Империализм и антиимпериализм. Часть V

В связи с нефтяным кризисом 1973 года империалистические страны, в частности западные, испытывавшие недостаток энергоресурсов, больше всех пострадали от роста цен на нефть, что подорвало конкурентоспособность их экономики в целом. Многочисленные банкротства, слияния и поглощения оказались недостаточными для восстановления производственного преимущества монополий западных империалистических стран перед монополиями советского социал-империализма. Таким образом, производственное преимущество советского социал-империализма было сохранено и даже укреплено, что вынудило конкурирующие империалистические страны принять ту же стратегию, чтобы не отстать в рамках системы международной торговли: то есть «играть» на преобразовании зависимых колониальных и полуколониальных стран в страны-мастерские. В этой «игре» западные империалистические страны были сильнее всех.

Опираясь на свои обширные колониальные владения, империалистические страны, конкурировавшие с советским социал-империализмом, быстро построили мощную промышленность по производству потребительских товаров, прежде всего в Азии и Латинской Америке, куда с 1973 года массово устремился их капитал. Таким образом, со второй половины 70-х годов сами конкуренты советского социал-империализма не только ликвидировали своё прежнее отставание, но и завоевали решающее производственное преимущество благодаря непревзойденной дешёвизне рабочей силы в Юго-Восточной Азии. Со второй половины 70-х годов страны, зависимые от СЭВ, напрямую испытали на себе эту растущую конкуренцию, которая с тех пор не переставала усугублять в них экономический, политический и социальный кризис, что в конечном итоге привело к их краху в конце 80-х годов.

Албанские марксисты-ленинцы с научной точки зрения доказали империалистический характер ревизионистского Советского Союза и экономический кризис, в который тогда погружались буржуазно-ревизионистские страны.

Кроме того, наиболее добросовестные представители западной буржуазии прекрасно понимали, что «социализм» Никиты Хрущёва и Леонида Брежнева не имел ничего общего с социализмом, построенным в Советском Союзе при Иосифе Сталине. В своей речи от 22 мая 1977 года президент США Джимми Картер подчеркнул следующее:

«Теперь мы свободны от чрезмерного страха перед коммунизмом, который в своё время заставлял нас поддерживать любого диктатора, разделявшего этот страх». (Джимми Картер; Речь в Университете Нотр-Дам, 22 мая 1977 г.)

Тем самым он признал, что американская буржуазия была «освобождена» от «страха перед коммунизмом» не в 1991 году, а в 1977-м! При этом он разоблачил своего социал-империалистического конкурента и сорвал с него маску «социалиста» и «интернационалиста»! Похоже, Джимми Картель был гораздо большим «марксистом», чем все те псевдокоммунисты, которые упорно настаивали и до сих пор настаивают на том, чтобы рассматривать советский социал-империализм как «социалистическую» страну, вводя в заблуждение поколения коммунистических активистов и рабочих! Кроме того, Джимми Картер, этот верный защитник буржуазно-империалистического порядка, открыто признавал, что капиталисты и империалисты устанавливали и поддерживали фашистские режимы из страха перед социалистической революцией — именно Джимми Картер в 2002 году получил Нобелевскую премию мира в награду за свои усилия по «урегулированию международных конфликтов мирными средствами», за «содействие развитию демократии и прав человека» и «содействие экономическому и социальному развитию». Пусть каждый фашист знает, что он тоже может претендовать на Нобелевскую премию мира за свою образцовую защиту буржуазно-империалистического порядка!

Конечно, буржуазные исследователи не стали ждать конца 70-х годов, чтобы заметить эти изменения. Еще в начале 60-х годов один французский журналист отмечал «многочисленные возможные примеры» обуржуазивания советского общества. Этот журналист, заявлявший, что не испытывает никакой симпатии к коммунизму — в чём мы не сомневаемся, — пришел к следующему выводу:

«Советский Союз действительно изменился. Слово „хорошо“ имеет два значения. Я хотел сказать, что он сильно изменился, и, наконец, Запад, упрямый и неисправимый, тоже считает, что он изменился к лучшему, и я думаю, что теперь мы лучше понимаем друг друга». (Леон Зитрон; «Советский Союз сильно изменился, теперь вы можете над этим посмеяться», 1963)

Вот и завершилась дискуссия о буржуазном характере Советского Союза в начале 60-х годов! Итак, Энвер Ходжа был прав, когда осуждал, что:

[«Изменение характера партии и государства, контрреволюционное преобразование в области политической и идеологической надстройки не могли не привести к изменению также экономического ба­зиса социализма. Экономические реформы, произведенные хрущёвцами в соответствии с их антимарксистскими идеологическими концепциями, привели к коренному изменению характера производственных отношений. Они ввели в советскую экономику такую систему организации и управления, при которой целью производства стало извлечение капиталистической прибыли. Нынешнее советское государство, будучи коллективным капиталистом, управляет средствами производства во имя и в интересах новой, советской буржуазии. Социалистическая общественная собственность превратилась в государственный капитализм нового типа». (Энвер Ходжа; Доклад на VI съезде Албанской партии Труда, 1 ноября 1971 г.) — примечание автора перевода]

«Прибрав к рукам бразды правления государством и экономикой, новая, советская буржуазия, состоящая из бюрократов и технократов, использует их для того, чтобы обеспечить себе привилегии и большие доходы.». (Энвер Ходжа; Доклад на VI съезде Албанской партии Труда, 1 ноября 1971 г.)

Точно так же он был прав, утверждая, что эта государственно-монополистическая буржуазия:

«Систему оплаты по труду она заменила целой системой распределения доходов, дающей ей возможность присваивать труд и пот трудящихся масс, обеспечивать самыми различными путями доходы, в десятки раз превышающие доходы рабочих и крестьян». (Энвер Ходжа; Доклад на VI съезде Албанской партии Труда, 1 ноября 1971 г.)

И разве он не был прав, когда разоблачал «социалистические» уловки советских ревизионистов, которые очерняли истинный социализм и наносили непоправимый ущерб международному революционному движению?:

«Смятение усиливается еще тем, что хрущёвские ревизионисты реставрацию капитализма в Советском Союзе и в других странах пытаются выдать за социализм. Эта демагогия вызывает замешательство также у многих честных людей, которые, по праву подвергая критике многие отрицательные явления в жизни Советского Союза и других ревизионистских стран, отождествляют их социальный строй с социализмом, а последствия восстановления капитализма приписывают социализму». (Энвер Ходжа; Доклад на VI съезде Албанской партии Труда, 1 ноября 1971 г.)

[Энвер Ходжа предупреждает читателя, чтобы тот не попался в ловушку буржуазно-ревизионистской пропаганды и не отождествлял проблемы советского ревизионистско-капиталистического общества с проблемами, присущими социалистическому обществу, и добавляет также, что, как и в любом другом капиталистическом обществе, невозможно — несмотря на утверждения некоторых буржуазных и мелкобуржуазных теорий — пытаться устранить эти пороки «заплаточным» способом, то есть реформировать ревизионизм! Такие идеи абсурдны, и необходимо сделать ставку на полный отказ от такого общества:

«Отрицательные явления в его внутренней и внешней политике являются не отрицательными явлениями социализма, как их изображают буржуазная пропаганда, ее жертвы или те, кто ей вторит. Они являются отрицательными явлениями самой восстановленной в Советском Союзе капиталистической системы. Их нельзя устранить путем частичных поправок. Всякая иллюзия на этот счет была бы весьма опасной. Они будут устранены лишь свержением ревизионистов и восстановлением диктатуры пролетариата». (Энвер Ходжа; Доклад на VI съезде Албанской партии Труда, 1 ноября 1971 г.) — примечание автора перевода]

Пусть те, кто на протяжении десятилетий поддерживал буржуазно-ревизионистские страны и продолжает делать это под предлогом «защиты социализма», рассмотрят эту проблему с этой точки зрения! Для Ленина непримиримая борьба с ревизионизмом была условием существования революционной коммунистической партии. Но разве эта борьба становится менее необходимой, когда коммунистическая партия находится у власти? Когда эти ревизионисты узурпируют власть, как мы лучше защищаем социализм: через единство с ними или через их обличение и разоблачение? Только мелкобуржуи и лакеи буржуазии могут утверждать, что мы должны оказывать им какую-либо поддержку, пусть даже «критическую»! Крах власти буржуазно-ревизионистских клик, к тому же, продемонстрировал опасность такой поддержки, её объективную роль в обмане и деморализации рабочих!

«Необходимо положить конец этой двойной игре буржуазии и ревизионизма: одни дискредитируют социализм, используя вырождение советского общества, другие же утверждают, будто «русский социализм» всё же лучше, чем изъяны капитализма. С этим нужно покончить, ведя борьбу на обоих фронтах: более тщательно и эффективно разоблачая советский ревизионизм и утверждая и противопоставляя ему подлинный социализм как более совершенную систему. Анализы артии Труда в этом отношении чрезвычайно ценны». (L’émancipation; «Читая доклад, представленный Энвером Ходжи на VIII съезде Албанской партии Труда», 1982 г.)

Социалистический период в Советском Союзе привёл к сближению различных народов, составлявших Советский Союз, и к всеобщему экономическому и культурному подъёму, в то время как восстановление капитализма в начале ревизионистского периода стало фактором раскола, который поставил страну в неблагоприятные международные экономические условия, ослабив экономический социал-империализм; это в сочетании с очень сильными природными — географическими и климатическими — ограничениями и слабой этнической однородностью в Советском Союзе стало теми факторами, которые сыграли определяющую роль в распаде Советского Союза, наряду с тем, что условия восстановленного капитализма помогли империалистическим конкурентам манипулировать буржуазно-националистическими настроениями в Советском Союзе.

Давайте не будем поступать как ревизионисты, убеждённые в том, что ликвидация социализма в Советском Союзе датируется 1991 годом только потому, что эта дата знаменует распад экономической власти советского социал-империализма. Тот факт, что в этих странах были ликвидированы целые секторы тяжёлой промышленности, что были утрачены социальные завоевания, достигнутые при социализме и сохранявшиеся при ревизионистах, что уровень безработицы резко вырос, что отток населения из сельских районов продолжал опустошать деревню, и что прирост населения был не слегка положительным, как в 70-е и 80-е годы, а отрицательным, что привело к тревожному обезлюдению на огромной территории, которая изначально была очень малонаселённой, — все эти факты являются естественными явлениями для страны, которая превратилась из великой державы в полуколониальную страну. Этот кризис, безусловно, усугубился в результате экономической катастрофы — это неоспоримый факт, но это не должно вводить нас в заблуждение относительно капиталистическо-империалистического характера Советского Союза времён Хрущёва и Брежнева!

Разве мы не должны проявить по крайней мере такую же смелость, как Сталин, в критике своей собственной работы и работы наших предшественников, если мы действительно хотим обрести средства для преодоления капиталистическо-империалистического эксплуататорского строя? Какой «марксист-ленинист» побоялся бы провести самокритику своей работы в разгар бурной классовой борьбы? Это немыслимо.

Поэтому «товарищи», которые отказываются двигаться вперёд или останавливаются на полпути в поисках объективного и марксистского анализа восстановления капитализма в Советском Союзе, обречены на формирование опасных и примирительных с ревизионизмом заблуждений. Те, кто будет упорствовать на этом «пути», останутся «на обочине», а мы продолжим наш путь без них!

«Социализм» с китайской спецификой: социализм или буржуазный национализм?

