Дьёрдь Лукач — великий марксист?

В этой статье мы проанализируем, насколько правомерно считать Лукача выдающимся марксистским теоретиком, изучив его идеи, биографию, влияние, кто восхищается им и противоречия.

Нестор Коан как популяризатор такого исторического антилениниста, как Дьёрдь Лукач

Нестор Коан - троцкист, пользующийся заметным влиянием в Аргентине, Венесуэле и, прежде всего, на троцкизированной Кубе. Он известен своими постоянными восхвалениями Боливара, Троцкого, Гевары, Кастро и любых других фигур, которые радуют глаз сегодняшних социалистов XXI века и других современных оппортунистов. Но, конечно, Коан также любит восхвалять философа Лукача, особенно за его борьбу за переоценку гегельянства в «сталинские времена»:

«Со всеми этими подготовительными работами Лукач написал в Москве «Молодой Гегель и проблемы капиталистического общества» в Москве. Он закончил её в 1938 году и представил в качестве докторской диссертации в декабре 1942 года. Хотя Лукачу удалось добиться докторской степени - он получил её в августе 1943 года, - работа была встречена молчанием, что свидетельствовало о явном неодобрении официальных властей. "Молодой Гегель" не был опубликован в Советском Союзе. Это ранило его до глубины души. Но он ничего не мог с этим поделать. Его книга появилась только в 1948 году в Вене/Цюрихе и 6 лет спустя, в 1954 году, в Восточной Германии. Официальное молчание и непубликация в СССР были не случайны. Хотя он закончил работу над книгой в 1938 году, ему пришлось ждать целое десятилетие, чтобы она увидела свет. Однако, несмотря на его «самокритику», Советы не доверяли ему». (Нестор Коан; В джунглях. Неизвестные труды Че Гевары. О книге «Боливийские лекции», 2011)

Мы не будем слишком долго объяснять абсолютно все исторические колебания влево и вправо от Лукача, так как это бы превысило все лимиты по символам в статье, равно как и не можем слишком долго останавливаться на событиях, которые здесь упоминаются. Мы просто ограничимся тем, что Коан рассказывает нам, что Лукач был интеллектуалом, которого в Советском Союзе широко критиковали за его работы, за что он был маргинализирован, или даже что его работы не публиковались, что вполне нормально, из-за теорий, которые он писал. Ни пролетарскому государству, ни коммунистическим партиям мира незачем тратить ни копейки на продвижение произведений, которые не стоят затрат на их производство, потому что они им чужды. И это то, что самые индивидуалистичные партийные и беспартийные интеллектуалы так и не смогли понять: революционное правительство или коммунистическая партия, борющаяся против национального и международного капитала, существует не для того, чтобы покровительствовать и финансировать свои теоретические исследования, а для того, чтобы вносить вклад в дело народа, в его повседневную борьбу. Это приобретает ещё большее значение, когда мы говорим о творческих личностях, таких как музыканты, поэты, художники и т.д., которые, как правило, легко уходят в сторону, обсуждая личные темы, рассказывая нам о своих чувствах и различных интеллектуальных делах, которые зачастую чужды обществу в целом и рабочему классу в частности.

Фактически Лукач - это классический автор-ревизионист, который, выпустив свои работы, подвергся лавинообразной критике со стороны своих национальных и международных товарищей, перед лицом которых, будучи достаточно слабовольным, чтобы твёрдо держать свои мысли, он запаниковал и решил заняться самокритикой, обещая в циничной манере не повторять подобных ошибок.

Но Лукач не всегда был правым, он, как и многие другие известные правые ревизионисты, например Бухарин, в ранние годы был теоретиком с явными чертами троцкистского и люксембургского ультралевого движения - течения, которое, напомним, имеет концепции как справа, так и слева, от социал-демократических до анархистских в противовес марксизму-ленинизму. В качестве примера посмотрим, что говорил Лукач:

«Наш журнал задавался целью способствовать мессианскому сектантству тем, что во всех вопросах он разрабатывал ультрарадикальные методы, что в каждой области он провозглашал тотальный разрыв со всеми рожденными буржуазным миром институтами, формами жизни и т. д. Благодаря этому надлежало получить более высокое развитие не фальсифицированному классовому сознанию авангарда, коммунистических партий, коммунистических молодежных организаций. Моя полемическая статья, направленная против участия в буржуазных парламентах, была типичным примером этой тенденции. (…) Стало быть, не удивительно, что при подобных обстоятельствах возник журнал «Коммунизм», который на некоторое время стал главным органом ультралевых течений в III Интернационале. Наряду с австрийскими коммунистами, венгерскими и польскими эмигрантами, которые образовали внутренний штаб и круг постоянных сотрудников журнала, его устремлениям симпатизировали итальянские ультралевые, как, например, Бордига, Террачини, голландские — Паннекук и Роланд Хольст, и т. п. (…) Как член внутреннего коллектива журнала «Коммунизм», я живо принимал участие в разработке «левой» политическо-теоретической линии. Она основывалась на тогда еще весьма живучей вере, что великая революционная волна, которая в короткий срок приведет к социализму весь мир, по крайней мере всю Европу». (Георг Лукач; Введение к переизданию книги «История и классовое сознание», 1967).

Подобный идеализм-романтизм делал совершенно очевидным, что такие венгерские деятели, как Лукач, не способны добиться того лидерства и убеждения рабочих, той революции, о которой они так много говорили:

«Критику — и самую резкую, беспощадную, непримиримую критику — следует направлять не против парламентаризма или парламентской деятельности, а против тех вождей, которые не умеют — и еще более тех, кои не хотят — использовать парламентских выборов и парламентской трибуны по-революционному, по-коммунистически. Только такая критика, соединенная, конечно, с изгнанием вождей негодных и с заменой их пригодными, — будет полезной и плодотворной революционной работой, воспитывающей одновременно и «вождей», чтобы они были достойны рабочего класса и трудящихся масс, — и массы, чтобы они научились разбираться правильно в политическом положении и понимать нередко очень сложные и запутанные задачи, которые из этого положения вытекают». (Владимир Ильич Ленин; Детская болезнь «левизны» в коммунизме, 1920)

В ранних работах Лукача также прослеживается рука Розы Люксембург:

«Именно Роза Люксембург в своей, к величайшему ущербу для революционного движения еще недостаточно известной и оцененной, классической книге «Накопление капитала» создала теоретическую основу для познания объективно-революционной сути ситуации». (Георг Лукач; «История и классовое сознание», 1967).

Дополнение люксембургских идей о накоплении капитала, призванное преодолеть «неполноту» схем Маркса, окажет решающее влияние на развитие его теорий в последующие годы:

«Капитал» казался Розе « неполным», «трухой»; в нём были «дыры», которые нужно было заполнить. Маркс «представлял процесс накопления капитала в обществе, состоящем только из капиталистов и рабочих»; в своей системе он «обошёл внешнюю торговлю» таким образом, что реализовать прибавочную стоимость в его системе вне двух существующих социальных классов «и необходимо, и в то же время невозможно». По Марксу, накопление капитала «попало в порочный круг»; его работа содержит «очевидные противоречия», которые она поставила себе целью преодолеть». (Пол Маттик; Люксембург против Ленина, 1935)

В основном все ревизионисты на протяжении всей истории заявляли, что Маркс, Энгельс и Ленин не только допускали определённые ошибки или просчёты, а самые смелые из них прямо дискредитировали всю их центральную мысль. Корейские ревизионисты или «чучхе» заявляют:

«В начале учёбы в университете товарищ Ким Чен Ир глубоко изучил многие произведения классиков, в том числе „Манифест Коммунистической партии“, „Капитал“, „Империализм, как высшая стадия капитализма“ и „Государство и революция“, и на полях каждой прочитанной страницы записывал свои мнения, такие как „теория не подходит для нашего времени“ и „просто описывает обстановку, не развивая её дальше“. (Трудовая партия Кореи; Краткая история Ким Чен Ира, 1997).

Можно было бы привести и другие примеры, но, как видно, весь ревизионизм идёт по одному и тому же пути, чтобы опровергнуть марксизм, к какой бы ветви он ни принадлежал. Либо клеймя прежние теории как действительные, но теперь бесполезные, но не демонстрируя убедительной аргументации новых положений, либо прямо клеймя прежние положения как ошибочные и представляя новые подходы как исправление этих ошибок.

Призывы к объединению всех «коммунистических течений» — это проявление оппортунизма в его худшем виде. Существует лишь одно течение — марксизм-ленинизм, который также известен как коммунизм или научный социализм. Его теория и практика ясно определяют, кто является частью этого течения, а кто нет, какие принципы и аксиомы составляют его доктрину, а какие нет.

Иногда люди не могут найти в марксистско-ленинской теории образец для решения конкретной задачи и не знают, как его применить, используя инструменты, которые предоставляет диалектико-материалистический принцип. В таких случаях ошибки, возникающие из-за экстраординарных ситуаций, могут быть простительными. Диалектика явлений ставит нас перед новыми вызовами, и мы всегда будем сталкиваться с новыми, порой невообразимыми трудностями.

Однако гораздо более серьёзной ошибкой является сознательное теоретизирование, нарушающее известные аксиомы без предоставления доказательств того, почему это делается. Ещё более непростительно, когда это сопровождается утверждением, что новая «неотеория» лучше и превосходит любое изложение марксизма-ленинизма по данному вопросу.

В частности, идеи Люксембург об империализме и «неизбежном крахе капитализма» были теорией, основанной на предположении, что капитализм развитых стран перестанет быть жизнеспособным, когда он накопит ресурсы докапиталистических стран, - теория, очень популярная в те годы. Для венгерского писателя Лукача эта теория была гениальной, поскольку она «вселяла в рабочего оптимизм» в отношении его ближайшего будущего (sic):

«Сомнение в возможности накопления у Розы Люксембург сбрасывает с себя свою абсолютистскую форму. Оно становится историческим вопросом об условиях накопления и тем самым порождает уверенность, что безграничное накопление является невозможным. Накопление становится диалектическим в силу того, что оно рассматривается в своем совокупном общественном окружении. Оно вырастает в диалектику всей капиталистической системы. «В тот момент, — отмечает Роза Люксембург, — когда Марксова схема расширенного воспроизводства отвечает действительности, она указывает исход, историческую границу движения накопления, стало быть, — конец капиталистического производства. Невозможность накопления равносильна для капитализма невозможности дальнейшего развертывания производительных сил и, следовательно, — объективной исторической необходимости гибели капитализма. Отсюда проистекает противоречивое движение на последней, империалистической стадии капитализма, представляющей собой завершающий период на историческом пути капитала» (Роза Люксембург; Накопление капитала, 1913). Как только сомнение перерастает в диалектическую уверенность, оно не оставляет и следа от всего мещански-реакционного наследства, полученного от прошлого: оно становится оптимизмом, теоретической уверенностью в грядущей социальной революции». (Георг Лукач; «История и классовое сознание», 1967).

Теория «краха» капиталистической системы строилась таким образом, что как только докапиталистический мир будет разделён между развитыми империалистическими капиталистическими державами, они впадут в кризис, поскольку после того, как эти докапиталистические зоны будут захвачены и эксплуатируемы, в империалистических странах не сможет поддерживаться норма сверхприбыли.

