-за твоей фамилии, - предположил один из офицеров.

А что, у нас разве в эскадрильи все чистокровные русские? - возразил другой.

-Может быть, что-то накопали? Как ты думаешь, Вань? – задумчиво сказал третий.

Не знаю, пацаны. Ну да ладно, где наша не пропадала! – встрепенулся Иван, не желая, чтобы прощание с друзьями превратилось в тоскливое рассуждение, и он достал свою гитару.

Получив документы, он отправил письмо в Красноярский лётный отряд. Прощаясь с коллегами, он зашёл к комэску. Тепло пожимая руку, командир доверительно сказал:

Знаешь, Вань, что-то особисты на тебя нарыли. Ты когда приедешь домой, покопайся в документах, поговори с родителями, с бабушками, дедушками, если живы.

Бабушки, к счастью, живы, - задумчиво ответил Иван.

Ну, давай, капитан, не роняй свой боевой дух и знамя нашей эскадрильи.

-Всё нормально, командир. Будем жить.

Прилетев домой, Иван оставил вещи и, пообнимавшись с родными, в тот же день помчался в аэропорт Новокузнецка. Ему сказали, что больших самолётов нет и предложили АН-2. Но капитан ВВС не согласился летать на “кукурузнике”, зато согласился поработать пока техником на аэродроме. Недаром ведь у него была специальность “ Лётчик-инженер” и самолёты он знал, как свои пять пальцев. Иван снял комнату здесь же, в гостинице аэропорта, потому что понимал: дома и без него было не повернуться. Младший Мишка с женой и маленьким сыном занимал бывшую детскую, а ведь в квартире были ещё мама, папа и Кирочка.

Бабушка Вера, которая к тому времени жила на одной площадке с родителями, предложила пожить у неё, но Иван согласился переночевать у неё одну ночь. Дома он достал из серванта ящик с документами и фотографиями и сел в одно из кресел, которые недавно появились в зале вместе с журнальным столиком. Перебирая документы, в поисках чего-то такого, что могло пролить свет на причину его проблем, он наткнулся на зелёный блокнотик. Это оказались стихи и рисунки сестры Лики. Он уже хотел отложить блокнот в сторону, но вдруг в глаза ему бросились:

Я чайка! Ты не знаешь случайно,

Почему так отчаянно чайки кричат?

Я, чайка,

Вот на этом причале

Мне подрезали крылья и молчат.

Иван потрясённо отложил в сторону блокнот, встал и подошёл к окну. Он не видел никого во дворе: ни бегающих ребятишек, играющих с дворовой собакой по кличке Дик, ни сердобольной старушки, вынесшей собачке косточку, ни катающихся на великах возле стаек подростков. Он думал совсем о другом. Всего год назад ему попал в руки журнал” Юность”, в котором он прочитал рассказ Ричарда Баха про чайку Джонатана, который сумел преодолеть своё предназначение – жить, чтобы есть. Джонатан, рискуя погибнуть в любую минуту, научился летать с невероятной скоростью, на невероятной высоте. Тогда он наивно ассоциировал себя с этой птицей и был уверен, что обязательно взлетит к своей мечте. А теперь он ощущал себя не только сбитым лётчиком, но и той самой чайкой из стихотворения сестры. Он даже не заметил, как с мичуринского огорода вернулась мама. Из состояния потрясённости его вывел шум в прихожей. Это пришёл с работы Мишка, забрав из садика сына Сашку. Из кухни запахло поджаренным мясом.

Сегодня будет плов. Если хотите, то там ещё остался суп,- сказала, выходя оттуда, мама.

Плов! Плов! Мы будем плов! – закричал Сашка.

Мишка подошёл к брату и, здороваясь с ним за руку, заметил потухшие глаза Ивана.

Может, за бутылочкой сходить? – спросил он.

-Сходи, Мишь, мне сейчас не помешает.

Вернулся с работы отец, и на журнальном столике появились закуски и пол-литра ”Московской”. Из духовки зазывно пахло поспевающим пловом, который Нина Ивановна умела готовить отменно, щедро сдабривая его куском домашнего сливочного масла.

Сашка убежал на улицу “пока погулять”, тем более что увидел во дворе Киру с подружкой, а мужчины сели вокруг столика и разговаривали о том о сём, стараясь не касаться настроения Ивана. Но после первой рюмки отец всё-таки спросил:

Ну что, нашёл что-нибудь в Новокузнецке?