Введение от Союза Красных Фронтовиков

Эту главу следует учитывать в контексте всей книги, однако даже не прочитав предыдущие и последующие главы, читатель может вполне понять её общее содержание и цель автора, которая заключается в том, чтобы раскрыть слабые места китайского ревизионизма и доказать, что китайская революция 1949 года осталась буржуазно-демократической революцией. В рамках работы Винсента Гуисса эта глава служит связующим звеном для объяснения, в том числе, современной ситуации с китайским социал-империализмом; поэтому, несмотря на то что глава насчитывает примерно 100 страниц, она не охватывает весь период китайского ревизионизма и не уделяет особого внимания какому-либо конкретному этапу; в ней делается попытка освежить память читателя о наиболее значимых событиях, произошедших в Китае с начала XX века до наших дней, и понять позицию китайского ревизионизма в каждом из них. Читателю, безусловно, может не хватить всестороннего углубления в каждую тему, но в этом случае мы напоминаем, что существуют другие работы автора, в которых более подробно анализируются такие интересные вопросы, как отношения китайского ревизионизма с югославским и советским ревизионизмом или марксистско-ленинская критика китайского ревизионизма: мы имеем в виду работу: «Анализ китайско-албанских разногласий» 2004 года, в которой освещается более обширный период истории китайского ревизионизма при Мао Цзэдуне. Или даже другие работы автора, посвящённые таким периодам, как сам подъём китайского социал-империализма в последние десятилетия, например: «Пробуждение дракона» 2012 года.

В данной работе автор пытается объяснить нам, что так называемые «идеи Мао Цзэдуна», «китайский путь к социализму», «мысль Мао Цзэдуна» и «социализм с китайской спецификой» — не что иное, как лозунги, за которыми скрываются теоретическая мысль и активная буржуазно-националистическая практика. При этом станут очевидны чрезмерные сходства между ограниченностью националиста Сунь Ятсена и псевдомарксиста и националиста Мао Цзэдуна; можно будет заметить, что, несмотря на маску марксиста, Мао Цзэдун снова и снова демонстрирует искажение, которое он вносит в своё понимание марксистских концепций государства, демократии или социализма; мы станем свидетелями того, как он рассматривает национальную буржуазию как часть народа; как он возрождает меньшевистско-троцкистскую теорию производительных сил представителей II Интернационала и как, опираясь на эту теорию, пытается возвести «китайскую стену» между антифашистским, антифеодальным, антиколониальным и социалистическим фазами, прогнозируя, что первая фаза «продлится десятилетия»; мы также увидим, как возрождаются каутскианские и браудеристские теории, с помощью которых он будет отстаивать, что на этом «длительной первой фазе», называемом «новой демократией», Китай должен развивать частную собственность, включая американский иностранный капитал. Напомним, что многие из этих теорий уже были разоблачены Иосифом Сталиным в 40-е годы, который лично подверг резкой критике Мао Цзэдуна и других лидеров Коммунистической партии Китая:

«Вы говорите о каком-то китаизированном социализме, такого нет в природе. Нет социализма русского, английского, французского, немецкого, итальянского, как нет и китайского социализма. Есть один социализм марксистско-ленинский. Другое дело, что при построении социализма необходимо обязательно учитывать специфические особенности той или иной страны. Но социализм — это наука, обязательно имеющая, как и всякая наука, общие закономерности, и стоит лишь отойти от них, как построение социализма обречено на неизбежную неудачу. (…) Не поймёте — принесёте много вреда мировому коммунистическому движению. В Коммунистической партии Китая, как мне известно, тоненькая прослойка пролетариата и очень сильны националистические настроения, и если не вести научную, подлинно марксистско-ленинскую классовую политику, не бороться с буржуазным национализмом, националисты вас задавят. Тогда не только будет сорвано социалистическое строительство, Китай может превратиться в опасную игрушку в руках американских империалистов. Я настоятельно рекомендую Вам при строительстве социализма в Китае полнее использовать замечательную ленинскую работу «Очередные задачи Советской власти». Это залог успеха». (Иосиф Виссарионович Сталин; Из беседы с делегацией ЦК КПК в Москве, 11 июля 1949 года)

Этот материал доказывает, что ревизионистское руководство Коммунистической партии Китая так и не осознало необходимость следовать непреложным принципам построения социализма и заблудилось в поисках странных решений.

Позже, после смерти Сталина, в Коммунистической партии Китая, помимо официального утверждения упомянутых выше искажений, начали официально утверждаться хрущёвско-титоистские экономические теории, направленные на децентрализацию и отказ от первенства тяжёлой промышленности, а также тезисы о том, что государственный капитализм смешанных предприятий представляет собой собственность социалистического типа, бухаринско-титоистская теория о возможности «мирного врастания» эксплуататорских классов в «социализму», поскольку, по мнению китайских ревизионистов, в их стране это было «неантагонистическим противоречием», социал-демократические концепции партии о примирении между различными фракциями и линиями или титоистская тенденция к отказу от проведения съездов и пленумов, удерживающая партию в вегетативном состоянии.

Автор обращается к опыту албанской революции 1944 года и албанских марксистов-ленинцев, чтобы провести сравнение и показать: когда китайские ревизионисты ссылались на «специфические условия» для оправдания своей либеральной и ревизионистской политики, эти условия не были более сложными, чем те, с которыми сталкивались албанские марксисты-ленинисты.

В тексте поднимаются определённые вопросы, на которые автор даёт ответы:

1. Какая связь существует между теориями Николая Бухарина или Тито, подвергшимися критике со стороны Иосифа Сталина в 20-х и 40-х годах, и теориями Мао Цзэдуна об «интеграции» национальной буржуазии в «социализм»?
2. Чем отличаются псевдонационализации китайцев, оставлявшие экономическую власть буржуазии нетронутой, от национализаций албанцев, ликвидировавших буржуазию как социальный класс?
3. Каков был социальный состав Коммунистической партии Китая?
4. Как отреагировали китайцы и албанцы на критику Сталина на XX съезде КПСС?
5. Почему современные ревизионисты из других стран, такие как Морис Торез или Пальмиро Тольятти, а также сами советские ревизионисты, так высоко оценивали китайских ревизионистов в 1956 году?
6. Какого характера были противоречия между ревизионистско-капиталистическим Советским Союзом и остальными ревизионистскими странами, такими как Китай, Румыния, КНДР и т. д., и достаточно ли их, чтобы назвать эти страны антиимпериалистическими?
7. Как понималось экономическое планирование в ревизионистско-капиталистическом Китае, в социалистической Албании и в социалистическом Советском Союзе?
8. Как повлияло на Китай отрицание Мао Цзэдуном важности тяжёлой промышленности в построении социализма в городе и деревне, и как повлияло следование этой марксистско-ленинской принципиальной позиции в Албании под руководством Энвера Ходжи?
9. Имели ли какой-либо смысл якобы марксистские лозунги Мао Цзэдуна в 40-х и 50-х годах, а затем — лозунги Линь Бяо в 60-х или Дэн Сяопина в 70-х о классовой борьбе против буржуазии и капитализма?
10. Какое значение имели для марксистов-ленинцев новые теории китайских ревизионистов, которые утверждали, что в их стране существует социализм, но признавали наличие в Китае национальной буржуазии как социального класса?
11. Что касается разницы в заработной плате, то к кому ревизионистско-капиталистический Китай был ближе — к социалистической Албании или к ревизионистско-капиталистическому Советскому Союзу?
12. Как повлияло недоразвитие тяжёлой промышленности в Китае на масштабное открытие страны для иностранного капитала в конце 70-х годов? Разработал ли Мао Цзэдун эту модель индустриализации?
13. Продвинулась ли куда-нибудь Коммунистическая партия Китая дальше ликвидации компрадорской буржуазии и помещиков, либеральной революции и буржуазного режима?
14. Как повлияло привлечение внешней помощи на развитие китайской национальной буржуазии; способствовало ли это её росту и империалистическим амбициям или, напротив, помешало?
15. Как повлиял расцвет китайской национальной буржуазии и её империалистические притязания на отношения с социалистической Албанией?
16. Что означали события 1989 года в Китае с марксистско-ленинской точки зрения?

На все эти вопросы будут даны исчерпывающие ответы в ходе прочтения.

«Социализм» с китайской спецификой: социализм или буржуазный национализм?

На протяжении более века именно империалистические державы — такие как Великобритания, Франция, Германия, Италия, Испания, США, Япония и т. д. — безоговорочно доминировали в мировой экономике. Вкратце, все капиталистические страны были построены на основе сильно централизованных национальных государств, отличавшихся высокой национальной однородностью и переживших промышленную революцию в XIX веке — веке, когда была заложена основа их экономической мощи на мировом рынке, а также организовали «танец» капиталов для укрепления, в ущерб конкурентам, экспансии на новые территории в поисках новых ресурсов и новых рынков сбыта для своих товаров и капитала. Но при этом им пришлось, как уже отмечал Карл Маркс в 1848 году в «Манифесте Коммунистической партии», «ввести капиталистический способ производства» в эти страны. Однако внедряя его, они в большинстве случаев действовали по-колониальному, то есть избирательно и нестабильно, ограничивая развитие капитализма отдельными отраслями промышленности и сельского хозяйства, предназначенными для снабжения сырьём на экспорт.

К XX веку полуколониальное положение Китая было парадоксальным в том смысле, что, как отмечал Ленин, это была одна из немногих стран в мире, которая не приобрела в полной мере «колониальный стиль» под влиянием империалистических держав: сотни миллионов китайцев действительно представляли собой слишком большой кусок для ассимиляции, прежде всего потому, что, в отличие от Индии — настоящей феодальной мозаики, с которой столкнулись молодые империалистические державы, каждая из которых использовала в своих интересах многочисленные королевства, разнообразные языки и различные религии, — Китай обладал гораздо более сильной национальной сплочённостью, унаследованной от высокоцентрализованной имперской власти: не зря же Великобритания, США, Франция, Россия и Япония были вынуждены сформировать военную коалицию, чтобы победить китайскую императорскую власть и в 1860 году заставить династию Цин ввести полуколониальные методы!

В Китае империалистическое господство быстро приняло первые полуколониальные формы, которые привели к появлению не только мощной компрадорской буржуазии, но и национальной буржуазии, развивавшейся преимущественно в лёгкой промышленности, наряду с параллельным развитием тяжёлой промышленности, принадлежавшей иностранному капиталу и китайской компрадорской буржуазии. Национальная буржуазия опиралась в своих притязаниях на независимость на трудящиеся классы и, в особенности, на крестьянство, стремясь одновременно искоренить сохранявшиеся полуфеодальные отношения в сельском хозяйстве, и империалистическо-компрадорское господство в промышленности. Борьба против феодализма и империализма приобрела тогда широкий размах в Китае, поскольку императорская власть оказалась подчинённой иностранному капиталу. Эта борьба привела к китайской революции 1911 года под руководством Сунь Ятсена. Однако Сунь Ятсен ошибался в выборе врага: по его мнению, ответственность за иностранное господство и сохранение феодальных отношений лежала исключительно на династии Цин. Но династия Цин лишь приспособилась к развитию компрадорской буржуазии. С падением династии Цин к власти непосредственно пришла компрадорская буржуазия. Таким образом, свержение китайского императорского режима в 1911 году ни в коей мере не решило проблему сохранения этих полуфеодальных и полуколониальных отношений, которые поддерживались благодаря господству компрадорской буржуазии.

