А.И. Колганов. Монополизм и бюрократизм в хозяйственной модели НЭПа
О противоречиях экономики переходного периода написано достаточно много и не стоило бы вновь обращаться к этому, в принципе, казалось бы, достаточно ясному вопросу, если бы не одна деталь. Экономические противоречия переходного периода от капитализма к социализму и историками, и экономистами рассматривались в советскую эпоху почти исключительно как противоречия между различными экономическими укладами. Важнейшую роль среди этих укладов играл сектор, именовавшийся социалистическим, хотя точнее было бы назвать его социализированным, ибо социалистическим он был лишь в потенции. Совершенно справедливо утверждение, что от развития экономических отношений и экономических противоречий между социализированным и капиталистическим, социализированным и мелкотоварным секторами, от решения вопроса о том, за кем пойдет большинство крестьянства, зависела судьба социализма. Но не менее справедливо, что характер разрешения этих противоречий едва ли не в определяющей степени зависел от того, как будут развиваться социально-экономические противоречия внутри самого социализированного сектора. Вот эти-то противоречия и оказалась оставшимися в тени для официальной советской науки, а после демонтажа советской системы интерес к анализу внутренних противоречий государственного и кооперативного секторов свелся почти исключительно к выискиванию промахов, ошибок и неудач. А между тем в понимании этих противоречий лежит, пожалуй, корень решения всех последующих проблем развития советской экономической системы.
Переход к новой экономической политике позволил большевикам вернуться к первоначальному замыслу экономических преобразований на переходный период, сформулированному еще в начале 1918 года, но не осуществившемуся из-за гражданской войны. Нэп, разумеется, характеризовался и учетом того опыта, как позитивного, так и негативного, который был наработан за 1918-1920 годы. В частности, были учтены как достижения, так и ошибки и промахи «военного коммунизма», а также экономические преобразования, проведенные коалиционным социалистическим правительством Дальневосточной республики (ДВР) еще до перехода к новой экономической политике в остальной Советской России.
Восстановление экономики на основе переходных отношений, опирающееся на признание значительной роли товарного производства и капитализма, требовало как налаживания товарооборота между городом и деревней, заменяющего былую продразверстку, так и обслуживающего этот оборот денежного обращения. Денежная реформа Сокольникова, несомненно, учитывала опыт восстановления золотого стандарта в ДВР в 1920 году. Однако Советская Россия не располагала такими запасами золота, которые позволили бы стабилизировать рубль на основе прямого размена на золото. Поэтому был избран путь постепенного, ограниченного введения в оборот устойчивой валюты (червонца), курс которого лишь частично обеспечивался золотом (причем оригинальным способом — путем скупки государством червонцев за золото на «черном» валютном рынке), а частично — другими высоколиквидными товарами.
Второй составляющей реформы Сокольникова было, выражаясь современным языком, введение жестких бюджетных ограничений для государственных предприятий, путем перевода их на хозяйственный расчет. Расходы государственного бюджета подверглись жесткой ревизии в сторону сокращения, но Сокольников этим не ограничился — он также наладил эффективную налоговую систему, позволявшую создать для бюджета надежную доходную базу.
Нэповские преобразования достаточно быстро сказались на росте крестьянского производства, интересы которого были в значительной мере удовлетворены предоставленной свободой хозяйственного оборота и перехода на нормальные налоговые отношения с государством. Промышленность, в силу ее более высокой капиталоемкости, восстанавливала свою работу несколько медленнее, и со значительными проблемами (высокая безработица, борьба за преодоление убыточности множества предприятий, борьба за устранение излишних издержек производства и элементарной бесхозяйственности и т. д.).
Переход государственных трестов и предприятий на начала хозяйственного расчета отнюдь не дал таких очевидных и немедленных результатов, какие были достигнуты всего за год-два благодаря внедрению начал новой экономической политики в сельскохозяйственное производство и заготовки. Более того, после краткого периода восстановления «нормального» рынка и стабилизации рубля погоня гострестов за прибылью привела к непомерному вздутию цен и кризису сбыта в условиях жестокого товарного голода в стране. Возникла знаменитая проблема «ножниц цен» — резкого расхождения завышенных цен на промышленные товары, производимые в основном социализированным сектором, и заниженных — на продовольствие и сельскохозяйственное сырье, являвшиеся продукцией мелкокрестьянского производства.