Поработаю техником на аэродроме, пока жду ответ из Красноярска, - сдержанно ответил сын.

А почему ты только в Красноярск-то написал?

Знаешь, пап, в центр я даже писать не буду: меня там с таким послужным списком не возьмут, - нехотя ответил Иван.

А что с послужным? – спросил Мишка.

Да я сам не знаю. Всё, что знал, я в анкете указал. Перерыл все документы- ничего не нашёл. Может, вы что-то от меня скрыли? - с сомнением спросил сын, глядя на отца.

А ты у бабы Веры поспрашивай, особенно про родственников, - крикнула из кухни мама.

На том и порешили.

Вернулась с учёбы Мишкина жена и, узнав, что плов готов, стала звать с улицы детей и всех кормить.

Ничего нового Иван у бабушки не узнал: все, кто уехал, жили в ГДР, социалистической стране, остальные - в Киргизии и Казахстане. Обо всех он написал в анкете. Что ещё могли про него узнать, он понятия не имел.

Иван работал на аэродроме, жил в гостинице, питался в ресторане аэропорта. Однажды, в обед, спускаясь со второго этажа, в зоне прилёта, он увидел знакомое лицо. Да это же Лида, его одноклассница. Он остановился и подождал её. Увидев улыбающегося Ивана, Лида засмеялась:

Не поверишь – я в самолёте сидела и думала о тебе. А ты вот он – тут, как тут.

А я знал, поэтому подгадал к твоему прилёту. Откуда ты, путешественница? – весело ответил Иван.

Одноклассники прошли в зал ожидания и уселись на скамью. Оказалось, что Лида прилетела из Москвы, живёт она в Новокузнецке, на Запсибе, работает преподавателем в техникуме. Теперь одна, как-то не сложилось у независимой подруги с личной жизнью.

Просидели незаметно целый час. Ивану нужно было на работу. Узнав, что он живёт здесь, в гостинице, Лида позвала его в гости, оставила телефон и адрес. Так и случилось, что два одиночества, знавшие друг друга с детства, стали жить вместе. Подруга занималась зимним туризмом, и Иван, быстро увлекающийся всем новым, тоже захотел побывать на Поднебесных Зубьях, тем более, что было, где остановиться: надо было доехать до Междуреченска, а там пересесть на другую электричку, уходящую утром, а сестра Лика с семьёй жила как раз в Междуреченске, и можно было переночевать у неё, а не на вокзале. Они приехали к Лике в общежитие, как снег на голову. Маленькая племянница сначала дичилась гостей, а потом пошла к Ивану и уже не отходила от него весь вечер. За ужином Лика с мужем рассказывали о своих походах в горы и сожалели, что на Зубьях так и не побывали. Ночевали туристы по-походному, расстелив спальные мешки на ковре.

Иван был в восторге от покорения вершин. Ему казалось, что оттуда можно взлететь и воспарить над заснеженными горами. После похода он особенно остро почувствовал, как ему не хватает полётов, как не хватает высоты. Работа на аэродроме показалась ему ещё более скучной и бессмысленной. Кроме того, добираться каждое утро почти час через весь город было, по его мнению, бездарной потерей времени. А ответ из Красноярска так и не приходил. Когда ему предложили работу инструктора- парашютиста в ДОСААФе, он сразу согласился. Всё-таки полёты, а потом он всегда любил прыжки с парашютом, да и работать приходилось близко, почти в черте города.

Родных Иван навещал нечасто, но однажды в один из его приездов бабушка Вера сообщила ему, что получила письмо от сестры и что, оказывается, фрунзенские родственники все уехали в западную Германию.

Куда-куда? А кто у тебя там, баб Вера? - с тревожным предчувствием спросил внук.

Там же Фанни живёт, так они же к ней и уехали. Эта та, которую в войну угнали, ещё когда в Харькове жила, а сыновья остались с Эммой. А девочкам Фанни-то бабушкой и приходится, - старательно объясняла та внуку.

А почему ты раньше нам не рассказывала про родственников на Западе? – сокрушённо спросил он.

Мы много вам не рассказывали, чтобы проблем не было.