Таким образом, задачей тогда было свержение власти компрадорской буржуазии как условие для упразднения феодальных и полуколониальных отношений. Именно революционное крыло национальной буржуазии выступило на сцену, чтобы свергнуть эту власть, опираясь на поддержку широких масс китайских крестьян и присоединившись к борьбе крестьян против помещиков. Так, в 1949 году, после длительной вооружённой борьбы против японской военной оккупации — с 1931 по 1945 год — и коллаборационистской компрадорской буржуазии, поддерживавшей эту оккупацию, наконец победила китайская антиколониальная и антифеодальная буржуазно-демократическая революция, получившая название «новая демократия».

Мао Цзэдун был духовным наследником Сунь Ятсена: как и он, Мао стремился уничтожить феодализм и компрадорскую буржуазию; как и он, Мао видел в Советском Союзе антиимпериалистического и бескорыстного союзника, поддерживающего его в процессе китайской революции, в отличие от империалистических стран, которые боролись за то, чтобы удержать у власти китайскую компрадорскую буржуазию. Их обширная идеологическая связь неоспорима, равно как и тот факт, что Мао Цзэдун в гораздо большей степени руководствовался идеями Сунь Ятсена, чем марксизмом-ленинизмом.

Достаточно лишь прочитать произведения Мао Цзэдуна, чтобы убедиться в этой истине. Речь идёт не о его юношеских произведениях, а о работах 40-х и 50-х годов, когда он уже возглавлял Коммунистическую партию Китая и определял цели и стратегию до и после прихода к власти в 1949 году. Нам не нужен даже пятый том его избранных сочинений, изданный посмертно и который может стать предметом обвинений со стороны «левых» маоистов в том, что он подвергся неверному толкованию и ревизии – по крайней мере, так громко заявляет Французская марксистско-ленинско-маоистская коммунистическая партия (FCP(MLM)), – мы имеем в виду его тексты, опубликованные ещё при жизни Мао Цзэдуна, будь то издательством «Иностранные языки» в Пекине или в трёхтомном сборнике избранных произведений Мао Цзэдуна, выпущенном в Париже в 1967 году, — тексты, имеющие сертификат официального пекинского издания.

Достаточно прочитать неудачные философские рассуждения Мао Цзэдуна в его работе «О новой демократии» 1940 года, чтобы понять пропасть — скорее бездну, чем просто разрыв — которая разделяет его взгляды и взгляды Ленина и Сталина.

С помощью этой «новой демократии» Мао Цзэдун стремился к:

«Построить новое общество и новое государство китайского народа. (...) Превратить его из страны господства старой культуры, а потому тёмной и отсталой, в страну господства новой культуры, а следовательно, в страну просвещённую и передовую». (Мао Цзэдун; «О новой демократии»: Избранные произведения, том II, 1940)

Для Мао Цзэдуна «новая демократия» имела целью:

«Уничтожить именно этот старый колониальный, полуколониальный и полуфеодальный политический строй, старую экономику и обслуживающую их старую культуру.». (Мао Цзэдун; «О новой демократии»: Избранные произведения, том II, 1940)

Позже он признал, что:

«Исторический ход китайской революции следует разделить на две фазы: первая — это демократическая революция, а вторая — социалистическая революция. Это — два различных по своему характеру революционных процесса». (Мао Цзэдун; «О новой демократии»: Избранные произведения, том II, 1940)

Первая фаза заключалась в следующем:

«Первая фаза — это превращение колониального, полуколониального и полуфеодального общества в общество независимое, демократическое». (Мао Цзэдун; «О новой демократии»: Избранные произведения, том II, 1940)

Очевидно, что, по его мнению, первая фаза основана на товарном производстве и капитализме, а вторая:

«Вторая фаза — дальнейшее развитие революции, построение социалистического общества». (Мао Цзэдун; «О новой демократии»: Избранные произведения, том II, 1940)

По мнению Мао Цзэдуна, китайская революция, таким образом, состояла из двух последовательных фаз. Разумеется, Мао Цзэдун не уточнил, как эти фазы чередовались друг с другом и как из «новой демократии» планировалось перейти к этапу социалистической революции. По мнению Мао Цзэдуна, после победы Октябрьской революции 1917 года, которая заявила о своей поддержке национально-освободительных движений в колониях и полуколониях:

«Буржуазно-демократическая революция в Китае стала относиться уже к новому типу буржуазно-демократических революций и в общем, революционном фронте составляет часть мировой пролетарско-социалистической революции». (Мао Цзэдун; «О новой демократии»: Избранные произведения, том II, 1940)

Идя ещё дальше, Мао Цзэдун дошёл до того, что заявил:

«Такие революционные колонии и полуколонии уже не могут быть союзниками мирового капиталистического фронта контрреволюции, они превращаются в союзников мирового социалистического фронта революции». (Мао Цзэдун; «О новой демократии»: Избранные произведения, том II, 1940)

Чтобы усугубить эти заблуждения, он заявил, что такие революции на своей первой стадии, хотя и:

«Объективно ведут к расчистке пути для развития капитализма, однако эта революция уже не является революцией старой, руководимой буржуазией и ставящей своей целью образование капиталистического общества и государства буржуазной диктатуры». (Мао Цзэдун; «О новой демократии»: Избранные произведения, том II, 1940)

Для Мао Цзэдуна китайская буржуазно-демократическая революция:

«Теперь она является революцией новой, руководимой пролетариатом и ставящей своей целью на первом этапе создание общества новой демократии и государства диктатуры союза всех революционных классов». (Мао Цзэдун; «О новой демократии»: Избранные произведения, том II, 1940)

И:

«Именно поэтому такая революция расчищает путь и для развития социализма». (Мао Цзэдун; «О новой демократии»: Избранные произведения, том II, 1940)

Если Мао Цзэдун имел в виду, что антиимпериалистическая буржуазно-демократическая революция создавала для рабочего класса зависимых стран более благоприятные условия для борьбы, чем в полуфеодальном и колониальном обществе, то он, очевидно, был прав. В подтверждение своих взглядов Мао Цзэдун без колебаний процитировал Иосифа Сталина, который утверждал, что антиимпериалистические революции стали:

«Частью пролетарской революции». (Мао Цзэдун; «О новой демократии»: Избранные произведения, том II, 1940)

Если Сталин и утверждал, что антиимпериалистические революции являются частью пролетарской революции, то это предполагалось при условии, что эти революции возглавляются рабочим классом и трудящимся крестьянством зависимых стран, в отличие от Мао Цзэдуна, который говорил:

«Независимо от того, какие классы, какие партии и какие отдельные представители угнетённых народов принимают участие в революции, независимо от того, сознают они это или нет, понимают они это субъективно или нет, если они выступают против империализма, то их революция становится частью мировой пролетарской, социалистической революции и сами они становятся её союзниками.». (Мао Цзэдун; «О новой демократии»: Избранные произведения, том II, 1940)

В этом едином фронте «новой демократии» нет необходимости ставить на повестку дня вопрос о важности ведущей роли рабочего класса! Можно было бы сказать, что эти строки были написаны наиболее ранним теоретиком ревизионизма, с которым мы сталкиваемся, но нет — по мнению некоторых, они были написаны «пятым классиком марксизма» после того, как он уже в течение пяти лет возглавлял Коммунистическую партию Китая.

Не случайно государственная власть «новой демократии» не определяется как форма диктатуры пролетариата, а, напротив:

«Такая республика новой демократии отличается, с одной стороны, от буржуазных республик старого, европейско-американского типа, республик буржуазной диктатуры [то есть от империалистических стран, угнетающих другие страны — примечание В. Г.]. То были республики старой демократии, время которой уже прошло. С другой стороны, республика новой демократии отличается и от социалистических республик типа СССР, республик диктатуры пролетариата.». (Мао Цзэдун; «О новой демократии»: Избранные произведения, том II, 1940)

Конечно же, не лишне поблагодарить Мао Цзэдуна за это признание!

Если бы Мао Цзэдун постарался понять Карла Маркса, вместо того чтобы пытаться «обогатить» — то есть исказить — его учение, ему стало бы очевидно, что в любом обществе власть принадлежит тому классу, который владеет средствами производства. Поняв это, он избежал бы формулирования утопической и реакционной теории, которая ставит на равные позиции эксплуатируемых и эксплуататоров, восклицая о том, насколько последние «угнетались» иностранным капиталом, чтобы замаскировать антиколониальный буржуазно-националистический характер «новой демократии».

Описывая свою «новую демократию» с помощью чистой софистики, Мао Цзэдун ни разу не ставит чётко и конкретно вопрос, который задаёт себе каждый марксист: демократия для какого класса? Конечно же, в связи с этим любой марксист вправе спросить, какое именно место займут рабочий класс и крестьянство в «новой демократии», если национальная буржуазия по-прежнему сохраняет свою экономическую власть!

Социалистическая революция вполне может идти извилистыми путями, но мы сомневаемся, что на этом пути, полном поворотов, можно оправдать продолжение наёмной эксплуатации, замаскированной под «перевоспитание» эксплуататоров. Ещё более серьёзным нам кажется — действительно трудно поверить, что он осмеливается зайти так далеко, — что Мао Цзэдун возвышает свою теорию «новой демократии» в ранг общего закона, как, по его мнению, единственный возможный путь для зависимых стран:

«На определённом историческом отрезке времени в ходе революций во всех колониальных и полуколониальных странах в качестве формы государственного устройства может быть принята только третья форма: то, что мы называем республикой новой демократии. Это — форма, присущая определённому историческому периоду и, следовательно, переходная; однако она является формой необходимой и обязательной. Итак, если мы классифицируем многообразные формы государственного строя, существующие в мире, по классовому характеру власти, то они в основном сведутся к трём следующим типам: 1) республики буржуазной диктатуры; 2) республики пролетарской диктатуры; 3) республики диктатуры союза нескольких революционных классов». (Мао Цзэдун; «О новой демократии»: Избранные произведения, том II, 1940 г.)

А говоря об общей характеристике революции в колониальных и полуколониальных странах:

«Раз речь идёт о революциях в колониях и полуколониях, то государственная организация и организация власти там в основном непременно будут одинаковы. Это будут государства новой демократии, в которых несколько антиимпериалистических классов объединятся для совместной диктатуры». (Мао Цзэдун; «О новой демократии»: Избранные произведения, том II, 1940)

Прежде всего, следует отметить, что буржуазные националисты в других странах никуда не исчезли: поиск промежуточного «третьего пути» является неотъемлемой чертой оппортунизма мелкобуржуазных освободительных движений в зависимых странах, которые, как и империализм, боятся социалистической революции. Это оправдывает поддержку китайскими лидерами «движения неприсоединения», а также их «третьемировую» линию и теорию трёх миров. Вот чем объясняются повороты, совершённые «китайским кораблём» в ходе его псевдоборьбы с ревизионизмом в 60-е и 70-е годы. Здесь также ясно прослеживается попытка китайских ревизионистов навязать Албанской партии Труда теорию «существования буржуазного класса при социализме» [см.: Энвер Ходжа; Некоторые предварительные мысли о китайской пролетарской Культурной революции»; Речь, произнесённая на XVIII пленуме ЦК АПТ, 14 октября 1966 г. — Примечание В. Г.].