«Прибавочная стоимость и соответствующая ей часть капиталистической массы продуктов никак не могут быть реализованы в пределах капиталистических кругов и что они должны непременно искать покупателей вне этих кругов — в некапиталистически производящих общественных слоях и формах». (Роза Люксембург; Накопление капитала, 1913)

В отличие от того, что предполагала Люксембург, раздел рынков всегда был способен изменить свою форму, как после окончания колониального раздела, так и с феноменом неоколониализма, когда зоны влияния вновь и вновь разделяются мирными или насильственными способами. Но самое главное, что следует подчеркнуть, - это то, что, как мы видим сегодня, империализм стремится извлечь прибавочную стоимость как через экспорт товаров - через внешнюю торговлю - так и через капитал - через капиталовложения - не только в «докапиталистических зонах», но и в капиталистических зонах, которые в равной или большей степени развиты, чем страна происхождения: поиск того, с какой страной торговать или в какую страну инвестировать - что часто имеет первостепенное значение на империалистической стадии страны - напрямую связан с возможностями, которые предоставляет место назначения в качестве гарантии, для чего опять же встают такие вопросы, как платёжеспособность валюты, законы, внешняя политика страны, уровень долга и т.д. , Так что уровень развития производительных сил - будь то зарождающийся капитализм или империалистическая страна в фазе высоких монополий - часто оказывается вторичным.

На самом деле, капитализм переживает кризис, когда он не может поддерживать норму прибыли, а не сверхприбыль. Как отмечал Ленин, империалистическая экспансия служит не столько для получения сверхприбыли, сколько для увеличения общей массы прибыли. Если сверхприбыль не реализуется, это может привести к кризису в капиталистической среде в зависимости от других факторов, таких как усиление конкуренции из-за более высокой нормы прибыли. Однако это не является обязательным условием для возникновения кризиса как такового. Эти ошибки, основанные на простых экономических силлогизмах типа: если конкурент зарабатывает больше меня в этом месте, то я зарабатываю меньше, поэтому вступаю в кризис, отвечают метафизической логике, которая не учитывает другие факторы экономики.

Ленин указывал, что кризисы капитализма возникают не только в связи с неполучением прибавочной стоимости, но и в силу различных внутренних причин гораздо более сложного характера:

«Гг. В. В. и Н. —он воображали, что они глубоко оценивали противоречия капитализма, указывая на затруднения по реализации сверхстоимости. На самом же деле они оценивали противоречия капитализма крайне поверхностно, ибо если говорить о «затруднениях» реализации, о возникающих отсюда кризисах и проч., то должно признать, что эти «затруднения» не только возможны, но и необходимы по отношению ко всем частям капиталистическою продукта, а отнюдь не по отношению к одной сверхстоимости. Затруднения этого рода, зависящие от непропорциональности распределения различных отраслей производства, постоянно возникают не только при реализации сверхстоимости, но и при реализации переменного и постоянного капитала; не только при реализации продукта в предметах потребления, но также и в средствах производства. Без этого рода «затруднений» и кризисов вообще не может существовать капиталистическое производство, производство обособленных производителей на не известный им мировой рынок». (Владимир Ильич Ленин; Развитие капитализма в России, 1908)

Следует также отметить, что даже во время крупных кризисов капиталистическая система имеет «аварийные механизмы», такие как фискальные корректировки, взыскание или пересмотр долгов, войны или массовая безработица.

Правда в том, что у капитализма действительно есть «выход» из кризисов, как мы уже говорили, как мы видели исторически в последних капиталистических кризисах: спасение частных банков государственными деньгами, увеличение продолжительности рабочего дня и повышение налогов для рабочих, повышение гибкости трудовых контрактов ради лёгкого увольнения и удешевления пособий, сокращение расходов на чувствительные для рабочих общественные сферы - здравоохранение, образование, получение новых кредитов и изменение условий существующих долгов, девальвация валюты, поиск новых рынков - даже ценой начала войны - и многие, многие другие переменные, зависящие от типа страны и места возникновения дефицита, с которым нужно бороться. Рецепты правых и левых не изменят неотъемлемого элемента, дающего свет кризисам: частной собственности и фундаментальных экономических законов капитализма, таких как закон стоимости, известный в народе как закон спроса и предложения. Конечно, в кризисах часть производительных сил уничтожается, капитализм не «рушится», теория «краха капитализма», как было показано, явно ложна, и именно то, чему она способствует, - это разжигание стихийности, вера в то, что капитализм одной ногой в могиле и пролетариату остаётся только ждать, когда «спелое яблоко упадёт ему в руки».

Теория накопления капитала Люксембург была также неразрывно связана с идеей о том, что слаборазвитые страны не могут играть революционной роли на империалистической арене и что угнетённым народам суждено быть ассимилированными более развитыми в экономическом и культурном отношении империалистическими народами. Поэтому не может быть больше прогрессивной национально-освободительной борьбы; острая борьба Ленина с Люксембург по этому вопросу имела решающее значение для коммунистического движения последующих лет. Ленин оказался прав, и национально-освободительная борьба действительно имела место и действительно углубила кризис империализма в смысле сокращения или полной потери рынков, обострения международного разделения труда, а также траты огромного количества политических, экономических, военных и культурных ресурсов на поддержание своего колониального или неоколониального влияния.

Пока уровень сознания и организованности рабочего класса низок, эти меры будут легко применимы к буржуазии. Будущие кризисы, которые ожидают без сильной марксистско-ленинской партии и без влияния на массовые организации, не будут предполагать революции, и даже не удастся избежать наступления капитала, который попытается переложить кризис на плечи рабочих. Это не потому, что мы пессимисты, а потому, что неорганизованные рабочие не имеют возможности ни защищаться, ни эффективно атаковать. Поэтому эти кризисы всегда будут болезненными для них, и в любом случае они будут эксплуатироваться различными буржуазными слоями вне пролетариата в их конкретной борьбе за власть против правительственной буржуазии.

Настоящие марксисты-ленинцы всегда провозглашали, что кризисы являются объективным фактором, но без субъективного фактора социалистическая революция и конец капитализма невозможны:

«Марксисты-ленинцы ведут борьбу по этому вопросу в двух направлениях: с одной стороны, против современных ревизионистов, а с другой - против «левых» тенденций и их представителей, которые переоценивают роль «субъективной активности» в преобразовании действительности, абсолютизируют эту роль и отрицают роль объективных условий и реальных возможностей обстановки. Они категорически считают, что только при наличии воли революционеров к действию и их решимости в борьбе, независимо от обстоятельств и состояния их представителей, может быть достигнута победа. Что даже если революционной ситуации не существует, она может и должна быть искусственно создана ими с помощью «действий» боевой группы, состоящей из смелых, вооруженных и решительных людей. Это, по сути, теория героев, которая отрицает роль масс как творцов истории. Революционер - человек действия, он не ждёт наступления «великого дня» революции, а непрерывно работает над подготовкой к нему. Однако направление и формы его деятельности всегда должны соответствовать объективным условиям, быть в рамках реальной обстановки. Преобразование, не соответствующее объективной действительности и сознанию масс, осуществить невозможно. Эти задачи могут быть успешно решены только в том случае, если они отвечают требованиям исторического развития каждой страны, уровню сознательности и организованности масс. В противном случае революционный авангард оказывается оторванным от масс и скатывается в авантюризм. (...) Необходимо, чтобы большинство рабочих понимало необходимость перемен и было готово встать и предпринять революционные массовые действия, необходимо, чтобы коммунистическая партия имела твёрдую поддержку рабочего класса и трудящихся масс и чтобы другие слои рабочих классов, не придерживающиеся линии партии, заняли позицию по крайней мере нейтралитета». (Фото Чами; «Объективные и субъективные факторы революции», 1973)

Именно испанскому марксисту-ленинцу Хосе Диасу пришлось противостоять этим оптимистическим и нереалистическим тезисам в Испании, которые предсказывали скорый конец правительства из-за его коррупции, экономической неэффективности и репрессивных антинародных мер; учил, что партия всегда должна руководить борьбой от повседневной до самой важной, чтобы поднять идеологический уровень населения, объяснить причину явлений, чтобы они стали осознанными, а когда трудящиеся станут осознанными, организовать и возглавить их борьбу, чтобы эффективно использовать их силы для свержения этого гнусного правительства:

«Товарищи, мы должны спросить себя, почему такие непопулярные правительства, как то, при котором мы находимся, представляющие меньшинство страны, остаются у власти вопреки воле подавляющего большинства народа. И, естественно, мы должны повторить, что правительство, каким бы гнилым оно ни было, не падает само по себе. Его нужно подтолкнуть, чтобы оно упало, и подтолкнуть так, чтобы оно больше не смогло подняться». (Хосе Диас: Седьмой конгресс Коминтерна указывает путь; речь, произнесённая в Мадриде, 3 ноября 1935 года).

Возвращаясь к основной теме: восхищение Лукача Люксембург было не только экономическим, но и организационным. Восхваляя антибольшевистские работы Люксембург о русской революции, Лукач выступал за уничтожение всего большевизма как такового:

«На этот раз имелось в виду поколебать уже не только авторитет КПГ, доверие к политике II Интернационала, а и теоретические основы большевистской организации и тактики. Высокий авторитет Розы Люксембург ставился на службу этому делу. Из ее наследия предполагалось почерпнуть теорию ликвидации III Интернационала и его секций». (Георг Лукач; «История и классовое сознание», 1923).

Само собой разумеется, что Лукач находился в прямом конфликте с ленинизмом, и при этом он опирался на наиболее неприемлемые меньшевистские или анархистские идеи Розы Люксембург. Несомненно, как и другие революционные деятели левого крыла немецкой социал-демократической партии, Люксембург имела большие заслуги в своей политической карьере, на что указывали Ленин или Сталин, но не стоит отрицать её ошибки, а тем более возводить их в статус, которого они не заслуживали:

«Конечно, у левых в Германии были не только серьезные ошибки. Они имеют за собой также большие и серьезные революционные дела. Я имею в виду целый ряд их заслуг и революционных выступлений по вопросам внутренней политики и, в частности, избирательной борьбы, по вопросам парламентской и внепарламентской борьбы, об общей забастовке, о войне, о революции 1905 года в России и т.д. Именно поэтому и считались с ними большевики, как с левыми, и поддерживали их, толкали их вперед. Но это не уничтожает и не может уничтожить того факта, что левые социал-демократы в Германии вместе с тем имели за собой целый ряд серьезнейших политических и теоретических ошибок, что они не освободились еще от меньшевистского груза и нуждались ввиду этого в серьезнейшей критике со стороны большевиков». (Иосиф Виссарионович Сталин; О некоторых вопросах истории большевизма, 1931).