Иван всё понял. Так вот что нарыли, оказывается, особисты. Он-то знал только о родственниках в восточной Германии, соцстране, а тут в капиталистической! Получается, что он скрыл информацию, скрыл намеренно, такое не прощается. Ещё удивительно, что его не списали сразу. Скорее всего, спасибо командиру эскадрильи. Тогда бы ему вообще заказаны были любые самолёты. Он был в таком состоянии, что взял сумку и, наскоро попрощавшись, никому ничего не объясняя, уехал на вокзал. Кое-как на проходящих автобусах Иван добрался до Новокузнецка. Лиде он тоже ничего не объяснял, однако он умел быстро приходить в себя. Он летал, прыгал с новичками с парашютом и ждал ответа из Красноярска. Наконец ответ пришёл.

Так решилась его судьба: ему предложили чехословацкий самолёт, Л-410, но ехать нужно было в Кызыл, в столицу Тувы. Самолёт был нового поколения, хороший, хоть и не такой большой, как ТУ-154, он знал этот самолёт и, конечно, не отказался. Кызыл находился южнее Красноярского края у истоков Енисея. Жил Иван первое время в общежитии, быстро познакомился с коллегами и оброс друзьями: так было всегда. Но главно: он опять летал, в его руках опять был штурвал, только под крылом не океан, а бескрайняя тайга, пересекаемая синими водами бурного Енисея. И естественно, что, любитель рисковать, он не мог не увлечься рафтингом, сплавом по порожистым истокам этой своенравной сибирской реки.

Постепенно Иван полюбил этот суровый край у истоков Енисея, где зимой морозы доходят до минус пятидесяти градусов, а летом жара до плюс пятидесяти. Полюбил его степные просторы, скалистые вершины, а по- весне свежий ветер, с одурманивающим запахом цветущей черёмухи и сирени.

Здесь у него были друзья, была любимая работа, не было только дома: общежитие — это ведь не дом. Он так привык жить один, что, казалось, у него никогда не будет семьи, тепла, такого же, как у его друзей. А ведь ему скоро сорок. От холостой жизни у него выработались два недостатка: он любил выпить, шумные застолья и до сих пор не научился стирать и гладить свои вещи. Носки просто выкидывал и покупал новые, а в других случаях он находил разные способы справиться с этой проблемой. Например, когда Иван приезжал домой, а в гостях у Кирочки была её подружка, он предлагал соревнования: кто лучше постирает его рубашки и лучше их погладит. Девчонки старались изо всех сил, а он хитро улыбался и шёл за шоколадками. Придирчивый судья, он внимательно проверял работу, но всегда побеждала дружба.

Однако хитрости хитростями, но пора было обзавестись хотя бы своим жильём. Начало девяностых. Не стало страны, которой Иван присягал на верность, и всё кругом казалось неопределённым, каким-то эфемерным и тревожным. Да, не позавидуешь военным. Может, и хорошо, что так сложилось в его жизни. Может, так и надо было, во всяком случае, это дало ему время определиться с новой жизнью в гражданской авиации. И нечего теперь метаться и рвать душу, пора уже как-то осесть. И почему бы не здесь.

Иван купил квартиру в Кызыле, однокомнатную, в обыкновенной панельной пятиэтажке, но ему она казалась большой и просторной. Он стоял возле окна, держа в руках ключи от своего первого собственного жилья. В душе у него были смешанные чувства, было непривычно и тревожно: похоже он, как самолёт, шёл на посадку. Однако, если подумать, у него наконец-то появился свой ангар. Он улыбнулся пришедшей на ум мысли, весело посмотрел вокруг себя: есть печка – это радовало, теперь надо обзавестись телевизором, диваном. Ну вот, пошли мещанские мысли. Он, как мог, навёл порядок в своём “ангаре” и отправился в магазин.

Женщина, с которой он сблизился к тому времени, помогла ему навести в его доме кое-какой уют: повесила весёленькие занавески, подобрала коврик возле дивана. Вскоре появился шкаф для вещей и всё остальное. Вот, казалось бы, женись и создавай семью, но он понимал, что с этой женщиной он не смог бы прожить всю жизнь, а неудачных экспериментов с женитьбой в его жизни и раньше было уже достаточно. И эта связь тоже распалась. Иван пришёл к выводу, что он не создан для семейной жизни и его удел всю жизнь быть холостяком. Но однажды… Хотя об этом по порядку.