Итак, как ясно видно, что здесь прослеживается идеалистическая и антимарксистская основа Мао Цзэдуна, который, хотя и не отрицает влияния экономики на идеи или идей на экономику — что может сделать любой буржуазный материалист, — тем не менее не соглашается, как это сделал бы марксист, рассматривать экономическую основу как первостепенную и ядро, а идеи — как второстепенное, вытекающее из неё. Действительно, для Мао Цзэдуна, рассматривающего отношения материального мира с мышлением и культурой:

«Является отражением политики и экономики определённого общества и, в свою очередь, оказывает огромное влияние и воздействие на политику и экономику данного общества; экономика является базисом, политика же есть концентрированное выражение экономики». (Мао Цзэдун; «О новой демократии»: Избранные произведения, том II, 1940)

Как и любой буржуазный демократ, Мао Цзэдун, таким образом, продолжает ставить на один уровень материальную экономическую основу общества и его правовую, политическую и культурную надстройку, что приводит его к определению форм государства не на основе экономических потребностей общества — производственных отношений, — а на основе «классового характера политической власти», что впоследствии, в рамках его софизмов, позволит ему рассматривать преобразование производственных отношений посредством идеологических «воспитательных» мер с целью мирного преобразования производственных отношений в социалистические.

[Мао Цзэдун после смерти Иосифа Сталина осмелился открыто провозгласить свою программу «мирного», «неантагонистического» и «воспитательного» перехода:

«Методы, к которым мы прибегаем при проведении социалистической революции, являются мирными методами. По этому поводу в прошлом многие люди как внутри коммунистической партии, так и вне её выражали сомнения. (...) В условиях нашей страны мирными методами, то есть методами убеждении и воспитания, можно превратить не только единоличную собственность в собственность социалистическую, коллективную, но и собственность капиталистическую можно превратить в социалистическую собственность». (Мао Цзэдун; Выступление на заседании Верховного Государственного Совещания во время обсуждения «Проекта основных положений развития сельского хозяйства на 1956—1967 годы», выдвинутого ЦК КПК (выдержки), 25 января 1956 г.)

Сегодня подобные бухаринско-титоистские цитаты Мао Цзэдуна намеренно скрываются последователями и фанатиками китайского ревизионизма, поскольку обнародование этих цитат фактически привело бы к быстрому краху среди их сторонников мифа о «Великом Председателе» Мао Цзэдуне как последовательном приверженце классовой борьбы с пролетарской точки зрения - примечание автора перевода]

Но чем же определяется «классовый характер политической власти», как не производственными отношениями, составляющими материальную основу общества?

Здесь, похоже, заканчивается материализм буржуазного типа, и на поверхность выплывают мелкобуржуазные, идеалистические и реакционные корни маоизма в политической экономии и философии. Мао Цзэдун пытался отделить сферу экономики от сферы политики, что является антимарксистским. Может ли политическая власть делиться на «равноправной основе» между «несколькими революционными классами», если один из этих классов владеет средствами производства и воспроизводства, обеспечивающими его существование, в то время как эти средства отсутствуют у классов, производящих богатство, — в данном случае у рабочего класса и трудящегося крестьянства? Марксисты могут ответить на этот вопрос только отрицательно. Фридрих Энгельс, кстати, отмечал:

«Так как государство возникло из потребности держать в узде противоположность классов; так как оно в то же время возникло в самих столкновениях этих классов, то оно по общему правилу является государством самого могущественного, экономически господствующего класса, который при помощи государства становится также политически господствующим классом и приобретает таким образом новые средства для подавления и эксплуатации угнетённого класса». (Фридрих Энгельс; «Происхождение семьи, частной собственности и государства», 1884)

Таким образом, теория «новой демократии» соотносится с ревизионистской позицией империалистических стран, согласно которой такой демократический переход к социализму в зависимых странах не только «возможен, но и необходим».

Именно в этом вопросе оппортунисты из зависимых стран иногда расходятся с оппортунистами из империалистических стран: первые порой осознают опасность подчинения вторым для своей собственной буржуазии. В условиях империалистической страны так называемый «мирный и демократический путь к социализму» всегда является синонимом усиления империалистического грабежа в отношении независимых стран и, следовательно, поддержки социал-шовинистами империалистических колониальных и полуколониальных целей собственной буржуазии, направленной против освободительного движения колоний, будь то движение буржуазно-националистического или пролетарского типа. Именно это и составляет объективную основу «антиимпериалистической» риторики буржуазно-националистических лидеров зависимых стран.

Нам не следовало бы напоминать об этих банальностях, но ревизионисты более полувека успешно действовали бок о бок с буржуазией и сумели с помощью подобных вещей затуманить сознание рабочего класса.

Всё это прекрасно иллюстрирует мракобесие Мао Цзэдуна в области политической экономии, и посмертную критику, которую Мао Цзэдун высказал в адрес Сталина, называв его «метафизиком»; учитывая всё это, подобная критика становится более понятной: видно, насколько «сталинизм» резко контрастирует с буржуазным национализмом многих лидеров зависимых стран, о чём свидетельствует осуждение Тито в 1948 году. Кто может усомниться, учитывая высказанные Сталиным в 1950-е годы сомнения по поводу китайской революции и его позиции в отношении «построения социализма в Китае», что Сталин, если бы умер на несколько лет позже, вступил бы в конфликт с китайским ревизионистским руководством?

Мао Цзэдун определяет экономику «новой демократии» как экономику, основанную на национализации:

«Все принадлежащие китайцам и иностранцам предприятия, которые либо носят монополистический характер». (Мао Цзэдун; «О новой демократии», 1940)

Но при этом:

«Но в этой республике вовсе не будет конфисковаться капиталистическая частная собственность, кроме указанной выше, и отнюдь не будет запрещаться развитие такого капиталистического производства». (Мао Цзэдун; «О новой демократии», 1940)

Так как:

«Экономика в Китае всё ещё крайне отсталая.». (Мао Цзэдун; «О новой демократии», 1940)

Он говорит, что:

«Китайская экономика непременно пойдёт по пути «ограничения капитала». (Мао Цзэдун; «О новой демократии», 1940)

Чтобы не допустить:

«Капиталистическое общество американо-европейского образца точно так же недопустимо, как и сохранять старое, полуфеодальное общество». (Мао Цзэдун; «О новой демократии», 1940)

В целях недопущения:

«Чтобы она была «присвоена кучкой людей». (Мао Цзэдун; «О новой демократии», 1940)

Как можно видеть, требования китайских ревизионистов сводились к экспроприации иностранного капитала и капиталистов-компрадоров в интересах национальной патриотической буржуазии, якобы находящейся под контролем Коммунистической партии Китая, то есть программа Коммунистической партии Китая сводилась к обычным буржуазным антимонопольным требованиям, что ничем не отличалось от программы Сунь Ятсена 1924 года:

«В современных государствах так называемая демократическая система, как правило, монополизирована буржуазией и превратилась в простой инструмент угнетения простого народа. Напротив, согласно принципу демократии, отстаиваемому Гоминьданом, демократическая система является общим достоянием всего простого народа и не может быть исключительной собственностью немногих». (Гоминьдан; Программа, 1924 г.)

В такой зависимой стране, как Китай, эти утверждения, конечно же, имели подлинный революционный смысл, поскольку их реализация в то время требовала вооружённой борьбы против империализма и компрадорской буржуазии, но эта революция, ограниченная рамками антиколониальной и антифеодальной буржуазно-демократической революции, не носила социалистического характера. Искусство Мао Цзэдуна заключалось в том, что он сумел придать буржуазно-демократической революции социалистический облик!

«Создания в Китае капиталистического общества буржуазной диктатуры не допустит прежде всего международный капитализм, то есть империализм. (...) Сейчас в страну вторгся мощный японский империализм, который стремится превратить Китай в свою колонию. Теперь в Китае развивается японский капитализм, а отнюдь не какой-то там китайский капитализм. Теперь в Китае — диктатура японской буржуазии, а отнюдь не какая-то там диктатура китайской буржуазии. (...) Далее, этого не допустит и социализм». (Мао Цзэдун; «О новой демократии», 1940)

К этому он добавил:

«Если мы не пойдём по капиталистическому пути буржуазной диктатуры, то, быть может, можно пойти по социалистическому пути диктатуры пролетариата? Нет, это тоже невозможно». (Мао Цзэдун; «О новой демократии», 1940)

Разве это не совершенно ясно? Ни социализм — потому что, по словам Мао Цзэдуна, это очень отсталая страна, — ни модель империализма — потому что Советский Союз не поддержал бы её, — но зато буржуазный национализм и «третий мир». Здесь присутствуют все составляющие политики Неприсоединения. Затем он добавил, чтобы они поддержали эту псевдомарксистскую ахинею, что эта революция была «её первым этапом или первым шагом» и что только с «её дальнейшим развитием» она перейдёт ко второму этапу, «этапу социализма».

Как именно будет происходить этот процесс — это загадка, которую Мао Цзэдун не раскрывает. Единственное, что он действительно говорил, это то, что:

«Китайская революция неизбежно должна пройти две фазы: фазу новой демократии и только затем — фазу социализма. При этом первая фаза будет сравнительно долгой, в день-два её не завершить». (Мао Цзэдун; «О новой демократии», 1940)

Это также основывалось бы на троцкистской теории «производительных сил», которую псевдопрогрессивные буржуазные интеллектуалы зависимых стран рьяно отстаивали, чтобы сохранить империалистический порядок эксплуатации.

Поэтому Эме Сезер, который в 1957 году с большим скандалом вышел из Коммунистической партии Мартиники, оправдал свои уступки следующим образом:

«В таком сельском обществе, как наше, где рабочий класс невелик, социально-политические условия не позволяли создать эффективные организации коммунистического движения». (Швейцарская партия Труда; ежемесячный журнал «Социализм», № 144, 1957)

Очевидно, что в небольшой зависимой стране капитулянтство породило буржуазию компрадорского типа, тогда как в такой стране, как Китай, сформировался буржуазный класс империалистического типа.

Если Мао Цзэдун был прав, борясь с троцкистами, которые во имя «перманентной революции» ставили под угрозу антиколониальную борьбу, отрицая любую возможность создания единого фронта с мелкой буржуазией на первом этапе китайской революции, то Мао Цзэдун не выглядит менее троцкистским и ликвидаторским по отношению к китайской пролетарской революции, когда позже пишет, что «невозможно», «субъективно», «утопически» и даже «контрреволюционо» возможность напрямую увязать пролетарскую революцию с антиколониальной революцией. Говоря об этом, он называл «левацкими шарлатанами, не имеющими злого умысла» тех, кто считал, что «задачи социалистической революции могут быть решены одновременно с задачами демократической революции». Мао Цзэдун заявил:

«Они не понимают, что революция делится на этапы, что можно лишь перейти от одной революции к другой, а «завершить их в одном сражении» невозможно». (Мао Цзэдун; «О новой демократии», 1940)

Можно ли тогда обоснованно утверждать, что доля этих «левацких шарлатанов, не имеющих злого умысла» в рядах Коммунистической партии Китая в 1949 году — почему именно так, мы увидим позже — не превышала 2 %?

Конечно, именно к такому выводу пришёл бы любой марксист-ленинист, увидев то, что мы позже рассмотрим на основе данных. Разве победа советской социалистической революции и албанской социалистической революции не показывала, что всё, что китайская национальная буржуазия провозглашала «невозможным и вредным», было «возможным» и, вопреки утверждениям, порой даже «необходимым»?