Среди идей и идеологических ошибок Розы Люксембург мы находим как правые, так и левые ошибки, среди которых выделяются следующие:

• 1) Идея о том, что капиталистическое общество может решить проблему накопления капитала только путём экспансии в докапиталистические экономики, и что когда эти области будут поглощены, капитализм рухнет как карточный домик.
• 2) Идея о том, что на империалистической стадии капитализма не может быть национально-освободительных войн, так как это, помимо прочего, будет пособничеством национальным буржуазиям и созданием беспорядков среди революционных масс, что противоречит ленинскому праву на самоопределение.
• 3) Идея - в том же ключе - о том, что право на самоопределение является контрреволюционным, и критика большевиков за его осуществление.
• 4) Недоверие к крестьянству, подобно Троцкому, полагая, что рано или поздно оно окажется противником социализма, а значит, будет бороться против пролетариата, пытаясь свергнуть диктатуру пролетариата, отрицая ленинскую теорию союза рабочего и крестьянина и возвращаясь к идее, что революция возможна только в странах с высокой концентрацией и численностью пролетариев.
• 5) Утверждение - в соответствии с их анти-этапизмом - о том, что большевики ошиблись, изъяв землю у помещиков и немедленно раздав её бедным крестьянам, так как раздача земли «контрреволюционному» крестьянству заставит крестьянство защищать свои наделы, заставит крестьянство защищать свои новые наделы и будет пытаться нападать и даже свергать пролетарскую власть, когда коммунисты попытаются провести коллективизацию, даже описывая этих крестьян как социальный слой, гораздо более сильный и опасный враг социализма, чем бывшие помещики.
• 6) Убеждение, что Брест- Литовский мирный договор 1918 года «был не чем иным, как капитуляцией русского революционного пролетариата перед германским империализмом».
• 7) Идея о том, что стихийная массовая забастовка является решающей формой революционной борьбы рабочего класса, что именно она является определяющим условием массового движения.
• 8) Против ленинского демократического централизма, описывая его как бюрократический жупел, вырождающий партийную структуру, как бланкистский и ультрацентралистский метод, пропагандируя вместо этого партийный автономизм, против которого так боролся Ленин.
• 9) Отрицание возможности построения социализма в одной стране, которую защищал Ленин, отстаивая меньшевистско-троцкистский тезис о перманентной революции, заимствованный у немецкого социал-демократа Парвуса, считая, что строительство в одной стране и особенно в России невозможно без помощи победоносной революции в развитых странах.
• 10) Либеральное мышление о праве на свободу печати и свободу слова для всех самозваных «марксистских» или «социалистических» течений. Осуждение большевистской политики, лишавшей этого права такие группы, как меньшевики, социалисты-революционеры, анархисты и т. д., которые до, во время и после Гражданской войны в России 1917-1923 гг. выступали на стороне буржуазии - иногда с помощью иностранных держав.
• 11) Убеждение, что большевики не осуществляли диктатуру пролетариата, а свели её к «диктатуре начальников», игнорируя ленинский принцип, что диктатура пролетариата осуществляется партией рабочего класса - которая сосредоточивает в себе наиболее передовые элементы этого класса - и которая управляет через Советы, а не в ущерб им».

Из-за многочисленных правых и левых уклонов от марксизма, которые Лукач пропагандировал в политике и культуре, его положение в венгерских и советских коммунистических кругах стало становиться для него неудобным, за что в 1929 году он выступил с самокритикой. Спустя годы он признался, что его самокритика в то время была притворной и что вместо неё он развязал сознательное выкапывание почвы для дальнейшего продвижения своих тезисов, что свидетельствует о явной антипартийной позиции. Чистый троцкизм!

«Я отказался от дальнейшей борьбы, зная о влиятельности Куна в Коминтерне, и опубликовал «самокритику». Хотя я и был уже тогда крепко убежден в правильности моей точки зрения. (…) О том, насколько не всерьез относился я к этой самокритике, свидетельствует факт, что поворот в фундаментальной установке, который лежал в основе тезисов (правда, не получая в них сколько-нибудь адекватного выражения), с этой поры определил руководящую нить моей дальнейшей теоретической, равно как и практической деятельности». (Георг Лукач; введение к переизданию книги «История и классовое сознание», 1967).

Не случайно, как говорит Коан, работы Лукача продолжали восприниматься официальными коммунистами как антимарксистская уклонистская лазейка, унаследованная от прошлого:

«Те, кто знаком с историей венгерского коммунистического движения, знают, что литературные взгляды, которых товарищ Лукач придерживался с 1944 по 1949 год, тесно связаны с более ранними политическими взглядами, которых он придерживался в отношении политического развития Венгрии и стратегии коммунистической партии в конце 1920-х годов» (Йожеф Реваи: Литературные исследования, 1950).

Затем он отмечает, что через некоторое время она превратилась в «теоретическую» оппозицию «сталинизму» вплоть до прихода к власти ревизиониста Имре Надя в Венгрии в 1956 году:

«Поэтому я способен был отселе со спокойной совестью отказаться от политической карьеры и вновь сконцентрироваться на теоретической деятельности. Я никогда не раскаивался в этом решении. Этому отнюдь не противоречит, что в 1956 году я вынужден был принять пост министра». (Георг Лукач; введение к переизданию книги «История и классовое сознание», 1967).

Если читатель желает ознакомиться с целями и результатами «десталинизации» Надя в Венгрии, см. раздел «Капиталистические реформы в Венгрии, проводимые Имре Надем и советскими ревизионистами» из книги Винсента Гуисса «Империализм и антиимпериализм» 2007 года.

Лукач был человеком, который только после смерти Сталина и триумфа хрущевизма осмелился поддерживать свои «гетеродоксальные» идеи на постоянной основе, теперь, правда, на постоянной основе, публично кичась тем, что он «критик сталинизма». Другими словами, он действительно был человеком, не согласным со своей деятельностью при жизни Сталина, трусом, чья позиция была осуждена многими элементами как лицемерная.

Из-за его «гетеродоксальных» постулатов сами испанские анархисты 1950-х годов, известные своим антисталинизмом, рассматривали Лукача как одного из своих, как фигуру, которая боролась против ленинизма и тем самым повлияла на остальных "гетеродоксов", чтобы те отошли от этого пути:

«Нонконформизм венгерских коммунистов по отношению к ленинизму надолго оставил свой отпечаток на будущих коммунистах, которые впоследствии стали анархистами, как эстет Лукач, и марксистами, как экономист Варга». (Solidaridad Obrera; Пресс-секретарь Национальной конфедерации труда Испании, № 374, 1959 г.).

То есть анархисты принимают за своих не только такого известного антиленинца, как Лукач, но и Варгу, который в годы правления Сталина был одним из самых известных лиц в СССР за свою ревизионистскую экономическую программу, см. доказательство:

«Взгляды Маленкова перекликались с рассуждениями Евгения Варги, который утверждал, что институциональные изменения в американском государстве во время Второй мировой войны сделали его более сильным, но менее агрессивным международным конкурентом, более способным контролировать агрессивные импульсы капиталистических монополий. (...) Маленков искал поддержки этих тезисов среди городских средних слоев и культурно-технической интеллигенции. (...) Обвинения, выдвинутые ждановскими инквизиторами против книги Варги, выставляли характеристики Маленкова как неизменно «технические» и «аполитичные», страдающие «эмпиризмом», «буржуазным объективизмом» и «беспартийной» точкой зрения. В ходе обсуждения работы Варга был вынужден скорректировать все свои позиции. Знаменитая работа Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР» 1952 года в значительной своей части: «была явно направлена против Варги». (Эрик П. Хоффманн, Роббин Фредерик; Советская внешняя политика 1917, 2009)

Варга был не только идеологически реабилитирован, но и был бы награжден Маленковым и Хрущевым.

Ещё одним примером того, на кого повлиял Лукач, является тот факт, что ныне прогнившая Коммунистическая партия Испании (PCE) опубликовала статью, в которой высказалась в адрес антикоммуниста Лешека Колаковского. Тот, в свою очередь, прокомментировал, что его работы были вдохновлены различными «марксистскими авторами XX века», среди которых был и «марксист» Лукач:

«Третья книга «Крах» охватывает сталинизм, мысль Троцкого и различных марксистских теоретиков XX века, таких как А. Грамши, Г. Лукач, К. Корш, Э. Блох, теоретики Франкфуртской школы, Г. Маркузе и другие». (Cuadernos de Pensamiento Político: «Политические исследования» - № 22 - 2009)

Не заходя дальше Испании, Антонио Эскохотадо, этот «великий философ», состоявший в рядах каррильистов PCE, а теперь ставший ещё одним ультрареакционером, работающим в Национальном университете дистанционного образования (UNED), говорит нам следующее, что он не видит идеализма в Гегеле:

«У меня в голове не укладывается, что кто-то может сказать, что Гегель - идеалист, это гигантская чушь, которую мог придумать только невежда или сумасшедший». (Leer magazine; Escohotado: «Говорить, что Гегель был идеалистом, - это невежество», 10 февраля 2014 г.).

Конечно, мы считаем, что то, как Бог появляется в конце каждой части гегелевской системы, немного напоминающей идеи Декарта, не должно быть основанием для того, чтобы считать его идеалистом. Как будто его историческая концепция человечества или его идеи о германском мессианстве не являются самыми идеалистическими концепциями, которые только можно представить. Это не так!

Конечно, Маркс - единственный идеалист и волюнтарист:

«Во 2-м томе «Врагов торговли» я посвящаю несколько страниц разбору чепухи о том, что он перевернул мир с головы на ноги, а Маркс перевернул его с ног на голову. Единственный идеалист в этой книге - Маркс. Они называют это детерминизмом, но это чистый и простой волюнтаризм». (Revista Leer; Escohotado: «Говорить, что Гегель был идеалистом, - это невежество», 10 февраля 2014 г.).

Тщательность критики Марксом и Энгельсом Бланка или утопистов достаточна, чтобы опровергнуть такое беспричинное оскорбление. Более того, давайте посмотрим, как Маркс критикует Прудона на том основании, что его концепция истории есть не что иное, как повторение «старого гегелевского тряпья», то есть чистого идеализма:

«Почему Прудон говорит о боге, о всеобщем разуме, безличном разуме человечества, который никогда не ошибается, который был всегда равен самому себе, о котором нужно иметь только правильное понятие, чтобы обладать истиной? Зачем он прибегает к поверхностному гегелианству, чтобы изображать из себя глубокого мыслителя? (…) Этого Прудон не понял, а еще менее того доказал. Не будучи в состоянии проследить действительный ход истории, Прудон вместо этого дает фантазию, которая имеет претензию быть диалектической фантазией. Он не чувствует потребности говорить о XVII, XVIII и XIX веках, потому что его история совершается в заоблачных высях воображения и поднимается в высь далеко за пределы места и времени. Словом, это — гегелевский хлам, а не история; это не обыденная история — история людей, а священная история — история идей. Согласно его точке зрения человек — это только орудие, которым пользуется идея или вечный разум для того, чтобы развиваться. Эволюции, о которых говорит Прудон, это — эволюции, совершающиеся в мистическом лоне абсолютной идеи. Если вы сорвете покров этой мистической фразеологии, то вы увидите, что Прудон изображает вам тот порядок, в котором экономические категории расположены внутри его головы. Не надо большого труда, чтобы доказать, что это — порядок очень путаной головы». (Карл Маркс; письмо П. В. Анненкову, 28 декабря 1846 г.)

Escohotado видит идеальную связь между коммунизмом и «тоталитаризмом», а также связь между коммунистами и нацистами или Рамиро Ледесмой и Примо де Риверой:

«Очень забавно, что коммунисты и марксисты говорят о фашистах, как об отличных от них; неужели они не понимают, что нацист означает национал-социалист, и что единственное, что действительно объединяет Ленина и Сталина с Гитлером, - это социализм в тоталитарном смысле? Большая разница существует между демократическим социализмом в стиле Сен-Симона и религиозными социалистами или коммунистами. Невероятно, чтобы настоящий коммунист говорил, что Гитлер, который считал Ленина великим деятелем столетия, не является коммунистом. В Испании, например, Ледесма Рамос - коммунист, и Хосе Антонио тоже, в значительной степени. Достаточно прочитать тексты». (Revista Leer; Escohotado: «Говорить, что Гегель был идеалистом, - это невежество», 10 февраля 2014 г.)

Вы можете увидеть его времена в PCE и аргументы в пользу тоталитаризма, взятые из Франкфуртской школы.