Это произошло на картошке. В то время принято было по осени ездить в подшефный колхоз помогать в уборке урожая. Вот и этой осенью все работники авиаотряда поехали на помощь сельским труженикам. Собирать картошку здесь было очень легко: почва песчаная, рыхлая, корни чистые без налипшей на них грязи, и в сухую погоду дело спорилось быстро. Иван переговаривался с другом, когда услышал звонкий заливистый смех.

Разговор прервался, а потом он не мог вспомнить, про что они говорили, и пошутил на эту тему. Через некоторое время смех раздался снова. Он доносился с другого конца поля. Кто-то смеялся так легко и свободно, как могут смеяться только счастливые люди. Иван спросил друга Григория:

Кто это так весело смеётся?

А, так это Полина, наш бухгалтер, -прислушавшись, ответил тот. – А ты что, никогда её не видел?

Я никогда её не слышал, - задумчиво ответил Иван. – Да и в бухгалтерию я ещё пока не заходил.

Ну да, там она более серьёзная, там она не хохочет, иногда только улыбается. Да вот же она.

Справа от них, немного впереди, работали две женщины: одна из них, белокурая, с короткой стрижкой, весело смеялась, что-то рассказывая подруге. Полина была совсем не похожа на то, что он искал, но его почему-то, как магнит, притягивал её смех.

Как потом выяснилось, она жила с двумя детьми в большом частном доме, недалеко от Каа-Хема, притока Енисея, в одноимённом посёлке. Как-то так незаметно они потянулись друг к другу и после Нового года, где Полина познакомила его с родителями, которые жили на этой же улице, а Иван очаровал их своими песнями и шутками, было решено, что он переезжает к ней. Попытка не пытка, может что-то и получится. Он как-то сразу почувствовал, что это его женщина. У неё был удивительный характер, лёгкий и весёлый. Проблемы она встречала с улыбкой, превращая их во временное недоразумения. Ивану, с его сложным характером, тоже, как ни странно, с ней было легко. Он быстро очаровал детей Полины: двенадцатилетнюю Олю и восьмилетнего Сашу, которого он стал брать с собой на рыбалку. И вообще он очень часто разговаривал с ними, что-то интересное рассказывал им о походах в горы, о разных приключениях во время сплавов по порогам Енисея, много шутил, вот только о своей службе первое время вспоминал нехотя, пока ещё было больно.

Только немного позже сердце оттаяло, когда Иван предложил Полине выйти за него замуж. Они поженились, детям он дал свою фамилию и ни минуты не сомневался в правильности этого шага. Теперь у него была семья, где его ждала любимая женщина и дети, за судьбу которых он теперь отвечал. Иван даже купил Ниву, чтобы возить семью отдыхать на берег Каа-Хема. Но главное, от посёлка ему нужно было добираться до аэродрома гораздо дольше, чем от Кызыла, а с машиной можно было чувствовать себя свободным и независимым.

И о друзьях он не забывал: привычки холостой жизни, да и свойства его характера давали о себе знать, но Полина легко познакомилась с его друзьями и время от времени приглашала их в гости, тем более что на большом приусадебном участке было много работы для всех, особенно, когда надо было копать картошку. А после - жарко натопленная баня, с обливанием ледяной воды из Каа-Хема. Казалось бы, всё в жизни Ивана сложилось. На его Л-410 прилетали к нему родственники: брат Мишка, сестра Кирочка, а также тётка с дочерью- подростком, к которым он часто ездил в деревню под Новосибирском. Двоюродная сестра рассказывала: “ Ваня перед полётом заходил в салон самолёта, загорелый, красивый, в тёмно-синей форме с белоснежным воротником рубашки и с улыбкой приветствовал пассажиров:

Добрый день, уважаемые пассажиры! Как устроились? Все ли в добром здравии?

Мы с мамой сначала подумали, что это из-за нас он так себя ведёт, но пассажиры, многие из которых, вероятно, не раз уже летали этим самолётом, весело отвечали:

-Здравствуйте, Иван Фёдорович! Всё нормально, к полёту готовы!

Он шутил и уходил к себе в кабину, а я страшно гордилась своим двоюродным братом.”

