Еще раз о назначении костяных пластин из Шиловского курганного могильника

2018 Д.А. Сташенков.
Приводится по публикации: Вопросы археологии Поволжья. Выпуск 7 (стр. 189 - 195)

Раскопки Шиловского курганного могильника, проведенные экспедицией Самарского государственного университета у с. Шиловка в Сенгилеевском районе Ульяновской области в 1992 г., несомненно, явились самыми яркими в богатой открытиями и выразительными находками экспедиционной деятельности Ризы Салиховича Багаутдинова.

Еще до выхода в свет первой подробной публикации материалов могильника (Багаутдинов, Богачев, Зубов, 1998) наиболее яркие находки стали использоваться в различных публикациях. К настоящему времени вышли десятки статей, в которых анализируются комплексы шиловских курганов (Гавритухин, 2000; Плетнева, 1999; Комар, 2001, 2006; Сташенков, 2016; Флерова, 2001, и др.). Не будет преувеличением сказать, что без учета этих материалов невозможно написание серьезной обобщающей работы по археологии степной зоны Евразии хазарской эпохи. Но и среди ярких материалов из раскопок Шиловского курганного могильника выделяется своей уникальностью комплекс костяных пластин с сюжетными изображениями.

Пластины с гравированными изображениями, найденные при расчистке катакомбы погребения 2 кургана 1, с момента их первой публикации (Багаутдинов, Богачев, Зубов, 1998; Багаутдинов, Зубов, 1998; Багаутдинов, 1998) стали предметом особого пристального изучения российских и зарубежных специалистов. В первую очередь исследователи обращали внимание на сюжетные линии изображений, образы мифических и реальных существ, анализировали воинские сцены, находили параллели изображениям в эпосах тюркских народов, искали истоки художественных традиций, нашедших отражение в шиловских пластинах (Котов, 1999; Флерова, 2001а; Савинов, 2002; Сташенков, 2010; Фонякова, 2013; Лифанов, 2017, и др.).

Важно отметить, что и мифологические, и воинские сцены, изображенные на пластинах, связаны между собой сюжетно. По мнению Р.С. Багаутдинова и С.Э. Зубова, воинская их часть передает подробности какого-то реального похода, включавшего в себя сражения в поле, окружение, осаду крепости. Это могла быть закавказская война 626-630 гг., в которой участвовали воины Ирана, Византии и Западно-тюркского каганата. Тюркюты привлекли к участию в войне местные племенные объединения, в первую очередь савиров, хазар и барсилов. Такая трактовка позволила авторам первой публикации высказать предположение, что копейщики, изображенные на пластинах, – это иранские воины, а легковооруженные воины – представители союзных Византии войск западных тюрок (Багаутдинов, Зубов, 1998. С. 256).

Материалы из раскопок Шиловского курганного могильника хранятся в фондах Самарского областного историко-краеведческого музея им. П.В. Алабина (номер коллекции – СОИКМ КП-26136) и доступны для детального анализа.

В связи с особой значимостью рассматриваемого материала в настоящей публикации приводится детальное описание всех сохранившихся пластин и дается реконструкция их вероятного использования. Символика изображений и их искусствоведческая интерпретация в задачу данного исследования не входят.

Прежде всего необходимо отметить, что все без исключения пластины изготовлены из ребер крупного копытного. Роговые пластины в коллекции отсутствуют. От всего комплекса пластин сохранились четыре крупные пластины, часть из которых собрана из нескольких фрагментов, и два небольших фрагмента пластин.

Размеры: 22,0×3,0 см. СОИКМ им. П.В. Алабина. КП-26136/32

Пасти драконов открыты, из них вывалились переплетенные в схватке длинные языки с пламевидными окончаниями. На голове драконов показаны небольшие рога, края которых загнуты наружу. Выделены длинные приостренные уши. Туловища драконов закручены в двойную спираль. Хвост драконов завершается четырехлучевым окончанием. У драконов показаны только две передние лапы с длинными согнутыми пальцами с острыми когтями. Чешуя драконов показана только по контуру изображения поперечной штриховкой.

Рядом с драконами лицом друг к другу изображены два зайца с прижатыми ушами, наблюдающие за схваткой. Для крепления на основу на уже готовой пластине поверх изображения было просверлено отверстие диаметром 0,3 см. Один конец пластины обломан, второй край подтесан для соединения с утраченной пластиной. К одной из утраченных пластин относится фрагмент с гравированным изображением крыла дракона длиной 4,4 см и, шириной 1,6 см (КП-26136/37).