Для этого идиота защитник частной собственности, ультраконсервативных традиций, католической религии и шовинизма, как Рамиро Ледесма или Хосе Антонио Примо де Ривера, равен коммунистам!

Определим создателя психоанализа Фрейда:

«Фрейд - гений». (Revista Leer; Escohotado: «Говорить, что Гегель был идеалистом, - невежество», 10 февраля 2014 г.).

В свою очередь, он объявляет своими учителями Юма, Гегеля и Фрейда:

«Да, я нахожу сочетание Гегеля, Фрейда и Маркузе очень привлекательным, потому что у Маркузе марксизм очень прост и сух. Кроме того, и Гегель, и Фрейд - мои учителя, наряду с Аристотелем. Только в старости я открыл для себя Юма как 4-го учителя моего разума. В III томе, когда я буду говорить о ревизии, произведённой Франкфуртской школой, я продолжу утверждать, что Маркузе - единственный, кому действительно есть что сказать». (Revista Leer; Escohotado: «Говорить, что Гегель был идеалистом, - невежество», 10 февраля 2014 г.).

Он объявляет себя приятно удивлённым Маркузе, признаётся, что читал Лукача, Люксембург и издания каррилистской PCE:

«Среди прочего, мы читали Лукача, «Разрушение разума» и «Историю и классовое сознание». Теперь, при работе над 2-м томом, я понял, что Лукач исходит из Розы Люксембург, использует дословно те же слова и следует тем же линиям аргументации. Но прежде всего мы читаем «Наш флаг и мир трудящихся»». (Revista Leer; Escohotado: «Говорить, что Гегель был идеалистом, - невежество», 10 февраля 2014 г.).

В 2018 году в эфире телеканала Libertad TV во время интервью с оппортунистом Пабло Иглесиасом Escohotado дал нам представление о своём полностью изжившем себя мышлении. Следуя по стопам таких авторов, как Федерико Хименес Лосантос или Пио Моа, он без обиняков заявил: «Коммунизм совершил величайшие злодеяния в истории». С другой стороны, он, кажется, забыл свести воедино все жертвы, причинённые капиталистическими странами в ходе колонизации и империалистических войн; он описывает США как «одну из самых крупных экспансионистских стран с момента её создания», как страну, которой «не нужны колонии»; он скрывает жестокое разграбление ресурсов посредством неоколониализма и собственных военных интервенций в прошлом веке; он защищает ядерные бомбы, сброшенные на Японию в 1945 году, и считает, что атомный шантаж сверхдержав «гарантировал мир»; он считает, что Гаити отстаёт в развитии не из-за постоянного политического, экономического и военного вмешательства империалистов, а из-за революции против рабства в XIX веке; Несмотря на огромный вес военных и бюрократических расходов, которые несут капиталистические страны, и несмотря на то, что нельзя сравнивать средства репрессий неразвитой античной системы с такой развитой и совершенной, как капитализм, он безоговорочно считает последний «политической системой, которая использует наименьшие средства принуждения из всех существующих на памяти людей». Это интервью - череда бредовых аргументов, которые нельзя пропустить; оно разоблачает даже невежество тех, кто возносит эту фигуру как учёного, в то время как он всего лишь его карикатура.

Мы знали, что UNED - государственный университет дистанционного обучения - находится в довольно плохом состоянии, как показывают последние данные об успеваемости и постоянно снижающемся количестве студентов, но после того, как мы увидели, что этот парень выступает там с докладами, стало ясно, что буржуазное образование достигло дна; но чего нам ждать от «серьёзного университета», который предлагает такие вещи, как «Конференции по холистическому образованию» - дешёвую псевдо-науку?

Это доказательство разложения образования в государственных университетах, которые, несмотря на иллюзии легкомысленных левых, более чем очевидно контролируются буржуазной идеологией, поэтому они беззастенчиво привлекают таких шарлатанов.

Как бы то ни было, это ещё одно доказательство того, куда ведёт консервативное неогегельянство под непосредственным влиянием Лукача.

Можно было бы продолжать перечислять авторов, подвергшихся влиянию этого типа, но список будет бесконечным.

Как мы видим, г-н Лукач никогда не вдохновлял и не был источником вдохновения марксистов, а только самых ярых антимарксистов».

Об оценке Гегеля в СССР и клевете Коана-Лукача

Лукач был классическим автором, который постоянно читал лекции о диалектике, но понимал её ограниченно, как и его кумир Гегель. Разница в том, что если его кумир страдал от ограничений, присущих его времени, и, тем не менее, внёс значительный вклад, то ограниченность Лукача - результат его глупости в то время, когда в его распоряжении был значительно больший запас знаний.

Аргентинский троцкист Коан также рассказывал о Лукаче:

«Объясняя это любопытное десятилетнее „ожидание“, Лукач в предисловии к испанскому изданию 1963 года - именно тому, которое Че читал в Боливии, - поясняет: „Главной причиной задержки появления этой работы - через десять лет после её написания - была “новая концепция" гегелевской философии, сформулированная во время войны Ждановым. В рамках грубо упрощающей военной пропаганды сталинского периода было принято постановление, что Гегель был представителем феодальной реакции против Французской революции. Эта концепция также в значительной степени совпадала с общей вульгаризацией господствующего направления того периода (...) Вследствие всего этого - и в отличие от Маркса, Энгельса и Ленина - больше не допускалось только исключающее противопоставление Гегеля и Маркса. Как это часто бывает и сегодня, эта концепция имеет тесные точки соприкосновения с буржуазной и консервативной концепцией. И это не случайно. По разным причинам обе концепции заинтересованы в том, чтобы отрицать любую методологическую или материальную связь между Гегелем и Марксом. Догматики сталинской школы делают это потому, что видели опасность, которую таило в себе открытие исторического генезиса для абсолютной «новизны» их изуродованного Сталиным «марксизма-ленинизма». (Нестор Коан; В джунглях. Неизвестные труды Че Гевары. О книге «Боливийские лекции», 2011)

Эта точка зрения - точная копия взглядов самого Лукача, который в главе своей работы, озаглавленной «Чистая альтернатива: сталинизм или социалистическая демократия», комментирует:

«Если марксизм оторван от своего западного культурного наследия, если его философские предпосылки отделены от его западных предшественников, тогда он отделён от своего более широкого гуманизма и теряет свои высшие цели». Приоритет тактики при Сталине достиг этой цели и привел к общей вульгаризации методологии марксизма. Сталинизм скрывал эту искаженную форму марксизма с помощью хитрых манипуляций с языком и создавал впечатление, что он сохранил и даже развил сущность марксизма. Наиболее ярко это проявилось в знаменитой теории Жданова о сущности гегелевской философии. Чтобы завершить радикальную переделку диалектики, сталинизм счёл необходимым отбросить фундаментальное и основополагающее влияние гегелевской диалектики на марксизм. Для теоретического обоснования разрыва между Гегелем и Марксом гегелевская философия была представлена Ждановым как реакционная реакция на Французскую революцию. В чисто теоретическом плане это было воплощением тенденции к вульгаризации: марксизм должен быть представлен как нечто новое, не имеющее никаких предшественников в буржуазном мире, не имеющее никакого отношения к предыдущим всемирно-историческим событиям». (Дьёрдь Лукач; Демократизация сегодня и завтра, 1968)

Здесь Коан и Лукач уверяют нас, что советские лидеры, такие как Сталин или Жданов, отличались полным пренебрежением ко всему творчеству Гегеля, созданием теории, что марксистская доктрина «берется из ниоткуда», описанием гегелевской доктрины как «несовместимой с марксизмом по всем вопросам».

Это абсолютная неправда, и достаточно почитать советские публикации того времени, чтобы опровергнуть её. Советские философы стремились ценить Гегеля в справедливой мере, точно так же, как это делали создатели марксизма, не больше и не меньше.

Как марксисты относились к Гегелю?

• 1) Они соизмеряли его достоинства и его ограниченность с действительностью, а не со своими желаниями:

«Характеризуя свой диалектический метод, Маркс и Энгельс ссылаются обычно на Гегеля как на философа, сформулировавшего основные черты диалектики. Это, однако, не означает, что диалектика Маркса и Энгельса тождественна диалектике Гегеля. На самом деле Маркс и Энгельс взяли из диалектики Гегеля лишь ее "рациональное зерно", отбросив гегелевскую идеалистическую шелуху и развив диалектику дальше с тем, чтобы придать ей современный научный вид». (Иосиф Виссарионович Сталин, О историческом и диалектическом материализме, 1938)

Ни Коан, ни Лукач не могут утверждать, что это не так, поскольку перо Маркса не оставляет места для сомнений:

«Мой диалектический метод по своей основе не только отличен от гегелевского, но является его прямой противоположностью. Для Гегеля процесс мышления, который он превращает даже под именем идеи в самостоятельный субъект, есть демиург действительного, которое составляет лишь его внешнее проявление. У меня же, наоборот, идеальное есть не что иное, как материальное, пересаженное в человеческую голову и преобразованное в ней». (Карл Маркс, Послесловие ко второму немецкому изданию 1-го тома "Капитала")

Кроме того, есть еще один немаловажный аспект, который отличает марксизм от гегельянства в плане диалектической концепции столь важного вопроса, как вопрос о том, как устроена природа:

«Неисторический взгляд на природу был, следовательно, неизбежен. И этот недостаток тем меньше можно поставить в вину философам XVIII века, что его не чужд даже Гегель. У Гегеля природа, как простое «отчуждение» идеи, не способна к развитию во времени; она может лишь развертывать свое многообразие в пространстве, и, таким образом, осужденная на вечное повторение одних и тех же процессов, она выставляет одновременно и одну рядом с другой все заключающиеся в ней ступени развития. И эту бессмыслицу развития в пространстве, но вне времени, которое является основным условием всякого развития, Гегель навязывал природе как раз в то время, когда уже достаточно были разработаны и геология, и эмбриология, и физиология растений и животных, и органическая химия, и когда на основе этих новых наук уже повсюду зарождались гениальные догадки, предвосхищавшие позднейшую теорию развития (например, Гёте и Ламарк). Но так повелевала система, и в угоду системе метод должен был изменить самому себе». (Фридрих Энгельс; Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии, 1886).

На чём же буржуазия могла основывать гегелевскую диалектику? На защите частной собственности на средства производства как естественного права человека:

«В идее платоновского государства содержится в качестве общего принципа неправо по отношению к лицу, лишение его частной собственности. Представление о благочестивом или дружеском и даже насильственном братстве людей, в котором существует общность имущества и устранен принцип частной собственности, может легко показаться приемлемым умонастроению, которому чуждо понимание природы свободы духа и права и постижение их в их определенных моментах». (Г. В. Фридрих Гегель; Философия права, 1821)

Рассуждения о том, что история действительно развивается по восходящей, но частная собственность и буржуазный правовой корпус XIX века - это вершина человеческого развития, высшее воплощение Бога на земле:

«Государство как всеобщая и объективная свобода, остающаяся таковой и в свободной самостоятельности особенной воли. Этот действительный и органический дух а) народа, проходя б) через отношение друг к другу особенных духов различных народов, в) получает действительность и открывается во всемирной истории как всеобщий мировой дух, право которого есть наивысшее». (Г. В. Фридрих Гегель; Философия права, 1821)

Это контрастирует с идеей государства, объяснением его возникновения и функционирования, высказанными марксистами. Маркс сам посвятил целую работу критике этих опасных взглядов в своей «К критике гегелевской философии права» 1843 года.