В условиях, практически идентичных китайским, то есть в условиях отсталой, полуфеодальной и полуколониальной страны, албанские марксисты-ленинцы, в отличие от китайских ревизионистов, чётко осознавали, что Албания может, посредством решительной борьбы против фашистских оккупантов и их албанских союзников — феодалов и компрадорской буржуазии, — создать благоприятные условия для последовательной социалистической революции после освобождения страны от колониального ига. Так, в феврале 1943 года в своём докладе, представленном на заседании Центрального комитета Коммунистической партии Албании, который опирался на директивы Коминтерна — Коммунистического Интернационала — по борьбе за национальное освобождение, Энвер Ходжа настаивал на том, что:

«Коммунистическая партия Албании никогда не сможет реализовать свою программу, если сначала не победит фашизм, который угнетает народ, препятствует его экономическому и политическому развитию и лишает его всякой свободы. (...) Когда нас спрашивают, что такое коммунистическая партия, что такое коммунизм и как он будет установлен здесь, в Албании, мы должны дать свой ответ как коммунисты, объяснив, какие беды нас мучают и как можно найти от них избавление. Мы не оппортунисты и ни в коем случае не забыли о наших долгосрочных задачах, но прежде чем перейти к этому этапу, мы должны выполнить наши самые неотложные задачи: борьбу за национальное освобождение. (...) Поэтому мы должны проявить всю нашу решимость в деле осуществления этих столь ясных и справедливых директив, которые посылает нам Коминтерн, и мы должны быть уверены: если мы воплотим их в жизнь, то будем всегда идти вперёд, партия станет сильнее, мы разгромим фашизм, народ завоюет свою свободу, и завтра мы будем способны продвигать нашу программу-максимум». (Энвер Ходжа; «Директивы Коминтерна и национально-освободительная борьба»: доклад, представленный в Центральном комитете Коммунистической партии Албании; «Избранные произведения», том I, 1943 г.)

Таким образом, в ходе антифашистской борьбы албанские марксисты-ленинцы ни разу не утратили свою коммунистическую идентичность в рамках борьбы единого фронта без определённой формы и не забывали о своей стратегической революционной цели. Разумеется, теория «новой демократии» Мао Цзэдуна не была временной теоретической ошибкой, исправленной позднее, а представляла собой общую линию «социализма с китайской спецификой». Незадолго до победы китайской революции в 1949 году Мао Цзэдун вновь подчеркнул, что:

«Новодемократическая власть есть руководимая рабочим классом антиимпериалистическая и антифеодальная власть широких народных масс. Под широкими народными массами здесь подразумеваются рабочий класс, крестьянство, городская мелкая буржуазия, а также национальная буржуазия, которая угнетается и ущемляется империализмом, гоминьдановской реакционной властью и представляемыми ею бюрократической буржуазией (крупной буржуазией) и классом помещиков. (...) Руководство государством широких народных масс и его правительством осуществляет рабочий класс через свой авангард — Коммунистическую партию Китая». (Мао Цзэдун; «О некоторых важных вопросах в нынешней политике партии»: Избранные произведения, том IV, 18 января 1948 г.)

Эти утверждения, которые пытаются представить как обоснованные и создать иллюзию того, что китайское государство «новой демократии» является формой диктатуры пролетариата или, по крайней мере, переходным этапом к государству диктатуры пролетариата, упускают лишь одну небольшую «деталь»: как это могло быть возможно при таком социальном составе Коммунистической партии Китая, который означал отсутствие в партии руководящего народного класса, такого как рабочий класс? Конечно же, это было невозможно, если только Мао Цзэдун не счёл возможным практически без помощи пролетариата возглавить партию, укомплектованную — а скорее поглощённую — буржуазными элементами. Хотя это и кажется неправдоподобным, сторонники китайских ревизионистов будут пытаться впарить нам это «объяснение» — что «мудрое» руководство Мао Цзэдуна заменило марксистско-ленинскую организацию — чтобы не сталкиваться с десятилетиями ревизионистской политической практики и не рисковать тем, что придётся проводить самокритику.

Совершенно ошибочно приписывать приверженность теории производительных сил исключительно Дэн Сяопину, поскольку, как мы недвусмысленно видели, Мао Цзэдун ещё в 1940 году также присоединился к этой точке зрения. Также в 1949 году он заявил, что как только силы иностранной империалистической реакции, феодальной реакции и местной компрадорской буржуазии будут разгромлены:

«Таким образом, китайская нация полностью освободится, страна превратится из полуколонии в подлинно независимое государство; китайский народ полностью освободится, раз и навсегда сбросит иго феодализма и бюрократического капитала — китайского монополистического капитала, и, как следствие, воцарится мир, основанный на единстве и демократии, будут созданы предпосылки для превращения Китая из аграрной страны в промышленную, и станет возможным переход от общества, основанного на эксплуатации человека человеком, к социалистическому обществу». (Мао Цзэдун; «Довести революцию до конца»; Избранные произведения, том IV, 30 декабря 1948 г.)

Не сталкиваемся ли мы вновь со всеми признаками теории производительных сил и буржуазно-националистического уклона? Как и все ревизионисты, сталкивающиеся с задачами антиимпериалистической революции, Мао Цзэдун отделяет переход от буржуазно-демократической этапа к социалистическому этапу «китайской стеной» — «мир в единстве и демократии» создают для него экономические условия социализма, — то есть промежуточным этапом, целью которого является «развитие производительных сил», в то время как диалектическая связь между этими двумя этапами остаётся в стороне. Не случайно в России коммунисты последовательно связали социалистическую революцию с буржуазно-демократической, что продемонстрировало рабочим городов и сельской местности, что только социалистическая революция может по-настоящему освободить их от всех форм угнетения. Также не было чистой случайностью, что албанские марксисты-ленинцы, хотя их Коммунистическая партия и была создана в разгар борьбы против фашистских оккупантов, сумели обеспечить гегемонию своей Коммунистической партии Албании в ходе той же антифашистской борьбы и превратили эту антифашистскую — антиимпериалистическую — борьбу в социалистическую революцию, изолировав феодальные социальные классы и коллаборационистскую компрадорскую буржуазию, сотрудничавшую с оккупантами, ни в какой момент не передала руководство борьбой революционному крылу национальной буржуазии. Правда, в Албании особо отсталое состояние экономики, сложившееся ещё до Второй мировой войны, не позволило сформироваться буржуазным партиям, что значительно помогло Коммунистической партии Албании в рамках национально-освободительного движения, но, несмотря на это, марксисты-ленинцы после победы в антифашистской и антиимпериалистической революции, прежде чем перейти к социализму, никогда не допускали развития национальной буржуазии, как это принято у ревизионистов.

Напротив, албанские марксисты-ленинцы после освобождения страны в конце 1944 года сочли немедленно необходимой социалистическую революцию как единственную гарантию сохранения завоеваний антифашистской и антиимпериалистической революции: так же как в Советском Союзе Сталина в начале 1920-х годов велись борьба против замаскированных меньшевиков, которые продолжали утверждать, что отсталое состояние экономики не позволяет строить социализм, так и в Албании сторонники теории «производительных сил», намеревавшиеся дать возможность развиваться национальной буржуазии, такие как Сейфула Малешова, были обличены как продажные предатели, нанятые империализмом, и в январе 1946 года была провозглашена Народная Республика Албания. Национализация была проведена в период сразу после установления народной власти, то есть на несколько лет раньше, чем в любой другой из народных демократий. Доля государственного социалистического сектора составляла 17 % от общего объёма промышленного производства в конце 1945 года, более 87 % — в конце 1946 года и более 95 % — в конце 1947 года; то есть менее чем за год была проведена национализация основных средств производства в промышленности, а частный капитал был почти полностью вытеснен менее чем за два года:

«Национализация основных средств производства в Албании была осуществлена быстрыми темпами и безвозмездно. Это произошло вследствие глубокой классовой дифференциации, происшедшей во время Антифашистской Национально-освободительной борьбы и после нее, что привело к ликвидации политического господства буржуазии. Тем самым было устранено основное препятствие и к ликвидации её экономической основы». (Албанская партия труда; История Албанской партии труда, 1982)

Албанские товарищи подчеркнули, что быстрый темп национализации «не дал буржуазии и землевладельцам возможности спекулировать и вновь обрести силу». Как и в случае с социалистической национализацией в Советском Союзе, в Албании эти меры предшествовали любому планированию развития экономики. В отличие от ревизионистского Китая, в Албании национализация основных средств производства носила социалистический характер: во-первых, потому что эксплуататорские классы и их остатки были отстранены от участия в политической жизни, в отличие от Китая, где кулаки и национальная буржуазия были в ней представлены; во-вторых, потому что национализация и радикальная аграрная реформа действительно подорвали экономическую власть кулаков и национальной буржуазии.

Для албанских марксистов-ленинцев несомненно:

«Отсутствие развитого капиталистического производства и пережитки феодальных и патриархальных отношений, безусловно, были реальным препятствием на пути построения социализма, но это не было непреодолимым препятствием благодаря наличию ряда других благоприятных факторов». (Албанская партия Труда; История построения социализма в Албании, 1988)

Прежде всего, существование социалистического лагеря во главе с Советским Союзом:

«Объективно способствовало революционному развитию во всех странах мира». (Албанская партия Труда; История построения социализма в Албании, 1988)

Поэтому:

«Уровень развития капитализма в той или иной стране не мог рассматриваться как главный или наиболее определяющий фактор победы социалистической революции». (Албанская партия Труда; История социалистического строительства в Албании, 1988)

Советские марксисты-ленинцы во главе с Иосифом Сталиным, а также марксисты-ленинцы из стран народной демократии прекрасно понимали, какую решающую роль играла мощная экономика Советского Союза в ускоренном строительстве социализма в бывших колониальных и зависимых, экономически отсталых странах. Таким образом, перед трудящимися любой страны, даже самой отсталой — какой была Албания среди всех этих стран, — открывалась возможность: присоединившись к социалистическому пути, они могли рассчитывать на интернационалистскую помощь — экономическую и техническую — со стороны могущественной братской социалистической страны. В этих условиях «коммунисты», которые продолжали отстаивать теорию производительных сил и упорно оправдывали свой союз с местной национальной буржуазией, бесконечно откладывая задачи социалистической революции под предлогом экономической отсталости своей страны, могли быть лишь представителями компрадорской и проимпериалистической буржуазии или представителями национальной буржуазии, но в любом случае — предателями социалистической революции.

После освобождения Албании в 1944 году югославские ревизионисты также назвали «преждевременным и невыполнимым процессом» немедленный переход от антиимпериалистической буржуазно-демократической революции к социалистическому этапу. Эта линия нашла сторонников в Коммунистической партии Албании; она также считалась невозможной в условиях Албании, по мнению буржуазных экспертов, которые определяли албанскую экономику сразу после окончания войны следующим образом:

«Наименее развитая из всех стран Европы, с отсталой, а то и вовсе неразвитой экономикой, где земля и труд были единственными факторами производства». (Албания; политическое, экономическое и социальное развитие, 16 октября 1978 г.)

Ленин отмечал:

«В первый же день диктатуры пролетариата, 26 октября 1917 г. (8 ноября 1917 г.), отменена частная собственность на землю, без вознаграждения крупных собственников, экспроприированы крупные собственники земли. В несколько месяцев экспроприированы, тоже без вознаграждения, почти все крупные капиталисты, владельцы фабрик, заводов, акционерных предприятий, банков, железных дорог и так далее». (Владимир Ильич Ленин; Экономика и политика в эпоху диктатуры пролетариата, 7 ноября 1919 г.)

К 1923 году доля социалистической промышленности составляла 76 %. В социалистической Албании почти все отрасли промышленности были быстро национализированы без выплаты компенсации, как те, что принадлежали иностранному капиталу, так и те, что принадлежали национальному капиталу, несмотря на попытки национальной буржуазии, выступавшей против этого: уже весной 1947 года частный промышленный и ремесленный сектор сводился к предприятиям, на которых численность рабочей силы не превышала 5 человек [см.: Албанская партия Труда; «История социалистического строительства в Албании», 1975 г. — примечание В. Г.].