Размеры: 20,5×2,8 см. СОИКМ им. П.В. Алабина. КП-26136/33; КП-26136/35

Центральную часть композиции пластины выделить невозможно, так как пластины явно создавались для иллюстрации единой истории и изображения располагались по большому кругу. На данном фрагменте акцент сделан на изображении медведя, терзающего лежащую на земле лань. Правой передней лапой медведь притягивает к себе голову убитого животного. Медведь смотрит на стреляющего в него лучника. Лучник сидит на земле, поджав под себя ноги. На нем надета длинная, до колен, одежда типа халата, перетянутая в талии ремнем. Под халатом видна кольчуга, показанная косыми перекрещивающимися линиями, а также стоячий ворот нижней одежды – рубахи. У лучника длинные волосы, перехваченные узкой налобной повязкой. Тетиву, мастером не отмеченную, лучник натягивает левой рукой. Локоть левой руки прочерчен уже на следующей пластине, что свидетельствует о том, что все пластины гравировались одновременно, уже находясь на какой-то основе. Лук сильно изогнут, вероятно, он относится к типу сложносоставных луков. Стрела имеет плоский наконечник листовидной формы.

За спиной медведя изображено четыре взнузданных и оседланных коня, причем поводья показаны только у одного. По мнению авторов первой публикации, по экстерьеру изображенные на пластине лошади близки к среднеазиатским породам. «Это явно породистые лошади – «лучшие кони собственного седла» — с сухим поджарым туловищем, высоко поставленной шеей, средних размеров головой. Хвосты коней подвязаны в узел и, возможно, перетянуты тесьмой или лентой у основания, гривы коротко подстрижены» (Багаутдинов, Зубов, 1998. С. 255). По мнению этих же исследователей, седла можно отнести к типу жестких седел с деревянным арчаком крыловидной формы, высокой передней лукой и более низкой и округлой – задней. Под седлом показан потник прямоугольной формы. На коне с поводьями показаны подпруга и подхвостовой ремень. Кончики хвостов у всех лошадей закручены в узел.

Для крепления на основу на пластине было просверлено два отверстия диаметром 0,5 см. Один конец пластины обломан, второй край подтесан для соединения с пластиной, от которой сохранился фрагмент длиной 8,9 см и шириной 3,0 см с гравированным изображением двух всадников в ламилярных доспехах (1, 6. СОИКМ им. П.В. Алабина. КП-26136/35). Доспехи имели наплечники, закрывающие руки до локтя. Голову всадников покрывали шлемы сфероконической формы, шею защищала кольчужная сетка – бармица. Экстерьер и убранство коней аналогичны изображенным на вышеописанной пластине. Перед всадниками имелось изображение еще одной пары скачущих воинов, от которых сохранился небольшой фрагмент. Сохранившееся на пластине отверстие для крепления к основе имеет диаметр 0,3 см.

Размеры: 18,5×2,8 см. СОИКМ им. П.В. Алабина. КП-26136/34

Пластина обломана с двух сторон. На сохранившейся части изображен сидящий с подогнутыми ногами лучник, одетый в длинную, до колен, кольчугу. Поза и прическа лучника аналогичны изображенным на ранее описанной пластине (КП-26136/33). Копейщики в ламилярных доспехах имеют то же защитное вооружение, что и всадники на пластине (КП-26136/35).

Отдельно стоящий копейщик, направивший копье на целящегося в него лучника (от него сохранился только фрагмент), имеет панцирь иной конструкции. Его чешуйчатый доспех собран из широких коротких пластин с закругленными краями. Под панцирем показана нижняя одежда с узкими обшлагами. Все без исключения копья украшены одинаковыми двухчастными флажками, состоящими из узкой вертикально расположенной полосы и находящейся под узким наконечником длинной двухвостой полосы. Сохранившееся отверстие для крепления диаметром 0,3 см сделано поверх изображения правой руки лучника.

Размеры: 3,7×3,0 см. СОИКМ им. П.В. Алабина. КП-26136/36

Крепостная стена сложена из крупных каменных блоков. Головы воинов увенчаны шлемами сфероконической формы, украшенными плюмажами. Показаны также бармицы. Над крепостью развевается двухвостый флажок. Большая часть пластины не сохранилась – она была обломана по линии просверленного отверстия для крепления. Не сохранилась и другая пластина, продолжавшая изображение крепостной стены слева.