Энгельс подытожил ошибку Гегеля следующим образом:

«Итак, государство никоим образом не представляет собой силы, извне навязанной обществу. Государство не есть также «действительность нравственной идеи», «образ и действительность разума», как утверждает Гегель. Государство есть продукт общества на известной ступени развития; государство есть признание, что это общество запуталось в неразрешимое противоречие с самим собой, раскололось на непримиримые противоположности, избавиться от которых оно бессильно. А чтобы эти противоположности, классы с противоречивыми экономическими интересами, не пожрали друг друга и общество в бесплодной борьбе, для этого стала необходимой сила, стоящая, по-видимому, над обществом, сила, которая бы умеряла столкновение, держала его в границах «порядка». И эта сила, происшедшая из общества, но ставящая себя над ним, все более и более отчуждающая себя от него, есть государство». (Фридрих Энгельс, «Происхождение семьи, частной собственности и государства», 1884)

Поэтому буржуазия пыталась использовать таких авторитетных учёных, как Гегель, для освящения своей модели государства, своей модели производства, даже теоретизируя, что это божественный идеал на земле, тогда как на самом деле это была более прогрессивная модель, чем предыдущие - феодализм - и продукт условий своего времени, но которая, очевидно, не была и не является свободной от классовых противоречий, а потому не была ни максимумом, к которому могло стремиться человечество, ни, конечно, чем-то вечным, окончательным. Сегодня мы всё ещё сталкиваемся с подобной буржуазной идеализацией капитализма и его институтов. В этой связи необходимо отметить важный момент: идеология буржуазного демократизма создала представление о том, что нельзя подвергать критике ни один государственный орган — ни полицию, ни армию, ни гражданскую гвардию, ни легион, и что это даже является проявлением недемократического духа.

Ответ кроется в том, что эти органы и организации чётко защищают их экономические и политические интересы. Поэтому они пытаются создать благоприятную для них культуру, основанную на этих идеях. Это происходит несмотря на ежедневные скандалы в системе и интриги, которые осуждают не только прогрессисты, но и даже реакционные СМИ. Они не защищают образ «плюралистической демократической системы», а скорее реагируют на народный шум, поднятый этими интригами, и на существующий буржуазный оппортунизм, который стремится продвинуть ту или иную буржуазную фракцию на посты в этих органах власти.

Марксизм показал, что капиталистическое общество имеет серьёзные недостатки, от которых невозможно избавиться. Если это так, то почему правящие классы, если они действительно «демократичные», пытаются защитить эти институты идеологически и судебно, ограничивая свободу граждан критиковать, когда что-то работает или может работать плохо?

Эта идея абсурдна и может быть оспорена даже с точки зрения, далёкой от марксизма и минимально прогрессивной. Любой человек, считающий себя демократом, понимает, что это нелогично. Разве могут государственные органы и институты быть идеальными? Разве они не могут иметь недостатки и устаревать? Как демократ может исключать серьёзную критику, связанную с сомнением в эффективности работы таких органов, как Конгресс или Национальный суд, или таких документов, как Конституция Испании 1978 года, или таких институтов, как полиция или судьи.

Эти органы изображаются как вечные гаранты свободы, которые беспрекословно выполняют свои обязанности. Граждане должны слепо повиноваться им, идеализируя и поклоняясь им, веря в это под страхом штрафа или более серьёзных последствий в случае резкой критики.

Необходимо отметить, что, как говорил Маркс, в первые моменты буржуазия находила гегелевскую диалектику захватывающей и потрясающей, поскольку она прославляла и синтезировала новый существующий режим как продукт эволюции, в которой настоящее было самым прогрессивным, но по мере того, как пролетариат начинал укрепляться и поднимать свою борьбу, диалектика - трактуемая как нечто изменчивое и применимое как к истории, так и к социально-политической борьбе - становилась несколько неудобной:

«В своей мистифицированной форме диалектика стала модной в Германии, так как, по-видимому, давала возможность набросить покрывало на существующее положение вещей. В своей рациональной форме диалектика внушает буржуазии и ее доктринерам-идеологам лишь злобу и ужас, так как в позитивное понимание существующего она включает в то же время понимание его отрицания, его необходимой гибели, каждую осуществленную форму рассматривает в движении, следовательно, также и с ее преходящей стороны, так как она ни перед чем не преклоняется и по самому существу своему критична и революционна». (К. Маркс, Капитал, т. I, стр. XXI — XXIII, Партиздат, 1932 г. Послесловие ко 2-му изд.)

Именно поэтому более отчаявшаяся буржуазия впоследствии предпочтет встать на сторону более радикальных идеалистов-метафизиков, таких как Шопенгауэр, который практически отрицал диалектический процесс истории и говорил о непрерывном повторении существующего процесса. В данном случае мы видим Шопенгауэра, находящегося под влиянием азиатских религиозных идей «непрерывного возвращения», которые были применены к национальному коллективу - немцам, что в целом в немецкой националистической философии и прежде всего в ницшеанской философии имело бы смысл, как и во всём национализме: «вернуться к тому, чем мы были, повторить самые славные эпизоды нашей истории, ибо в этом наша судьба». Как видим, здесь присутствуют все ингредиенты, которые идеализм даёт как через религию, так и через национализм, приводящий в эпоху современного капитализма к таким явлениям, как фашизм.

В советском философском словаре 1939 года и во втором его переиздании 1946 года определение и анализ фигуры Гегеля ясны и не оставляют места для сомнений:

«Крупнейший немецкий философ-идеалист и диалектик. Философская система Гегеля, как и других немецких идеалистов конца XVIII и начала XIX в., была аристократической реакцией на французский материализм и французскую революцию XVIII в. Гегель пытался своей философской теорией нанести решительный удар по материализму и реставрировать философский идеализм. Согласно системе объективного (или абсолютного) идеализма Гегель, основой мира является некая существовавшая до появления природы и человека мистическая объективная, «абсолютная идея». По своей природе она — начало деятельное, однако ее деятельность может выражаться только в мышлении, в самопознании. «Абсолютная идея» внутренне противоречива, она движется и изменяется, переходя в свою противоположность. В процессе своего диалектического саморазвития «идея» Гегеля проходит три основных этапа. Первый этап — логический, когда она действует ещё в своём «доприродным» бытии, в «стихии чистого мышления». На этой ступени «абсолютная идея» выступает как система логических понятий и категорий, как система логики. Эта часть философской системы Гегеля изложена в его «Науке логики». На втором этапе «идея» превращается в природу, которая, по Гегелю, является «инобытием абсолютной идеи». Своё учение о природе Гегель изложил в «Философии природы». Природа, по Гегелю, неспособна к развитию во времени. Высшей, третьей ступенью саморазвития идеи является «абсолютный дух». Эту ступень развития абсолютной идей Гегель раскрывает в своём сочинении «Философия духа». На этом этапе «абсолютная идея» отрицает природу и возвращается к самой себе, и развитие снова происходит в области мышления, но уже человеческого мышления. К этому этапу Гегель относит ступень индивидуального сознания, ступень общественного сознания и высшую ступень, когда идея в форме религии, искусства и философии приходит к концу своего самопознания. Философию Гегель объявляет «абсолютным знанием». Свою философию он считает окончательной ступенью саморазвития идей. Такова идеалистическая философская система Гегеля. Гегелевский «абсолют», «абсолютный дух», «абсолютная идея» есть не что иное, как новое наименование бога. Гегель отрывает человеческое сознание от природы, превращает это сознание в самостоятельный субъект, обожествляет и заставляет его в процессе развития порождать природу, общество, самого человека и т.д. В действительности нет и не может быть идей, существующей независимо от человека, от человеческого мозга.

Развивается природа, общество, развитие же идеи есть лишь отражение развития объективной реальности. Таким образом, вся основа философии Гегеля ложна и антинаучна. Ценным в гегелевской идеалистической философии был диалектический метод — учение о том, что источником развития является борьба противоречий, что развитие происходит путём перехода количественных изменений в качественное, что истина конкретна и т.д. Однако диалектика Гегеля не отделена от его идеалистической системы — она тесно связана с ней. От этого в гегелевской философии возникло глубокое противоречие между диалектическим методом и метафизической системой. Диалектический метод утверждал, что процесс развития познания бесконечен, и в то же время Гегель объявил свою философию концом всякого развития и окончательной, раз навсегда законченной истиной.

Диалектический метод вёл к признанию того, что все развивается и изменяется, а метафизическая система изображала природу как нечто застывшее, не изменяющееся, раз навсегда данное. Диалектика требует признания никогда непрекращающегося развития человеческого общества, а Гегель, изменяя диалектике, будучи сторонником компромисса между гибнущим феодализмом и нарождающийся капитализмом, объявлял прусскую феодальную монархию, которую он хотел немного подправить конституцией, последним, высшим, этапом развития человеческого общества. Идеалистическая диалектика Гегеля поэтому коренным образом противоположна научной, марксистской диалектике. Диалектика Гегеля обращена в прошлое, а не в настоящее и будущее. Гегель боялся развивать все следствия, вытекавшие из его же учения о противоречиях как движущей силе развития.

Борьбу противоположностей он не доводил до ее логического конца, до победы нового, прогрессивного над отжившим, старым, а нейтрализовал, примирял противоположности, пытаясь смазать, затушевать острую борьбу противоположных сил, происходящую в классовом обществе. Создавая диалектический материализм, Маркс и Энгельс не могли взять идеалистическую диалектику Гегеля в том виде, как она была создана им. Они материалистически переработали ее, поставили ее с головы на ноги. «Характеризуя свой диалектический метод, Маркс и Энгельс ссылаются обычно на Гегеля, как на философа, сформулировавшего основные черты диалектики. Это, однако, не означает, что диалектика Маркса и Энгельса тождественна диалектике Гегеля. На самом деле Маркс и Энгельс взяли из диалектики Гегеля лишь ее «рациональное зерно», отбросив гегелевскую идеалистическую шелуху и развив диалектику дальше, с тем, чтобы придать ей современный научный вид». (Марк Розенталь и Павел Юдин; Марксистский философский словарь, 1946)

По мнению советских философов, Гегель «был великим философом-идеалистом», что означает, что, несмотря на его идеализм, они признавали его заслуги по сравнению с предшественниками, особенно его диалектический метод в противовес метафизике, столь распространенной среди философов-идеалистов того времени. Здесь Советы рассматривают Гегеля не как «феодального реакционера, выступающего против идеалов революционной буржуазии», как говорит Коан, а как «представителя революционной буржуазии, который пытается вступить в союз с дворянством, чтобы сдержать пролетариат», что совсем другое. Опять же по поводу диалектики отмечается, как говорил Сталин и как говорил сам Маркс, что, несмотря ни на что, гегелевская диалектика - не то же самое, что марксистская, а другое, что логично утверждать, потому что, несмотря на развитие своей теории о различных ступенях человечества и его изменениях - все они опосредованы абсолютным духом или Богом, - Гегель тем самым неоднократно бросает камни на свою собственную крышу, поскольку утверждает концепции, идущие вразрез с его собственной диалектической системой, где всё находится в непрерывном движении. Несколько примеров. Выдвижение идеи о том, что на историческом этапе подъёма буржуазии можно достичь обоснования знания и, наконец, «абсолютного знания», признавая свою философию «абсолютной наукой» - когда знание неисчерпаемо, потому что каждую секунду создается новое знание, подлежащее познанию - или выдвижение идеи о том, что прусское государство было вершиной государственной и политической гармонии - отрицая классовые противоречия того времени и необходимость их преодоления. Замалчивать эти различия было бы очень вредно для начинающего марксиста.