Да, всё, казалось бы, складывалось в жизни Ивана хорошо: заботливая жена, дети, которых он искренне полюбил, друзья, любимая работа. Ничто не предвещало беды. Но счастья судьба подарила ему всего лишь три года.

Иван очень любил творчество Высоцкого и много лет соотносил свою жизнь с его, и не только потому, что любил его песни, а ещё и потому, что родился с ним в один день, двадцать пятого января. И когда Высоцкого не стало, он сказал своим друзьям, ещё там, в Хороле, что он проживёт столько же, сколько и этот великий актёр. Эта мысль никогда не оставляла его, даже тогда, когда всё в его жизни сложилось, как нельзя лучше, когда он почувствовал за спиной настоящие крылья, как чайка по имени Джонатан из рассказа Р.Баха, достигшая невероятной скорости и высоты.

Свой сорок третий день рождения Иван отмечал с семьёй и друзьями и, как всегда, затопили баню. Именно там его друг Григорий сделал ту злосчастную фотографию, на которой Иван с нарисованной на груди сажей цифрой сорок три, распаренный, улыбающийся, победно поднял кверху кулак, как будто он хотел этим сказать: «Я преодолел возраст Высоцкого, значит, будем жить.” Когда мать Полины за столом увидела это фото, сделанное на полароиде, она укоризненно сказала:

Зря ты это сделал, Ваня.

Почему это? – удивились его друзья.

Плохая примета – нельзя на себе рисовать свой возраст, а тем более делать снимки.

Мам, зачем ты нагнетаешь? Всё будет хорошо! Мы проживём долго и счастливо и умрём в один день. – заявила Полина и улыбнулась мужу, как всегда, умея разрядить обстановку.

Иван с благодарностью посмотрел на жену, он тоже перестал верить в роковые приметы.

Летом, в августе, у лётчиков сложилась традиция отмечать день ВВС, и эту традицию заложил, конечно, Иван, ведь, несмотря ни на что, он так и остался капитаном Военно- Воздушных Сил. Друзья собирались обычно на высоком берегу Каа-Хема исключительно мужской компанией, пили за здоровье друга и за ВВС. Так было и на этот раз. А надо заметить, что в этой реке очень холодная вода, если не сказать, ледяная. Погода девятнадцатого августа была жаркая, и друзья окунались в Каа-Хем , а некоторые даже ныряли, среди них, естественно, Иван. Ближе к вечеру стали собираться домой, Иван сказал: “Пойду-ка, я нырну в последний раз”, и прыгнул с высокого берега в бурные воды притока Енисея.

Когда все уже собрались, кто-то спросил, где Иван. Все побежали под откос, но Ивана у реки не было. И тут Гриша увидел его в воде. Все кинулись, чтобы помочь ему, но было уже поздно. Друзья пытались оживить безжизненное тело Ивана, но всё было напрасно. Он в последний раз взлетел и ласточкой нырнул в холодную воду Енисея, в которой отражалось синее небо, его небо, его стихия, где он чувствовал себя по-настоящему свободным.

Трудно рассказывать, как сообщили о трагедии Полине, матери Ивана, как приехали за телом Мишка и Кирочка. Везли его в том самом самолёте, на котором он совсем недавно с улыбкой приветствовал своих пассажиров, в его Л-410.

Иван возвращался домой, на свою родину, на Красную горку, где он сорок три года назад появился на свет, первый и любимый сын своих счастливых молодых родителей.

Эпилог

На местном кладбище стоит памятник из чёрного гранита, на нём гравировка – улыбающийся лётчик на фоне военного самолёта, такой молодой, счастливый и свободный. А рядом ещё один памятник: с эмалевой фотографии улыбается его мама. Нина Ивановна не смогла пережить потерю своего любимого сына, своего первенца, и всего через полгода ушла к нему.

Над могилой склонилась тонкая берёза, каждую весну распускающая свои нежные молодые листочки, которые шелестят на ветру, как будто шепчут о короткой и вечной жизни на земле и на небесах.

Лётчику, как и Чайке, всё-таки удалось расправить свои крылья, преодолеть земное притяжение и уйти в бесконечное, вечное небо, туда, в другие миры, где тоже можно летать. “А через мгновение тело Джонатана замерцало, перья его засияли, и он стал таять в воздухе” Р. Бах

94 views·2 shares

94 views