Изображения на пластинах относятся к различным сюжетным линиям, что необходимо учитывать при реконструкции первоначального расположения пластин на твердой основе.

Что это была за основа?

Традиционно шиловские пластины интерпретируются как обкладки луки седла. Этой точки зрения придерживались авторы первых публикаций Р.С. Багаутдинов, С.Э. Зубов, А.В. Богачев, такие авторитетные исследователи, как П.П. Азбелев, А.В. Комар, С.А. Плетнева, Д.Г. Савинов, В.Е. Флерова, Н.А. Фонякова и др.

Однако при внимательном рассмотрении очевидно, что все без исключения пластины имеют практически одинаковую ширину – от 2,8 см до 3 см, без каких-либо выступов и расширений, что принципиально отличает их от имеющихся образцов раннесредневековых седельных накладок (см., напр., схему развития седельного декора, составленную П.П. Азбелевым – рис. 2).

Более того, все сохранившиеся фрагменты шиловских пластин имеют одинаковый изгиб, судя по величине которого они располагались по окружности диаметром около 80 см. Предположить, что такой размер могли иметь детали седла, невозможно.

Необходимо искать иное объяснение функционального их назначения, с учетом того, что мастер тщательно прорабатывал мелкие детали изображения, различимые только при близком рассмотрении.

Можно сделать несколько предположений. Например, пластинами могло быть украшено, например, крупное декоративное блюдо, использовавшееся на пирах. Во время пиршества гости, располагавшиеся вокруг блюда, могли спокойно рассматривать изображения и обсуждать их.

Круглые щиты близкого времени и подобных размеров известны в археологических материалах. В частности, с территории Согда происходит деревянный щит, найденный при раскопках на горе Муг (Распопова, 1973). Щит имел округлую форму, диаметр его – 61 см. (Сохранилась средняя часть щита шириной 23 см). Щит был составлен из дощечек шириной около 9 см. С обеих сторон щит оклеен тонким пергаментом. Внешняя сторона щита была украшена изображением всадника (рис. 3).

По краю имелась металлическая оковка шириной не менее 1,1 см, для которой по краю щита в деревянной части сделана выемка глубиной 0,2 см. Нужно отметить, что для такого богато украшенного щита в качестве внешнего бордюра можно было использовать и костяные пластины.

Еще один деревянный щит, диаметром 78 см, обнаружен в тюркском захоронении VIII-IX вв. кургана 1 группы V могильника Аймырлыг 3 на Алтае (Овчинникова, 1982). Изготовлен он из пяти досок, каждая шириной 15-18 см, толщиной не более 1 см (рис. 4).

С внутренней стороны доски соединялись поперечной деревянной перекладиной. Б.Б. Овчинникова считала, что щит служил для защиты от стрел. Отсутствие умбона дало ей основание предположить, что древние тюрки, возможно, не пользовались щитом в поединке с рубящим оружием, ибо вряд ли такой щит мог противостоять удару сабли или палаша (Овчинникова, 1982. С. 216-217).

Таким образом, приведенные примеры являются косвенным аргументом в пользу возможного наличия у человека, захороненного в погребении 2 кургана 1 Шиловского могильника, круглого щита с деревянной основой, диаметр которого мог быть около 80 см. Вероятная реконструкция расположения пластин на щите приведена на рис. 5.

Вместе с тем, учитывая несомненную связь части предметов из погребения с территорией Византийской империи (серьги, элементы ременной гарнитуры), стоит поискать аналогии таким щитам и среди ранневизантийских древностей. Пока мы располагаем позднеантичными и средневековыми изображениями позднеримских и византийских воинов, которые пользовались круглыми щитами близкого размера, украшенными по краям узкой полосой накладного декора.

Известны и археологические находки таких щитов. В частности, хорошо сохранившиеся деревянные расписные щиты римского образца диаметром около 1 м, относящиеся к III в., найдены при раскопках в Дура-Европос.

Преимущественно по изобразительным источникам известны круглые византийские щиты X-XI вв.

Вполне возможно, существуют и свидетельства наличия подобных щитов у воинов Империи на рубеже VII-VIII вв., которые пока неизвестны автору. Их выявление будет дополнительным аргументом в пользу предположения о возможности наличия в рассматриваемом погребении Шиловского курганного могильника богато декорированного парадного щита.