В сельском хозяйстве аграрная реформа, проводившаяся с 1945 года, привела к экспроприации помещиков и ограничению кулаков: в 1946 году все земли, которые не возделывались их соответствующими владельцами, были экспроприированы без компенсации. Кроме того, площадь индивидуальных хозяйств не могла превышать 5 гектаров.

Учитывая опыт ВКП(б), свой собственный опыт, а также учение марксизма-ленинизма, Албанская партия Труда в отношении Китая отметила, что:

«В Китае мы стали свидетелями настоящего хаоса в вопросе национализации, и буржуазия, в целом, по-прежнему оставалась владелицей мельниц и фабрик, становилась совладелицей наряду с государством или была акционером совместных государственно-частных предприятий». (Вениамин Точи; Социалистическая национализация основных средств производства в Албании, её экономические и социальные последствия и особенности [1944-1946], 1986).

Энвер Ходжа добавил, что:

«[Мао Цзэдун] оставляет капиталистических реакционеров в управлении фабриками и заводами, бывшими их собственностью, дает им часть доходов этих фабрик и заводов, которые были национализированы, но частично считаются их собственностью, и забывает о том, что они строили и расширяли их за счет крови и пота рабочих. Разве это классовая борьба? Нет, это нисколько не является классовой борьбой. Эти бывшие владельцы, согласно Мао Цзэдуну, должны слиться с обществом, врасти в общество, воспитываться в обществе. (Т.е. они должны быть интегрированы в социализм. О врастании капитализма в социализм ныне много разглагольствуют буржуазные и ревизионистские „теоретики", а также титовцы, „еврокоммунисты" и т.д.)». (Энвер Ходжа; «Некоторые соображения о баллыстском «декалоге» Мао Цзэдуна»: Размышления о Китае; Том II, 28 декабря 1976 г.)

Китайские ревизионисты поступали ничем не иначе, чем другие ревизионисты: они обманывали рабочих «левыми» лозунгами, чтобы прикрыть свою предательскую практику:

«Основной чертой национализации в Албании был глубоко революционный и последовательный метод её осуществления: метод полной, немедленной конфискации без выплаты какой-либо компенсации капиталистическим собственникам. Национализация посредством конфискации была единственной формой, использовавшейся для ликвидации в городах крупной и средней капиталистической собственности, которая должна была быть заменена социалистической собственностью. Поэтому в Албании мы не прибегали ни к переходным формам, ни к промежуточным формам, ни к формам государственного капитализма и тем более ни к формам компенсации капиталистическим собственникам за всю или часть национализированных средств производства. Компенсация или совместное владение этими средствами производства, в какой бы форме оно ни проявлялось, означало бы оставление их во владении деньгами и сохранение их экономических позиций, а также возможность накопления и денежных привилегий». (Вениамин Точи; Социалистическая национализация основных средств производства в Албании, её экономические и социальные последствия и особенности [1944-1946], 1986).

Именно в этом заключается разница между социалистической и капиталистической экономикой. Ревизионисты и «левые» буржуа представляют трудящихся предприятий государственного монополистического капиталистического сектора как:

«Буржуазные и ревизионистские апологеты капиталистического государства изображают национализацию ряда отраслей экономики, транспорта и т.д. как признак «преобразования» капиталистической системы. Этот процесс «преобразования» может, по их словам, дальше идти вперед в случае, если пролетариат станет «разумным» и «умеренным» в своих требованиях, в случае, если он повинуется предательским политическим партиям и манипулируемым ими профсоюзам. Эти «теоретики» являются реформистами, ибо проповедуют превращение капиталистического государства в социалистическое посредством реформ. В различных капиталистических, ревизионистских, империалистических странах осуществлялись структурные реформы, однако они не приводили к победе революции и революционеров, напротив, создавали такую обстановку, которая спасала капитал от гибели, ограждала эксплуататорский класс от своих могильщиков». (Энвер Ходжа; Пролетарская демократия - подлинная демократия (Речь, произнесенная на заседании Генерального Совета Демократического Фронта Албании): Избранные произведения, Том V, 20 сентября 1978 г.)

Албанские марксисты-ленинцы осознали, что эти национализации служили «учёным» буржуа для проповеди возможности создания «планового» капитализма, предполагающего «ограничение конкуренции», создание «условий для планирования капиталистической экономики» и, следовательно, «устранение экономических кризисов». Эти антимарксистские теории, по сути кейнсианские, будут повторяться в послевоенный период такими ревизионистами, как Евгений Варга в Советском Союзе, а также Мао Цзэдун и Морис Торез. Иосиф Сталин неоднократно боролся с этими опасными иллюзиями как в 30-е, так и в 50-е годы. Для него, как и для любого марксиста-ленинца, было очевидно, что:

«Ограничение конкуренции в монополизированных предприятиях и отраслях сопровождается резким обострением конкуренции между монополиями, а также между монополизированными и немонополизированными предприятиями и отраслями. (...) Таким образом, любая попытка планировать экономику в капиталистических странах и устранить там кризисы перепроизводства неизбежно заканчивается провалом». (Учебник по политической экономии, 1955)

Ещё один пример того, о чём мы говорим:

«Социал-демократия представляет государственный монополистический капитализм как истинный принцип социализма, чтобы отвлечь рабочий класс от революционного свержения капитализма с целью спасения умирающего капитала. Но предприятия становятся социалистическими только тогда, когда они экспроприируются и переходят в коллективную собственность рабочего класса и граждан его государства». ( Л. Сегаль; «Краткий курс политической экономии», 1936)

Установив твёрдый контроль над промышленностью, албанские марксисты-ленинцы могли бы сказать, что они применили ленинскую мудрость «лучше мало, но хорошо», согласно которой Ленин настаивал на возможности существования пролетарского государства, запретившего паразитическое потребление эксплуататорских классов и способного максимально сократить свои расходы, чтобы направить основные средства на промышленное накопление. Албанские коммунисты «заимствовали» советский путь, несмотря на крайнюю отсталость своей экономики: экономика страны до Второй мировой войны была гораздо более отсталой и менее диверсифицированной, чем экономика Китая, как мы уже продемонстрировали с помощью данных в предисловии к нашему труду «Избранные тексты о ревизионизме Мао Цзэдуна» 2005 года [отсутствует в этом издании книги - примечание автора перевода]. Достаточно напомнить, что в Албании объём производства на душу населения — как в промышленности, так и в сельском хозяйстве — был гораздо ниже, чем в Китае. Кроме того, в этой балканской стране не существовало сталелитейной промышленности. Если албанские марксисты-ленинцы смогли одержать победу, несмотря на трудности, обострившиеся до такой степени, что, по словам Энвера Ходжи, «мы могли на каждом шагу сломать себе шею», то это только благодаря их способности творчески применять передовой опыт Советского Союза времён Ленина и Сталина. Смогли бы ли китайские лидеры сделать то же самое, если бы они не были марксистами-ленинцами? Давайте посмотрим. Действительно, как признавал сам Мао Цзэдун, в Китае уже частично существовала современная промышленность, которая:

«Характеризуется крайней степенью концентрации». (Мао Цзэдун; Доклад на II пленарном заседании Центрального комитета, избранного на VII Всекитайском съезде Коммунистической партии Китая: Избранные произведения, том IV, 5 марта 1949 г.)

Не могла ли эта промышленная база, пусть и небольшая и утопающая в море «индивидуальных частных хозяйств», как говорил Сталин о советской экономике начала 1920-х годов, быть ориентирована на приоритетное развитие промышленности по производству средств производства [имеется в виду тяжёлая промышленность — примечание автора перевода], которая затем послужила бы для широкомасштабного проведения социалистической индустриализации и коллективизации сельского хозяйства? Советские ответили утвердительно. Что же касается китайцев, то это не было так. И не было ли именно продолжение эксплуатации наёмного труда, то есть стремление сохранить привилегии китайской «патриотической» буржуазии — под видом «союза» и «интеграции» — на этапе «новой демократии», тем фактором, который помешал Китаю пойти по пути социалистической индустриализации? Говоря об одной из работ Мао Цзэдуна, посвящённой индустриализации, Энвер Ходжа делает следующий вывод:

«Этот столь важный вопрос Мао исчерпывает утверждениями о том, будто в Китае все идет благополучно; тяжелую промышленность он отодвигает на третий план, буржуазных фабрикантов интегрирует в социализм, так же он рекомендует поступать и с сельскими кулаками, с тем чтобы все налаживалось согласно его, маоистской, теории, которую он считает совершенно правильной, безукоризненной теорией. В действительности же эти идеи Мао идут вразрез с идеями Ленина и Сталина. (...) Не подлежит никакому сомнению, что Китай может опираться на свои собственные силы, он располагает огромными людскими силами, обладает также значительной экономической мощью, но он отстает из-за своей неправильной линии». (Энвер Ходжа; «Некоторые соображения о баллыстском «декалоге» Мао Цзэдуна»: Размышления о Китае; Том II, 28 декабря 1976 г.)

В то время как в 1938 году доля промышленности в Албании составляла менее 4 % национального дохода, в Китае в 1936 году она достигала 10 %; что касается сельского хозяйства, то Албания отставала настолько, что не могла произвести даже половины зерна, необходимого для пропитания своего населения. Достаточно сказать, что в 1938 году в Албании на душу населения приходилось всего 177 кг зерна, тогда как в Китае в 1936 году — 330 кг. В 1938 году в Албании на душу населения выделялось в 28 раз меньше углерода, чем в Китае. В 1936 году в Албании производилось более чем в 6 раз меньше хлопчатобумажных тканей и цветных металлов, тогда как в Китае на душу населения приходилось около 3 кг. В Албании, как и в Советском Союзе 1930-х и 1940-х годов, основные средства производства в колхозах находились в общей собственности, в то время как система машинно-тракторных станций фактически принадлежала государству:

«Поскольку техника не стоит на месте, она постоянно развивается и совершенствуется. Старая техника была вытеснена новой, и этот процесс сопровождается большими расходами, вложением значительных средств. Эти крупные инвестиции в интересах сельскохозяйственного производства невозможно успешно обеспечить иначе, как с помощью государства». (Албанская партия Труда; Ответы на вопросы об Албании; Основные черты развития материально-технической базы при социализме, 1969 г.)

Ещё в 1952 году Сталин чётко указал на эти факты как на основополагающие; см. его работу «Экономические проблемы социализма в СССР», написанную в том же году.

В ревизионистских странах ситуация складывалась совсем иначе: в бывшем ревизионистском Советском Союзе в 1950-е годы колхозы стали владельцами системы машинно-тракторных станций, что привело к сокращению крупных инвестиций и к разорению кооперативов, отстававших в агротехнике, как и в любой буржуазной стране, тогда как в Китае или на Кубе, где изначально бывшим землевладельцам выплачивались проценты, а продукция коллектива распределялась в значительной мере в соответствии с вложенным в кооператив капиталом. Благодаря подобным мерам отношения трудовой эксплуатации со стороны меньшинства, владеющего средствами производства и землёй, сохранялись в изменённом виде. Но в любом случае речь шла о капиталистических сельскохозяйственных предприятиях и кооперативах.