Большой и очень рекомендуемой книгой, раскрывающей достоинства и недостатки Гегеля, является советская книга «История философии; от Сократа до Шелера» 1942 года, в которой 3 главы посвящены анализу мысли Гегеля, рациональной сути диалектики и разложению гегельянства.

Весьма примечательной, кстати, была и советская критика неогегельянства, например, критика того, что новые последователи Гегеля опирались на его наиболее консервативные аспекты, что свидетельствовало об отчаянном состоянии буржуазной философии того времени:

«Одно из буржуазных философских направлений XIX—XX вв. Неогегельянство основывает свои положения на использовании реакционных сторон философии Гегеля (см.). Неогегельянцы критикуют объективно-идеалистическую систему Гегеля с позиций субъективного идеализма, а гегелевскую диалектику превращают в субъективную, отбрасывая её «рациональное зерно» — идею развития. Неогегельянцы — ярые враги диалектического материализма, в политике — реакционеры, защитники теорий, прикрывающих и защищающих прямую диктатуру империалистической буржуазии и эксплуатацию трудящихся, буржуазный национализм и шовинизм. Неогегельянство возникло одновременно с империализмом как одно из выражений политической буржуазной реакции в эпоху империализма. Своего развития неогегельянство достигло в годы после первой мировой империалистической войны. Неогегельянство восприняло основные положения «Философии природы» и «Философии права» Гегеля, в которых консервативная сторона философии I егеля получила наибольшее выражение. Особое значение неогегельянство придаёт созданию «учений», доказывающих, что чем больше человек познаёт бога, тем он свободнее; что нация, государство (буржуазное) — вечная целостность, а человек как часть их всецело подчинён им, растворён в них и должен жертвовать для них всем; что основное содержание истории че- ловечества — борьба нации, а не классов. Диалектика, по взгляду неогегельянца Рихарда Кронера, имеет место только в духе и носит иррациональный характер. Итальянский неогегельянец Джентиле развивал субъективно-идеалистическую теорию: существует только активно действующий субъект; история есть продукт свободного творчества духа; в мире нет объективно действующих законов, активный субъект диктует законы миру. Философия Джентиле — «актуа- лизм», реакционная идеология империалиста, активно выступающего против объективной исторической необходимости. Социал-реформист Зигфрид Марк соединял неогегельянство с неокантианством, создавая «критическую диалектику». Он боролся против диалектического учения Гегеля о самодвижении как результате борьбы противоречий. В своём сочинении, направленном против марксизма, он пытался доказать, что материализм не может быть соединён с диалектикой. Артур Либерт проповедовал «трагическую» диалектику. Диалектика, по Либерту, отражает неуничтожимость антагонизма, вечность противоречия между действительно- стью и «долженствованием». Либерт выразил упадочническую идеологию современной буржуазии, не видящей выхода из общего кризиса капитализма». (Марк Розенталь и Павел Юдин; Марксистский философский словарь, 1946).

Как видно, для правых неогегельянцев было характерно отрицание диалектики, преодоления противоречий, крайний субъективизм, волюнтаризм, отстаивание религиозного мистицизма гегелевской мысли.

Нет нужды говорить, что авторы вроде Коана и Лукача, скрывающие недостатки Гегеля и пытающиеся поставить его выше признанных марксистов, не имеют другой оценки, кроме как неогегельянцев, таких как описанные здесь, если хотите, «левые неогегельянцы», поскольку они пытаются выдать себя за «революционеров, понимающих диалектику», пытаясь представить, что вся гегелевская диалектика похожа на диалектический материализм Маркса и Энгельса, или что между ними нет заметных различий.

• 2) Более того, действительно ли «сталинисты» провозглашали, что «марксизм возник из ничего», как выразились Коан и Лукач?

«В этом смысле марксистская философия является самым полным и решительным отрицанием всей предшествующей философии. Но отрицать, как подчёркивал Энгельс, не означает просто сказать «нет». Отрицание включает в себя преемственность, означает поглощение, критическую переработку и объединение в новом высшем синтезе всего того передового и прогрессивного, что уже достигнуто в истории человеческой мысли». (Андрей Жданов; Выступление на философской дискуссии, 1947)

В другом советском документе говорится:

«Исторический материализм возник в 40-х годах XIX в., он был создай Марксом и Энгельсом — великими учёными и мыслителями, учителями и вождями рабочего класса. Возникновение диалектического и исторического материализма знаменовало собой величайшую революцию в науке. Исторический материализм, как и марксизм в целом, не мог возникнуть в любое время, при любых условиях. Он возник закономерно, как отражение потребностей развития материальной жизни общества и как результат всего предшествующего развития науки, в том числе и философии. (…) Создавая диалектический материализм, Маркс и Энгельс опирались на старый материализм, особенно на материализм французов XVIII века и Фейербаха, сохраняя при этом ядро этих учений, а именно материалистическое решение проблемы соотношения между духом и природой, между сознанием и материей. Маркс и Энгельс, развивая постулаты старого материализма, создали новую философскую теорию, диалектический материализм, научное мировоззрение марксистской партии рабочего класса. Маркс и Энгельс создали материалистическую диалектику, прямо противопоставив ее идеалистической диалектике Гегеля, извлекая из нее ту рациональную суть, которая в гегелевской диалектике была скрыта под мистической оболочкой. Материалистическая диалектика, научный метод марксизма, критична и революционна до крайних своих последствий». (Академия наук СССР; Исторический материализм, 1950)

Кажется, довольно трудно поверить утверждениям этих двух троцкистов, таких как Лукач и Коан, которые, маскируясь под марксистов, «поборников исторической правды и хранителей чистоты», полны лжи против советских марксистов. На самом деле это не более чем венгерский Дон Кихот, который бросается с мечом на ветряные мельницы, а с другой стороны - аргентинский Санчо Панса, который вступает в любую авантюру вслед за своим рыцарем, как добрый антисталинский оруженосец. Зачем проверять, не является ли то, что утверждает Дон Кихот, новым бредом?!

• 3) Были ли советские люди снисходительны к Гегелю, не замечая его ошибок? Нет.

Уже в 1944 году Центральный комитет подверг критике 3-й том работы «История философии», написанный Юдиным и Митиным, за игнорирование различий между гегелевской диалектикой и марксистской диалектикой:

«Как руководитель ОГИЗа и директор Института философии, Юдин торопился с третьим томом в надежде получить Сталинскую премию. Митин как главный редактор журнала «Под знаменем марксизма» и заместитель директора Института философии защищал новый том от критики. Поначалу они добились успеха и получили Сталинскую премию. Однако хвалебные отзывы о третьем томе резко оборвались, когда в апрельском номере «Большевика» (№ 7-8, 1944) появилась редакционная статья «О недостатках и ошибках в освещении истории немецкой философии конца XVIII - начала XIX века», в которой третий том подвергся нападкам за то, что в нём не был раскрыт тот факт, что Гегель был откровенным расистом и немецким националистом. Статья обвиняла авторов в том, что они упустили из виду высказывания Гегеля о том, что войны играют положительную роль в объединении и укреплении стран, а также его идею о том, что немцы - избранный народ, призванный править другими народами, в том числе, очевидно, славянскими. В статье в «Большевике» сообщалось, что комитет по присуждению Сталинской премии пересмотрел свое прежнее решение и теперь постановил, что премия распространяется только на первые два тома». (WGHahn; Советская послевоенная политика, падение Жданова и поражение умеренности, 1946-53, 1982).

Центральный комитет большевистской партии осудил этот третий том и заставил произвести замену обоих авторов на их местах. Возможно, эти исправления для Коана-Лукача были «грехом против марксизма со стороны сталинизма». Но действительно, реакционные черты Гегеля, о которых забыли Митин и Юдин, были немаловажны, и поэтому они были освобождены от занимаемых должностей.

Вот несколько центральных жемчужин гегелевской мысли, которые сегодняшние неогегельянцы пытаются скрыть.

Является ли напоминание о расизме Гегеля и изгнание его из марксистской мысли ошибочным или прогрессивным действием?

«Негр, как уже было упомянуто, представляет собой естественного человека во всей его дикости и необузданности». (Г. В. Фридрих Гегель; Лекции по философии истории, 1830).

Каким же было марксистское представление о так называемых расах? Процитируем видного марксиста того времени, представлявшего этот вопрос, работу которого даже высоко оценил сам Энгельс:

«Исторический материализм ни в коем случае не пренебрегает расой; напротив, он делает ее ясным понятием. Как не существует постоянных рас животных, так не существует и постоянных человеческих рас; разница в том, что расы животных подчиняются закону естественной эволюции, а человеческие расы - закону социальной эволюции. По мере того как человек отрывается от своей непосредственной связи с природой, естественные расы всё больше и больше растворяются и смешиваются; по мере того как растёт господство человека над природой, естественные расы полностью преобразуются в социальные классы. И везде, где господствует капиталистический способ производства, расовые различия уже растворились или с каждым днём всё больше и больше растворяются в классовых противоречиях». (Франц Меринг, «Об историческом материализме», 1893)

Является ли ограничение религиозного мышления гегельянским грехом или это успех последовательного марксиста?

«Характерная особенность негров заключается именно в том, что их сознание еще не дошло до созерцания какой-либо постоянной объективности, как например бога, закона, которою руководилась бы воля человека и в которой он созерцал бы свою сущность». (Г. В. Фридрих Гегель; Лекции по философии истории, 1830).

Гегельянское мышление прославляет религиозные завоевательные войны как имеющие высшее право или прямо предполагает, что при отсутствии правового государства как такового завоевание, аннексия и ассимиляция других народов силой допустимы и даже легитимны - эпитеты, не отличающиеся от тех, которыми пользовался любой колониальный немецкий министр последующих лет:

«Предполагается, что различные государства независимы друг от друга; и независимость одного из них уважается только в той мере, в какой предполагается независимость других. Такие отношения могут быть установлены договорами, и тогда все решают правовые принципы. Но во всеобщей истории преобладает более высокое право. Это высшее право справедливо и в реальности, когда речь идет об отношениях между образованными народами и варварскими ордами. В религиозных войнах также одна сторона отстаивает священный принцип, которому подчиняются права других народов и который не имеет такой же ценности. Так было с магометанами в прошлом и, теоретически, остается и сегодня. Даже христиане, когда они вели войну с языческими народами, чтобы обратить их в свою веру, утверждали, что их религия дает им высшее право. В таких обстоятельствах никакое абстрактное право или неразумие не превалирует. Однако такие обстоятельства возникают только там, где еще не возникло надлежащее правовое государство. То, что происходит в таких обстоятельствах, не относится к ситуации подлинной взаимной независимости государств. И наоборот, то, что применимо в случае правового государства, не может быть применено к государству, которое еще нельзя назвать правовым». (Г. В. Фридрих Гегель; Лекции по философии истории, 1830).

Должен ли марксист пойти на компромисс и забыть о том, что Гегель идеалистически относился к рабству как к чему-то, что не воспринимается негативно самими рабами?

«Единственною существенной связью, соединявшею и еще соединяющею негров с европейцами, оказывается связь, выражающаяся в рабстве. В нем негры не видят ничего не подходящего для себя. сущность человека есть свобода, но он должен сперва дозреть до нее. Итак, постепенная отмена рабства целесообразнее и правильнее, чем его внезапное уничтожение». (Г. В. Фридрих Гегель; Лекции по философии истории, 1830).

Должны ли мы забыть тезис о «народах без истории» в угоду вновь зарождающемуся немецкому национализму?