Принятие версии о предназначении шиловских пластин как декоративного элемента, украшавшего некую округлую поверхность с твердой основой (щит или какой-то иной округлый предмет диаметром около 80 см), подразумевает, что полностью восстановить сюжетную линию изображений на шиловских пластинах не удастся – сохранилось не более 25% от первоначального декора. Остается только предполагать, что могло быть изображено на утраченных пластинах…

ЛИТЕРАТУРА

Азбелев П.П. К истории седельного декора // Древности Сибири и Центральной Азии. №3 (15). Горно-Алтайск, 2010. С . 75-91.
Багаутдинов Р.С. Вопросы интерпретации резных изображений на шиловских костяных пластинах // Международная конференция по первобытному искусству. Тез. докладов. Кемерово, 1998. С. 85-86.
Багаутдинов Р.С., Зубов С.Э. Воинский комплекс шиловских костяных пластин // Военная археология. Оружие и военное дело в исторической и социальной перспективе. СПб., 1998. С . 253-256.
Багаутдинов Р.С., Богачев А.В., Зубов С.Э. Праболгары на Средней Волге. У истоков истории татар Волго-Камья. Самара, 1998. С . 183-190. Табл. V-XIII.
Гавритухин И.О. К дискуссии о хронологии раннесредневековых древностей Поволжья // Культуры степей Евразии второй половины I тысячелетия н.э. (из истории костюма). Самара, 2000. С . 25-32.
Живопись древнего Пянджикента. М.: Изд-во АН СССР, 1954 . 260 с.
Комар А.В. К вопросу о дате и этнокультурной принадлежности Шиловских курганов // Степи Европы в эпоху средневековья. Т. 2. Хазарское время. Донецк: Изд-во ДонНУ, 2001. С . 11-44.
Комар А.В. Перещепинский комплекс в контексте основных проблем истории и культуры кочевников Восточной Европы VII - нач. VIII в. // Степи Европы в эпоху средневековья. Т. 5. Хазарское время. Донецк: Изд-во ДонНУ, 2006. С. 7-244.
Котов В.Г. Об одной археологической иллюстрации к башкирскому эпосу «Алдар и Зухра» // STRATUM plus . 1999. №5. С . 431-445.
Лифанов Н.А. О происхождении образа драконов на пластине из Шиловского могильника // Поволжская археология. №2 (20). Казань, 2017. С. 91-107.
Овчинникова В.В. Погребение древнетюркского воина в Центральной Туве // Советская археология. №3. М., 1982. С. 210-218.
Плетнева С.А. Очерки хазарской археологии. М. - Иерусалим: Изд-во «Мосты культуры», 1999. С . 201-203. Рис . 119.
Распопова В.И. Щит с горы Муг // КСИА. Вып. 136. М., 1973. С . 124-129.
Савинов Д.Г. Восточные мотивы в изображениях Шиловских пластин (к истории формирования древнетюркской изобразительной традиции) // Первобытная археология. Человек и искусство. Сборник научных трудов, посвященный 70-летию Я.А. Шера / Науч. ред. В.В. Бобров. Новосибирск, 2002. С . 182-187.
Сташенков Д.А. Еще раз об образе дракона в искусстве средневекового населения Поволжья // Ювелирное искусство и материальная культура. СПб., 2010. С . 82-84.
Сташенков Д.А. Каталожное описание предметов из Шиловского могильника // Путешествие Ибн Фадлана: Волжский путь от Багдада до Булгара. Каталог выставки. М.: Издательский дом Марджани, 2016. С . 236-247.
Флерова В.Е. Подкурганные погребения восточноевропейских степей и пути сложения культуры Хазарии // Степи Европы в эпоху средневековья. Т. 2. Хазарское время. Донецк: Изд-во ДонНУ, 2001. С . 163-190.
Флерова В.Е. Согдийское ремесло и кочевники VII-VIII веков: О происхождении накладок седла из Шиловского кургана // Археология Восточноевропейской лесостепи. Вып. 15. Средневековые древности Евразийских степей. Воронеж, 2001а. С . 82- 85.
Фонякова (Чувило) Н.А. Загадки шиловских пластин // Филология и культура. Philology and culture. Казань, 2013. №1 (31). С. 203-208.