Когда в качестве оправдания ревизионистского курса Мао Цзэдуна приводится предлог экономической отсталости Китая, также важно помнить, что с начала 50-х годов советская сторона оказывала Китаю ценную интернационалистскую помощь. Во-первых, путём отправки тысяч инженеров с целью оперативного обучения китайского персонала, что избавило китайцев от необходимости сотрудничать как с иностранными буржуазными специалистами, так и со специалистами из стран, пытавшихся сбросить империалистическое иго, — причём эти специалисты были ненадёжными и враждебно настроенными по отношению к коммунизму, как те, от которых пришлось страдать большевикам в 30-е годы. Во-вторых, в материальном плане, предоставив Китаю оборудование, необходимое для строительства самых базовых объектов его экономики. Среди достижений Советского Союза в рамках этой помощи — электростанции, промышленные подшипники, заводы по производству электрических компонентов и кабелей, автомобильные заводы, заводы по производству локомотивов и вагонов, машиностроительные заводы, сталелитейные заводы и доменные печи, заводы по производству кранов и научно-исследовательское оборудование. Одним словом, всё то, в чём нуждались китайские лидеры, если бы они действительно намеревались строить социализм, полагаясь на собственные силы, а не пытаясь увековечить эксплуатацию рабочих со стороны национальной буржуазии.

Хотя основные инвестиции были сделаны самими китайцами, не менее верно и то, что советская помощь, хотя и составляла небольшой процент от китайских промышленных инвестиций в период с 1952 по 1957 год, тем не менее имела высокую качественную ценность: создание основ тяжелой промышленности по производству средств производства, фактически позволило многократно усилить динамику развития и повысить самостоятельность всей китайской промышленности в гигантских масштабах. Сама китайская империалистическая буржуазия признаёт этот вклад, когда упоминает об этом периоде, охватывающем время до 1957 года, и вынуждена признать, что:

«В рамках Первого пятилетнего плана были сконцентрированы силы страны для создания основы китайской промышленности, опираясь на строительство 694 средних и крупных объектов, при этом особое внимание уделялось 1956 строительным проектам, которые получали помощь от Советского Союза». (Коммунистическая партия Китая; Десятый пятилетний план нового Китая, 2001)

В результате в Китае в 1953–1957 годах было произведено почти 17 миллионов тонн стали — это более чем вдвое превышало объём производства за все годы и всё объемы производства в период с 1900 по 1948 год! Этот показатель был далеко не ничтожным, ведь молодой Советский Союз в 1927 году произвёл 4 миллиона тонн стали, восстановив уровень 1913 года.

До войны производство зерна в Китае достигло максимума в 139 миллионов тонн, тогда как в 1952 году оно составило 154 миллиона тонн, что означало рост производства на 10 %, при том что численность населения также увеличилась.

Китайские ревизионисты полагали, что к 1953 году:

«Годовой объем производства зерна в 275–300 миллионов тонн был необходим и достижим после реализации одного или двух пятилетних планов [какая точность в прогнозе! — Примечание В. Г.]». (Коммунистическая партия Китая; газета «Жэньминь жибао», 23 июля 1953 г.)

На самом деле этот уровень производства с трудом удалось достичь лишь в 1974 году, и он был значительно превзойдён после ликвидации системы «народных коммун» и свободного развития капитализма в китайском сельском хозяйстве [имеются в виду экономические меры Дэн Сяопина после 1978 года — примечание автора перевода] .

В маоистском Китае большевистского союза рабочего класса с крестьянством не существовало, все отношения сводились к рыночному обмену — что, впрочем, было обусловлено натуральным характером так называемых «народных коммун» — как и в любой капиталистической стране, а также к отправке «коммунистических миссионеров», роль которых сводилась к идеологической перестройке в сельской местности, тогда как в Советском Союзе Сталина и Албании Энвера Ходжи система машинно-тракторных станций сыграла огромную экономическую, политическую и социальную роль в укреплении союза между рабочим классом и трудящимся крестьянством.

Во время бесед с советскими экономистами о проекте «Учебника по политической экономии» Иосиф Сталин заметил:

«Неграмотные в экономическом отношении люди не проводят различий между Китайской Народной Республикой и народными демократиями стран Центральной и Юго-Восточной Европы, допустим. Польской Народно-Демократической Республикой. Между тем, это вещи разные». (Беседа И.В. Сталина по вопросам политической экономии. Запись 22 февраля 1950 г.)

По мнению Сталина, фактически:

«В Китае не приходится говорить о строительстве социализма ни в городе, ни в деревне. Некоторые предприятия национализированы, но это капля в море». (Беседа И.В. Сталина по вопросам политической экономии. Запись 22 февраля 1950 г.)

Очевидно, что это социалистическое строительство не состоялось и в последующие годы — с 1953 по 1957 год, когда национализация проводилась без экспроприации национальной буржуазии, что не позволяло Китаю перейти на социалистический этап. Для Сталина было очевидно, что китайская революция 1949 года не была социалистической; китайская революция фактически:

«Находящаяся пока на первом этапе её развития». (Беседа И.В. Сталина по вопросам политической экономии. Запись 22 февраля 1950 г.)

То есть на антиколониальном и антифеодальном этапе буржуазно-демократической революции, и если у некоторых возникала путаница, то это происходило потому, что:

«Наши кадры не имеют глубокого экономического образования». (Беседа И.В. Сталина по вопросам политической экономии. Запись 22 февраля 1950 г.)

По мнению «умных» буржуазных идеологов, то есть тех, кто считал, что Сталин не был «ни сумасшедшим, ни параноиком», но, по их мнению, «всегда руководствовался одной и той же логикой в своих репрессивных планах или поддерживал самые безумные теории», что они называют «одной из величайших загадок XX века», — короче говоря, даже эти буржуазные идеологи осознавали «осторожность Сталина в отношении китайской революции». Это совпадает с собственным впечатлением Мао Цзэдуна от 1956 года:

«После того как мы победили, он [Сталин] стал подозревать, что наша победа титовского типа, и в 1949—1950 годах оказывал на нас большое давление». (Мао Цзэдун; «О десяти важнейших взаимоотношениях», 25 апреля 1956 г.)

Откуда столько подозрений? Прежде всего, важно помнить, что в 1927 году Сталин назвал «вредным уклоном» в китайском революционном движении:

«Правого ликвидаторства, игнорирующего самостоятельные классовые задачи китайского пролетариата и ведущего к бесформенному слиянию с общим демократическим национальным движением». (Иосиф Виссарионович Сталин; «Марксизм и национально-колониальный вопрос», 1934)

Как мы показали, этот уклон был общей линией «новой демократии». Следует также вспомнить борьбу Иосифа Сталина против Николая Бухарина, который в своё время также выступал за «врастание буржуазных элементов в социализм»:

«Сталин: У Бухарина сказано не «чужеродным телом», а «до известной степени чужеродным телом». Стало быть, кулаки и концессионеры являются «до известной степени» чужеродным телом в системе социализма. Но в том-то именно и состоит ошибка Бухарина, что кулаки и концессионеры, будучи "до известной степени" чужеродным телом, всё же врастают в социализм. Вот до какой чепухи доводит теория Бухарина. Капиталисты города и деревни, кулаки и концессионеры, врастающие в социализм, - вот до какой глупости договорился Бухарин. Нет, товарищи, не нужно нам такого «социализма». Пусть возьмёт его себе Бухарин. До сих пор мы, марксисты-ленинцы, думали, что между капиталистами города и деревни, с одной стороны, и рабочим классом, с другой стороны, существует непримиримая противоположность интересов. На атом именно и зиждется марксистская теория классовой борьбы. А теперь, согласно теории Бухарина о мирном врастании капиталистов в социализм, всё это переворачивается вверх дном, непримиримая противоположность классовых интересов эксплуататоров и эксплуатируемых исчезает, эксплуататоры врастают в социализм». (Иосиф Виссарионович Сталин; «О правом уклоне в ВКП(б)», 1929 г.)

Для Иосифа Сталина концепция «врастания буржуазных элементов в социализм» была антитезой классовой борьбы, и какой марксист осмелится утверждать обратное? Сталин пришёл к следующему выводу:

«Но если капиталисты города и деревни, если кулак и концессионер врастают в социализм, нужна ли вообще после этого диктатура пролетариата, и если она нужна, то для подавления какого класса?» (Иосиф Виссарионович Сталин; «О правом уклоне в ВКП(б)», 1929 г.)

Именно в этом и заключается общая линия, лежащая в основе маоизма; именно эта суть делает Мао Цзэдуна ревизионистом, а китайскую революцию 1949 года — антиколониальной и антифеодальной буржуазно-демократической революцией. Видеть в этом «социализм» — значит ничего не понимать в марксизме, опускаться до уровня буржуазного национализма и бухаринства, мифологизировать пролетариат и, прежде всего, китайский пролетариат. Что касается того, какой класс подавляет, а какой подвергается подавлению с 1949 года в Китае, то ответ должен быть очевиден для любого марксиста: только тот класс, который владеет средствами производства, действительно обладает экономической и политической властью. Могло ли китайское государство «новой демократии» быть чем-то иным, чем диктатурой национальной буржуазии над китайским пролетариатом?

Поэтому нет никаких сомнений в том, что в Китае, как отмечал Энвер Ходжа, жёстко действовал бюрократический централизм, навязанный рабочим сверху ревизионистским руководством, отстаивавшим интересы национальной буржуазии и пытавшимся управлять рабами капитала. Не случайно Мао Цзэдун — как и любой другой ревизионист — видел противоречие между «демократией и централизмом». Если такое противоречие и существует, то только в капитализме, где экономическая и политическая власть находится в руках меньшинства эксплуататоров. Напротив, в социализме укрепление демократии неизбежно влечёт за собой укрепление централизма для всё более широкого участия трудящихся в разработке планов экономического развития, а также для их непрерывного участия в осуществлении политической власти посредством народного контроля над государственным аппаратом.

Мао Цзэдун сказал:

«Цель диктатуры состоит в том, чтобы охранять мирный труд всего народа, превратить Китай в социалистическое государство, обладающее современной промышленностью, современным сельским хозяйством и современной наукой и культурой. Кто осуществляет диктатуру? Конечно, рабочий класс и руководимый им народ. Диктатура не осуществляется внутри народа. Народ не может осуществлять диктатуру в отношении самого себя, нельзя, чтобы одна часть народа угнетала другую». (Мао Цзэдун; «К вопросу о правильном разрешении противоречий внутри народа», 27 февраля 1957 г.)

[Напомним, что китайские ревизионисты считали национальную буржуазию и кулаков частью народа и не относили их к классам, подлежащим подавлению диктатурой:

«Такое быстрое и успешное осуществление этого дела тесно связано с регулированием нами противоречий между рабочим классом и национальной буржуазией, как противоречий внутри народа». (Мао Цзэдун; «К вопросу о правильном разрешении противоречий внутри народа», 27 февраля 1957 г.) — примечание автора перевода]

Какой невежественный взгляд! Итак, та часть «народа», которую он считает кулаками и национальной буржуазией, не может удержаться у власти в условиях «народно-демократической диктатуры», и якобы эти классы также не способны «узурпировать» эту власть и использовать её против трудящихся классов! Кто может в это поверить, когда национальная буржуазия по-прежнему существует как класс и владеет средствами производства? Прекрасная классовая борьба в этом «народном государстве», которая «разрешает» социальные противоречия. Оппортунисты и социал-демократы из империалистических стран утверждают нечто подобное, только называют это «демократией для всех».

В своих дискуссиях с советскими экономистами Иосиф Сталин отмечал, что не было «невозможно» в такой стране, как Китай, выходящей из феодализма и колониализма:

«У коммунистов существует блок с буржуазией». (Беседа И.В. Сталина по вопросам политической экономии. Запись 22 февраля 1950 г.)