«Китай и Индия находятся еще, так сказать, за пределами всемирной истории, как предпосылка тех моментов, лишь благодаря соединению которых начинается животворный исторический процесс». (Г. В. Фридрих Гегель; Лекции по философии истории, 1830).

Давайте рассмотрим другой пример:

«Теперь мы покидаем Африку и уже не будем упоминать о ней. Ведь она не является исторической частью света; в ней не замечается движения и развития, и то, что происходило в ней, т. е. на ее севере, относится к азиатскому и европейскому миру. Карфаген был там важным и преходящим моментом, но как финикийская колония он относится к Азии. Египет будет рассмотрен, когда мы будем говорить о переходе человеческого духа с востока на запад, но он чужд африканскому духу; говоря об Африке, мы собственно имеем в виду то, у чего нет истории, нечто не исследованное, то, что еще вполне находится на первобытной ступени развития духа и о чем здесь нужно было упомянуть, лишь говоря о пороге всемирной истории». (Г. В. Фридрих Гегель; Лекции по философии истории, 1830).

Позволительно ли поэтому игнорировать столь важную вещь, которую гегельянский марксизм должен был преодолеть, как идею о существовании «избранных народов»? Не случайно один из самых реакционных философов сказал:

«Мы, немцы, — гегельянцы, даже если бы никогда не было никакого Гегеля, поскольку мы (в противоположность всем латинянам) инстинктивно отводим становлению, развитию более глубокий смысл и более богатую значимость, чем тому, что „есть“». (Фридрих Ницше; «Весёлая наука», 1882)

Когда некоторые так называемые марксисты захотели не замечать этого, когда они допустили эту «случайную забывчивость», именно здесь родились все националистические отклонения, которые марксизм видел во главе с Марксом и Энгельсом.

«Национализм берет свое начало в ложной и реакционной предпосылке, что народы делятся на высшие и низшие, «совершенные» и «несовершенные» расы, и что «высшие» расы должны господствовать над другими. Особенно отвратительной и одиозной формой буржуазного национализма является расизм, который делит народы на «прирожденных» правителей и рабов. (...) Под знаменем национализма империалисты замышляют заговоры против свободы и независимости народов, организуют грабительские войны, разжигают национальные конфликты среди трудящихся, грабят и угнетают колониальные народы. Национализм - это несовершенное оружие, которым буржуазия пользуется, применяя старый рабовладельческий принцип «разделяй и властвуй». (С. Титаренко; Патриотизм и интернационализм, 1950)

Спустя годы Энгельс скажет, например, революционерам, придерживавшимся гегелевско-мессианских представлений о судьбах народов:

«Мы не обязаны разделять с ними это видение их иллюзий. Время избранных народов прошло навсегда». (Фридрих Энгельс, «О социальном вопросе в России», 1894)

Эта цитата из работы Энгельса, а также аналогичные высказывания в его работах, отбрасывают за борт всю приверженность гегелевской теории «народов без истории», с помощью которой немецкий национализм пытался оправдать свою экспансию и первенство в ущерб другим народам. Это имеет кардинальное значение для марксизма, когда речь идет об отличии его от гегельянства, ибо вспомним, что Маркс и Энгельс в молодости находились под влиянием этого течения, и неслучайно можно привести нелепые эпизоды обоих гениев в их суждениях о нордиках, латинянах или славянах, когда они находились под влиянием гегельянства, которое в этом вопросе ничем не отличается от самого грубого национализма того времени.

История показала, что различные народы, имевшие в далеком прошлом блестящее происхождение, могут получить его вновь, а другие, никогда его не имевшие, могут внести великий вклад в развитие человечества; гегелевская теория - это обман, в чём не без основания убедились Маркс и Энгельс. Маркс и Энгельс сами отошли от этих теорий, которые они первоначально приняли, начав именно с левой гегелевской ветви гегельянства. Это ясно видно из их самых ранних статей вплоть до статей 60-х годов XIX века: В частности, это можно заметить в изменении взглядов на национальный вопрос в Польше, Ирландии, который они теперь уже не отмалчивались, а сознательно поддерживали, в интересе к изучению истории других стран, таких как Испания, и в исследовании их исторических достоинств, в вопросе Эльзас-Лотарингии и Шлезвига, выступая за референдум среди населения, или в социально-исторических исследованиях и позитивной оценке революционного потенциала России, - все позиции, которые наложили отпечаток на их собственное патриотическое/интернационалистическое мышление и оказали влияние на последующих революционеров, таких как Ленин.

Все те псевдомарксисты, которые сегодня, например, утверждают, что русские - избранный народ для очередной революции только потому, что они написали славную страницу для человечества в конкретный момент истории, - идеалисты, романтики, механисты, но не марксисты. Не будем больше говорить о тех русофилах, которые верят, что на руинах социализма в России сегодня существует некий атавизм социализма в капиталистической России, - такие существа не заслуживают ничего, кроме нашей жалости.

• 4) Велась ли в СССР полемика по гегельянству? Безусловно, да, иначе это было бы плохим знаком, если бы в СССР не было крупной философской полемики, что как раз и является причиной обвинений в догматизме и отсутствии свободы выражения неофициальной позиции.

В 1946 году вышла в свет «История западноевропейской философии» Александрова, которая поначалу была хорошо встречена критиками. На одной из конференций философов Жданов обрушился на работу Александрова за многочисленные недостатки так называемого справочника по философии.

Поясним некоторые из критических замечаний, приведя часть его речи, чтобы не упустить истину:

а) «Автор изображает историю философии и ход развития философских идей и систем как плавный эволюционный ход развития путём нарастания количественных изменений. Создаётся впечатление, что марксизм возник как простой преемник развития предыдущих прогрессивных учений и в первую очередь учения французских материалистов, английской политической экономии и идеалистической школы Гегеля.

Автор на стр. 475 говорит, что философские теории, созданные до Маркса — Энгельса, хотя и содержали подчас великие открытия, но всё же не были до конца последовательными и научными во всех своих выводах. Такое определение отличает марксизм от домарксистских философских систем лишь как учение до конца последовательное и научное во всех своих выводах. Стало быть, отличие марксизма от домарксистских философских учений состоит лишь в том, что эти философии были не до конца последовательными и научными и что старые философы только «ошибались».

Как видите, здесь дело только в количественных изменениях. Но это есть метафизика. Возникновение марксизма было настоящим открытием, революцией в философии. Конечно, как и всякое открытие, как и всякий скачок, перерыв постепенности, всякий переход в новое состояние, оно, это открытие, не могло произойти без предварительного накопления количественных изменений, в данном случае итогов развития философии до открытия Маркса — Энгельса. Автор явно не понимает, что Маркс и Энгельс создали новую философию, качественно отличающуюся от всех предыдущих, хотя бы и прогрессивных, философских систем. Об отношении Марксовой философии ко всем предшествующим и о перевороте, который произвёл марксизм в философии, превратив её в науку, известно каждому. Тем более странно, что автор концентрирует своё внимание не на том, что являлось новым и революционным в марксизме по сравнению с предыдущими философскими системами, а на том, что соединяет его с развитием домарксовой философии. Между тем, сами Маркс и Энгельс говорили, что их открытие означает конец старой философии.

«Гегелевская система была последней, самой законченной формой философии, поскольку она мыслится как особая наука, стоящая над всеми другими науками. Вместе с ней потерпела крушение вся философия. Остались только диалектический способ мышления и понимание всего естественного, исторического и интеллектуального мира, как мира бесконечно движущегося, изменяющегося, находящегося в постоянном процессе возникновения и уничтожения. Теперь не только перед философией, но и перед всеми науками было поставлено требование открыть законы движения этого вечного процесса преобразования в каждой отдельной области. И в этом заключалось наследие, оставленное гегелевской философией своим преемникам» (Ф. Энгельс).

Автор не понимает, видимо, конкретного исторического процесса развития философии.

Одним из существенных, если не самым главным недостатком книги является игнорирование того факта, что в ходе истории менялись не только взгляды на те или иные философские вопросы, но сам этот круг вопросов, сам предмет философии находился в постоянном изменении, что вполне соответствует диалектической природе человеческого познания и должно быть ясно всякому подлинному диалектику». (Выступление Жданова на философской дискуссии 1947 года)

• б):

«Своеобразие развития философии заключается в том, что от неё, по мере развития научных знаний о природе и обществе, отпочковывались одна за другой положительные науки. Следовательно, область философии непрерывно сокращалась за счёт развития положительных наук (замечу кстати, что этот процесс не закончен и до настоящего времени), и это освобождение естествознания и общественных наук из-под эгиды философии представляло из себя прогрессивный процесс как для естественных и общественных наук, так и для самой философии.Творцы философских систем прошлого, претендовавшие на познание абсолютной истины в конечной инстанции, не могли способствовать развитию естественных наук, так как пеленали их в свои схемы, стремились стать над наукой, навязывали живому человеческому познанию выводы, диктовавшиеся не реальной жизнью, а потребностями системы. В этих условиях философия превращалась в музей, где были свалены в кучу самые разнообразные факты, выводы, гипотезы и просто фантазии. Если философия и могла служить для обозрения, для созерцания, то она была негодна как инструмент практического воздействия на мир, как инструмент познания мира.Последней системой такого рода была система Гегеля, который пытался воздвигнуть философское здание, подминающее под себя все остальные науки, втискивая их в прокрустово ложе своих категорий, и, рассчитывая разрешить все противоречия, впал в безвыходное противоречие с диалектическим методом, им же самим угаданным, но не понятым и поэтому неверно применённым.Но «раз мы поняли… что требовать от философии разрешения всех противоречий значит требовать, чтобы один философ сделал такое дело, какое в состоянии выполнить только все человечество в его поступательном развитии, — раз мы поняли это, философии, в старом смысле слова, приходит конец, — указывал Энгельс. — Мы оставляем в покое недостижимую таким путем и для отдельного человека „абсолютную истину“ и устремляемся в погоню за достижимыми для нас относительными истинами по пути положительных наук и объединения их результатов при помощи диалектического метода».Открытие Маркса и Энгельса представляет конец старой философии, т. е. конец той философии, которая претендовала на универсальное объяснение мира.Расплывчатые формулировки автора смазывают величайшее революционное значение гениального философского открытия Маркса и Энгельса, акцентируя на том, что связывало Маркса с предшествующими философами, не показывая, что с Маркса начинается совершенно новый период истории философии, впервые ставшей наукой». (Выступление Жданова на философской дискуссии 1947 года)

• в):