Но это [как и другие исторические союзы коммунистов и буржуазии, и он приводит пример Карла Маркса и эпохи «Новой Рейнской газеты», это было чем-то временным — примечание автора перевода]:

«Было не долго». (Беседа И.В. Сталина по вопросам политической экономии. Запись 22 февраля 1950 г.)

Как марксист, он знал, что такая власть не может быть устойчивой и будет быстро развиваться либо в направлении экспроприации эксплуататоров, либо приводя к укреплению позиций эксплуататоров. Отсюда и проистекал его вполне обоснованный скептицизм по отношению к маоистскому руководству. Такова была оценка Сталиным китайской революции в феврале 1950 года.

Что касается значения этих замечаний, то достаточно напомнить, что они прозвучали в контексте обсуждения «Учебника по политической экономии». Таким образом, это были тщательно обдуманные замечания, которые также представляли собой косвенную критику точек зрения, высказанных экономистами — авторами этого учебника. Сегодня очевидно, что взгляды, подвергнутые критике Иосифом Сталиным, содержали в себе зародыш буржуазно-националистическогои «третьемирского» уклона. Тот значимый факт, что эта справедливая критика Сталина не была учтена в окончательной версии «Учебника по политической экономии», наконец опубликованного в 1954 году, свидетельствует о том, что советские ревизионисты уже одержали победу и начали проводить свою политику объединения с буржуазным национализмом, что неопровержимо подтверждалось в том же учебнике высокими похвалами в адрес построения «социализма» в Югославии. Сталин, таким образом, был прав, критикуя недостаточный уровень подготовки экономистов и коммунистических кадров в целом — не только в странах, где формировались новые партии, но и в странах, где коммунистические партии находились у власти, включая Советский Союз. По мнению Сталина, нужно было:

«Чтобы наши кадры хорошо знали марксистскую экономическую теорию». (Беседа И.В. Сталина по вопросам политической экономии. Запись 24 апреля 1950 г.)

И он имел в виду, что нельзя учиться догматически, «зазубривая цитаты». Он говорил, что это необходимо, поскольку:

« У них нет глубоких знаний». (Беседа И.В. Сталина по вопросам политической экономии. Запись 24 апреля 1950 г.)

Из чего он пришёл к следующему выводу:

«Если дело дальше так пойдет, то люди могут выродиться». (Беседа И.В. Сталина по вопросам политической экономии. Запись 24 апреля 1950 г.)

В этой связи Сталин заявил, что публикация будущего «Учебника по политической экономии»:

«Ввиду недостаточного уровня марксистского развития большинства компартий зарубежных стран, такой учебник мог бы принести большую пользу также и немолодым кадровым коммунистам этих стран». (Иосиф Виссарионович Сталин; «Экономические проблемы социализма в СССР», 1 февраля 1952 г.)

Таким образом, Сталин был вынужден бороться с теми, кто, представляя себя сторонниками марксизма-ленинизма, оказывался неспособным понять и исправить свои ошибки.

Существенным следствием ревизионистской линии маоистов в Китае было следующее:

«В целом, промышленные и торговые предприятия помещиков и богатых крестьян следует оставить в неприкосновенности; конфисковывать можно только промышленные и торговые предприятия бюрократических капиталистов, настоящих местных тиранов и других контрреволюционеров». (Мао Цзэдун; «О некоторых важных вопросах в нынешней политике партии», 18 января 1948 г.)

В 1939 году Лю Шаоци, известный защитник интересов национальной буржуазии, так описывал ход китайской революции:

«Китай по-прежнему находится на этапе буржуазно-демократической революции; его врагами являются агрессивный империализм, феодальные силы и поддерживающие его компрадоры. Нам необходимо победить этих врагов, чтобы довести до конца буржуазно-демократическую революцию в нашей стране. После победы этой революции нам ещё предстоит провести социалистическую революцию и в течение длительного периода заниматься преобразованием и социалистическим строительством, прежде чем мы сможем постепенно перейти к коммунистическому обществу». (Лю Шаоци; «Как быть хорошим коммунистом», 1939)

Он не сказал ничего, что бы принципиально противоречило тому, что уже говорил Мао Цзэдун!

Так что да, «Мао Цзэдун был новым Тито». На самом деле противостояние Мао Цзэдуна западным империалистическим державам и советскому социал-империализму было лишь временным и обусловлено появлением нового соперника: Тито вполне мог быть другом империалистических держав, поскольку те не имели повода беспокоиться о его националистических наклонностях — империалистам было безразлично, подчиняли ли титовцы несербские народы или нет, но, напротив, географический и демографический вес маоистского Китая представлял угрозу, если бы он смог развивать свою экономику независимо.

В марте 1949 года, накануне китайской революции, Мао Цзэдун подчеркнул, что на протяжении долгого времени в стране сложилась:

«Национальная буржуазия Китая и её представители, угнетаемые или ограничиваемые империализмом, феодализмом и бюрократическим капитализмом». (Мао Цзэдун; Доклад на II пленарном заседании Центрального комитета, избранного на VII Национальном съезде Коммунистической партии Китая, 5 марта 1949 г.)

И что:

«Они неоднократно принимали участие в борьбе за народную демократическую революцию или занимали в ней нейтральную позицию». (Мао Цзэдун; Доклад на II пленарном заседании Центрального комитета, избранного на VII Национальном съезде Коммунистической партии Китая, 5 марта 1949 г.)

Он использовал это в качестве предлога, наряду с тем фактом, что:

«Китайская экономика всё ещё отсталая». (Мао Цзэдун; Доклад на II пленарном заседании Центрального комитета, избранного на VII Национальном съезде Коммунистической партии Китая, 5 марта 1949 г.)

Чтобы утверждать, что:

«В течение довольно длительного периода после победы революции необходимо будет, насколько это возможно, использовать положительные стороны частного капитала в городах и сельской местности в интересах развития национальной экономики». (Мао Цзэдун; Доклад на II пленарном заседании Центрального комитета, избранного на VII Национальном съезде Коммунистической партии Китая, 5 марта 1949 г.)

[Поклонник Мао Цзэдуна, американский ревизионист Эрл Браудер, соглашался с этим китайским переизданием меньшевистско-троцкистских тезисов о теории «производительных сил»:

«Основной вывод в данном случае верный. (...) Только «длительный период» «свободного развития частной экономики» может обеспечить необходимые материальные условия для перехода к социализму». (Эрл Браудер; «Китайские уроки для американских марксистов», 1949 г.)

Кроме того, он был знаком с экономической концепцией китайского руководства:

«Коммунистическая партия Китая признаёт перспективу капиталистического развития Китая не только в настоящее время, но и на неопределённое будущее». (Эрл Браудер; «Победа и после», 1942) — примечание автора перевода]

Как совместить это с социалистической революцией? Как совместить радикальную и революционную маоистскую риторику с их либеральной и контрреволюционной практикой? Просто используя антимонополисткие лозунги и фразы, столь характерные для мелкой буржуазии!

«В Китае, однако, он не будет существовать и развиваться безгранично и безудержно, как в капиталистических странах. Он будет ограничиваться различными способами: ограничением сферы его деятельности, налоговой политикой, рыночными ценами и условиями труда. Мы будем проводить соответствующую и гибкую политику, чтобы ограничивать капитализм различными способами в соответствии с конкретными условиями каждого региона, каждой отрасли и каждого периода. Нам необходимо и полезно использовать лозунг Сунь Ятсена о «контроле над капиталом». Однако в интересах национальной экономики в целом, а также в нынешних и будущих интересах рабочего класса и всего трудящегося народа мы не должны чрезмерно и слишком жестко ограничивать частную капиталистическую экономику, а должны оставить ей пространство для существования и развития в рамках экономической политики и планирования в народной республике». (Мао Цзэдун; Доклад на II пленарном заседании Центрального комитета, избранного на VII Национальном съезде Коммунистической партии Китая, 5 марта 1949 г.)

Итак, под лозунгами «в интересах китайской экономики» и «в интересах своего народа» китайскому пролетариату внушали, что он должен терпеть существование и развитие национальной буржуазии в обмен на некоторые улучшения своих материальных условий!

Чем отличаются «революционные методы» «ограничения капитализма», предложенные Мао Цзэдуном, от реформистских методов всех мелких буржуа, которые на протяжении двух столетий пытались применять то же самое в буржуазных странах?

Лозунг «контроля над капиталом», взятый Мао Цзэдуном для руководства «новой демократии», был принципом, который, как он сам признает, был сформулирован Сунь Ятсеном на I съезде Гоминьдана в 1924 году; он выступал за национализацию предприятий, а также банков и железных дорог, имеющих монопольный характер, то есть организаций, контролируемых иностранным капиталом и китайской компрадорской буржуазией. Одним словом, ничего такого, что не применялось бы в широких масштабах в европейских буржуазных странах в период их индустриализации. В свете этого: о каком планировании говорит Мао Цзэдун и о чём может идти речь, кроме классического вмешательства буржуазного государства в экономику?

В Китае «контроль над капиталом», за который выступали Мао Цзэдун и Сунь Ятсен, не имел ничего общего с Новой экономической политикой (известной как НЭП) Советской России, то есть ограничение мелкого частного капитала в городах, существование которого было разрешено на коротком этапе восстановления экономики, а затем ликвидировано в ходе развития и индустриализации, когда мелкое частное производство было смещено крупным социалистическим производством.

Некоторые используют НЭП, введённую Лениным в начале 1920-х годов и срочно принятую в связи с экономикой, разорённой тремя годами империалистической войны и иностранной интервенцией, чтобы при любом удобном случае и везде оправдывать мягкость по отношению к своей национальной буржуазии, при этом подчеркивая «социально полезную функцию» мелкого и среднего частного капитала. Те, кто обычно проявляет осторожность при определении общих универсальных черт социалистической революции, тем не менее очень быстро выстраивают «специфические пути» или «модели социализма», восторгаясь «творческим подходом» НЭП. Они забывают лишь об одной «мелочи»: НЭП стала обязательной в первые годы власти большевиков вследствие экономической ситуации, в частности отсталости молодого Советского Союза, который из-за разрушительных последствий войны в какой-то момент оказался под угрозой разрыва союза между рабочими и крестьянами, если бы продолжалась политика «военного коммунизма», пока в экономике доминировали мелкобуржуазные элементы, пока отсутствовала конкретная транспортная и торговая сеть — наследие царской России, что делало снабжение населения крайне сложной задачей, пока существовал культурный разрыв — в том числе неграмотность — а также отсутствие у рабочих опыта в управлении экономикой, что способствовало развитию спекулянтов, и ряд других причин. Можно ли сказать, что эти трудности будут такими же, когда рабочие могущественной империалистической страны свергнут иго капитала в своей стране?

Нет! Хотя и возникнут трудности, обусловленные последствиями, оставленными бесчисленной массой мелкобуржуазных элементов, экономическим кризисом и/или империалистической войной, они всегда будут несравнимо меньше тех трудностей, которые сумели преодолеть советские рабочие и ВКП(б) в период с 1921 по 1927 год! Рабочие бывшей империалистической страны смогут продемонстрировать экономическое превосходство социализма в первые годы социалистической революции, сначала непосредственно и без какой-либо компенсации экспроприировав крупную и среднюю буржуазию, взяв в свои руки средства производства большей части производственного сектора, который именно на империалистическом этапе состоит из средних, крупных и сверхкрупных предприятий, затем, занявшись мелкобуржуазными элементами, приступив к реорганизации и развитию всех отраслей экономики на основе социалистической собственности.