«Почти о всех старых философах т. Александров находит случай сказать доброе слово. Чем крупнее буржуазный философ, тем больше фимиама ему преподносится. Всё это приводит к тому, что т. Александров, возможно сам того не подозревая, оказывается в плену буржуазных историков философии, которые исходят из того, чтобы в каждом философе видеть прежде всего союзника по профессии, а потом уже противника. Такие концепции, если бы они получили у нас развитие, неизбежно ведут к объективизму, к раболепию перед буржуазными философами и преувеличению их заслуг, к лишению нашей философии боевого наступательного духа. А это означало бы отход от основного принципа материализма — его направленности, его партийности. А ведь Ленин нас учил, что «материализм включает в себя, так сказать, партийность, обязывая при всякой оценке события прямо и открыто становиться на точку зрения определенной общественной группы». Изложение философских взглядов в учебнике ведётся абстрактно, объективистски, нейтрально. Философские школы располагаются в книге одна после другой или одна возле другой, но не в борьбе друг с другом. Это тоже «дань» академическому, профессорскому «направлению». Не случайно, видимо, в этой связи, что изложение принципа партийности в философии совсем не удалось автору. В качестве примера партийности в философии автор приводит философию Гегеля, а борьбу враждебных философий иллюстрирует борьбой реакционного и прогрессивного начала внутри… самого Гегеля. Такой приём доказательства является не только объективистским эклектицизмом, но и явно приукрашивает Гегеля, поскольку таким способом хотят доказать, что в его философии столько же прогрессивного, сколько и реакционного. Для того чтобы покончить с этим вопросом, добавлю также, что рекомендуемый т. Александровым метод оценки различных философских систем — «наряду с заслугами имеются и недостатки» (см. стр. 7 книги т. Александрова), или «важное значение имеет также такая-то теория» — страдает крайней неопределённостью, является метафизическим и способным лишь запутать дело. Остаётся непонятным, зачем понадобилось т. Александрову отдать дань академическим научным традициям старых буржуазных школ и забыть основное положение материализма, требующее непримиримости в борьбе со своими противниками.Ещё одно замечание. Критический разбор философских систем должен быть целеустремлённым. Философские взгляды и идеи, давно разгромленные и похороненные, не должны привлекать много внимания. Наоборот, с особой остротой должны быть раскритикованы философские системы и идеи, имеющие, несмотря на свою реакционность, хождение и используемые ныне врагами марксизма. Сюда относится в особенности неокантианство, теология, старые и новые издания агностицизма, попытки контрабандой протащить бога в современное естествознание и всякую другую стряпню, имеющую цель подлатать и подкрасить на потребу рынка залежалый идеалистический товар. Таков тот арсенал, который в настоящее время пущен в ход философскими лакеями империализма, чтобы поддержать перепуганного хозяина». (Выступление Жданова на философской дискуссии 1947 года)

• г):

«В толстых журналах, время от времени всё же и теперь появляются статьи философского характера, представляющие научный и общественный интерес.

Худосочна также тематика нашего руководящего философского учреждения — Института философии Академии наук, кафедр и т. д.

Институт философии, по-моему, представляет довольно безотрадную картину; он не объединяет работников периферии, не связан с ними, а потому не является на деле учреждением союзного характера. Провинциальные философы предоставлены самим себе, а они представляют, как видите, большую силу, к сожалению, неиспользованную. Тематика философских работ, в том числе и работ на соискание учёных степеней, повёрнута в прошлое, к спокойной и менее ответственной исторической теме, ну, скажем, вроде: «Коперниковская ересь в прошлом и настоящем». Это ведёт к известному возрождению схоластики. С этой точки зрения представляется странным имевший здесь место спор о Гегеле. Участники этого спора ломятся в открытую дверь. Вопрос о Гегеле давно решён. Ставить его вновь нет никаких оснований, никаких новых материалов, сверх уже разобранных и оценённых, здесь не было предъявлено. Сам же спор досадно схоластичен и оказывается столь же мало продуктивным, как выяснение в своё время в некоторых кругах вопроса о правомерности двоеперстия и троеперстия или о том, может ли бог создать камень, который он не может поднять, и была ли богородица девой. Актуальные проблемы современности почти не разрабатываются». (Выступление Жданова на философской дискуссии 1947 года)

О каких отклонениях говорит Жданов? За какие моменты советский автор критикует явных или скрытых неогегельянцев? Какие уроки мы можем извлечь из этого, если экстраполируем это на наше время?

• а) Критиковалось непонимание того, что история философии была и остается непрерывной чередой борьбы между материализмом и идеализмом, между диалектикой и метафизикой. Марксизм не допускает подхода к истории и развитию философии с точки зрения «нейтральной» описательности, не отдавая предпочтения ни одному из течений. Марксист должен анализировать развитие философии через призму пролетарского класса. Буржуазный объективизм не помогает разобраться в сложном предмете философии, а лишь запутывает сомневающихся. Оппортунисты иногда используют его, чтобы скрыть свою наивность и выставить в выгодном свете своих кумиров. Часто можно увидеть, как марксисты мирятся с реакционными авторами и преувеличивают их вклад. Верно, что марксизм должен принимать всё прогрессивное, но не менее верно и то, что он должен отбрасывать всё реакционное в творчестве философов. Многие псевдомарксисты склонны игнорировать недостатки философов, особенно если они перевешивают достоинства. Они пытаются «восстановить» то, что считают положительным, даже если это не всегда соответствует действительности.
• б) Марксизм - это не философская школа, а просто часть предыдущих, его появление было революцией; хотя верно, что его появление не возникло из ниоткуда, потому что он отвечает конкретному историческому контексту, и поэтому предыдущие философские школы были необходимы для его появления, не менее верно, что его суть и вклад качественно отличаются от всех предшествующих школ. Марксизм не пытается интерпретировать мир, а стремится преобразовать его в интересах рабочих классов, в интересах большинства. Марксизм - это не философия элиты, это философия пролетариев и рабочих, которые должны и обязаны научиться использовать его инструменты под руководством пролетарского авангарда, чтобы достичь своих освободительных целей. Марксизм не допускает, что вы знаете наизусть определённые аксиомы, но вы должны знать их и уметь применять в повседневной жизни, он «обязывает» вас, или, скорее, подстрекает вас, проверить всё самостоятельно, чтобы вы знали, как понимать и развиваться в рамках проблем, порождённых диалектикой. В отличие от предыдущих философских систем, она не претендует на то, чтобы «возвыситься над всеми остальными науками»; напротив, это метод, который пронизывает все естественные и общественные науки, и именно естественные науки подтверждают, что природа ведёт себя диалектически.
• в) Он был призван бороться с той недобросовестной практикой, когда при выполнении работы, требующей исследования, сбора источников, данных и т.д., от этого уклоняются или сокращают, а вместо этого переходят к кратким и формальным заявлениям о том, что было коллективно принято или во что субъект просто верит на веру, без малейшего сравнения, пропагандируя взгляд на марксизм и анализ, основанный на желаниях, чувствах и фантазиях, подменяя таким образом диалектический и исторический материализм субъективистским идеализмом и самой вульгарной метафизикой. Она также была призвана бороться со схоластическим духом рабочих, то есть критиковалась за то, что посвящает себя вопросам, которые уже решены и на которые не стоит тратить больше сил, или которые прямо неинтересны и бесполезны для текущей борьбы пролетариата.
• г) Небрежность в идеологической подготовке подвергалась критике, так как при постоянно растущем потоке информации, при доступе к гораздо более обширному материалу, чем могли иметь старые революционеры, в материальных и репрессивных условиях, которые иногда были гораздо более щекотливыми, она стала непростительной. Сегодня многие из современных так называемых марксистов предпочитают оправдываться недостатком времени за то, что они не приобрели больше знаний и не внесли свой вклад в движение. Это проявление неискренности и нежелания брать на себя ответственность за происходящее.
• д) Подчёркивалась важность борьбы с идеологией буржуазии, которая активно использует все свои ресурсы для оказания идеологического давления на общество. Эта работа не прекращается ни на минуту, включая попытки воссоздать старую идеологию под новыми знаменами и попытками «контрабандно ввезти свой товар». В настоящее время можно наблюдать, как люмпен-культура сеет хаос среди пролетариата и рабочего класса, особенно среди молодёжи. Идеология, которая не возникла непосредственно из недр буржуазии, несёт на себе отголоски её худших пороков. Это неудивительно, учитывая тесные связи люмпен-буржуазии с самой буржуазией, которая использует первую как наёмный элемент и культурный вектор для деградации рабочих слоёв. Те, кто сегодня избегает внимания к образу мыслей и действий, разработанному или освящённому буржуазией для того, чтобы ввести в заблуждение или одурманить революционеров, не могут рассматриваться как серьёзные революционеры. Возможно, они неосознанно привязаны к этому образу жизни и мышления, что объясняет их нежелание осудить его.

6) Одна из необходимых критических замечаний в адрес диалектики Гегеля заключается в том, что, да, он, конечно, допускал возможность становления в истории, но всегда в рамках идеалистически-религиозной концепции. Точно так же Гегель отрицал роль масс в истории, считая в рамках классической идеалистической теории, что историю творят личности, а они, в свою очередь, направляются «всеобщим духом», то есть Богом - опять же идеалистическая, волюнтаристская и субъективистская, антинаучная концепция:

«Некоторые дворянско-аристократические и буржуазные историки, философы и социологи подвергали критике субъективно-идеалистический взгляд на историю с позиций объективного идеализма. Они пытались понять историю общества в ее закономерности, найти внутреннюю связь исторических событий. Но, выступая против взгляда об определяющей роли личности в истории, сторонники объективного идеализма впадали в другую крайность: они приходили к полному отрицанию влияния личности на ход исторических событий, к фатализму. Личность оказывалась в их представлении игрушкой в руках сверхъестественных сил, в руках «судьбы». Фаталистический взгляд на историческое развитие большей частью связан с религиозным мировоззрением, утверждающим, что «человек предполагает, а бог располагает. Провиденциализмом (от латинского слова providentia — провидение) называют идеалистическое религиозно-философское направление, пытающееся объяснить весь ход исторических событий волей сверхъестественной силы, провидения, бога. К такой фаталистической концепции исторического процесса пришел Гегель в своей «Философии истории». Он стремился открыть закономерность общественного развития, подверг критике субъективистов, но основу исторического процесса Гегель видел в мировом духе, в саморазвитии абсолютной идеи. Он называл великих деятелей «доверенными лицами всемирного духа». Мировой дух пользуется ими как орудиями, используя их страсти, чтобы осуществить исторически необходимую ступень своего развития. Историческими личностями, полагал Гегель, являются лишь те, в целях которых содержится не случайное, ничтожное, а всеобщее, необходимое. К числу таких деятелей, по Гегелю, принадлежали Александр Македонский, Юлий Цезарь, Наполеон. Цезарь боролся со своими врагами — республиканцами в своих личных интересах, но его победа означала завоевание государства. Осуществление личной цели, единоличной власти над Римом оказалось вместе с тем «необходимым определением в римской и всемирной истории», т. е. выражением того, что было своевременно, необходимо. Цезарь устранил республику, которая умирала и стала тенью. Таким образом, Гегель считал, что великие люди осуществляют волю мирового духа. Концепция Гегеля является идеалистической мистификацией истории, разновидностью теологии. Он прямо заявлял: «Бог правит миром; содержание его правления, осуществление его плана есть всемирная история». (Гегель, Соч., т. VIII, Соцэкгиз, 1935, стр. 35). Элементы рационального в рассуждениях Гегеля (идея исторической необходимости, мысль о том, что в личных целях великих людей содержится необходимое, субстанциальное, что великий человек осуществляет своевременное, назревшее) тонут в потоке мистики, теологических реакционных рассуждений о таинственном смысле всемирной истории. Если великий человек — лишь доверенное лицо, орудие мирового духа, бога, то он бессилен что-либо изменить в «предопределенном» мировым духом ходе вещей. Так Гегель пришел к фатализму, обрекающему людей на бездействие, на пассивность». (Академия наук СССР; Исторический материализм, 1950).

Что мы можем заключить об отношении советской власти к Гегелю? Не больше и не меньше, чем то, что оно было в пределах того, что исторически считал марксизм.

Более того, кто же на самом деле отрицал вклад Гегеля в марксизм? Ну, это был сам Лукач, который, как хороший неогегельянец, сохранил свою реакционную оборотную сторону, отрицая его прогрессивный вклад.