Однако и промышленность вскоре уверенно ступила на дорогу экономического роста. Не следует забывать, что при этом был обеспечен высокий темп восстановительного развертывания промышленности, которая уже в 1925 году достигла довоенного уровня производства. Однако жесткие условия хозяйственного расчета оказались не только мощным стимулом хозяйственной инициативы, но и поставили промышленность СССР под удары непредсказуемых колебаний рыночной конъюнктуры. И не только ее. Ведь рынок должен поступать, вроде бы, как автоматический регулятор: если товары не расходятся, не находят покупателей, то производитель вынужден снижать цену или менять ассортимент, пока рыночное равновесие не восстановится. Этого, однако, не произошло. Кризис сбыта не желал рассасываться сам собой. Потребовалось государственное вмешательство, государственное давление на промышленные цены в сторону их снижения, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки. Но в 1925/26 году вновь произошел скачок цен — розничные цены на промтовары выросли на 10-11 % [1]. Снижение себестоимости в промышленности остановилось. Если в 1924/25 году она снизилась на 13,3%, то в 1925/26 году — выросла на 1,7 % [2]. Раствор «ножниц цен» между сельскохозяйственными и промышленными товарами вновь увеличился. И опять понадобились меры давления на промышленные цены в сторону их понижения.
Почему же так произошло? Почему «не захотел» работать автоматический регулятор — рынок, на безотказную работу которого и по сей день возлагается столько радужных надежд? Таким вопросом не преминули задаться и экономисты того времени (отнюдь не уступавшие, к слову сказать, современным, в умении ставить острые вопросы и искать ответы на них).
«Но как же кризис сбыта, так сказать сам не повлек снижения цен?» — ставил вопрос Н. И. Бухарин в журнале «Большевик». — «А очень просто: в силу стопроцентной монополии в промышленности, которая имела до тех пор гарантированный государственный кредит и поэтому не имела достаточных стимулов к завоеванию рынка путем более дешевых цен. Это привилегированное положение, уже породившее явления монополистического загнивания и застоя…» [3].
Только государственное регулирование цен оказалось способным преодолеть отрицательные стороны этого монополизма, заставив промышленность, под угрозой еще большего падения прибылей в результате сжатия кредитования и снижения цен, повернуться лицом к нуждам потребителя и найти возможность сократить себестоимость производства (и торговые издержки). «Сломлено было монополистическое чванство, которое социалистическую добродетель видело не в усилиях по улучшению смычки с крестьянином, а в административных прерогативах, позволяющих брать что угодно, как угодно, а в случае затора и торгового главзапора идти в госкассу и получать кредиты за заслуги перед социалистическим отечеством» [4].
Такую же оценку давала произошедшему и XIII конференция РКП(б): «Возникшие в борьбе за овладение рынком и установление единых цен синдикаты явились непосредственными проводниками этой политики высоких цен. Эта политика явилась несомненным результатом неправильного использования монопольной организации отдельных отраслей промышленности при недостаточном развитии регулирующих органов» [5].
Следует заметить, что высокий уровень промышленных цен в середине 20-х годов был вызван не только монопольными эффектами, но и изменившейся структурой издержек производства по сравнению с дореволюционной. Доля оплаты труда в себестоимости продукции выросла, но этот рост был далеко не главным фактором, повлиявшим на раздувание издержек. Значительно возросли потери из-за прогулов, простоев и брака, но более всего распухли накладные расходы, что свидетельствовало о неэффективной организации аппарата управления государственной промышленностью. Те же проблемы затрагивали и сферу обращения — государственную и кооперативную торговлю, вносившие свой вклад в высокий уровень конечных цен реализации продукции. Монополизм же позволял переложить эти выросшие издержки на потребителя, а не бороться за рост производительности труда и снижение себестоимости изделий. Не случайно борьба за эти показатели приняла не столько экономическую форму, сколько форму пapтийно-политических кампаний.
Государственный хозрасчетные тресты очень быстро поняли экономические выгоды монопольной организации снабжения и сбыта. За период 1923-1926 годов происходил быстрый процесс объединения сбыта продукции в отраслевых синдикатах (см. табл. 2).
Таблица 2
Доля синдикатского забора продукции в общем объеме производства данной отрасли (в %)
Источник: Авдаков Ю. К., Бородин В. В. Производственные объединения и их роль в организации управления советской промышленностью (1917-1932 гг.). М.: Изд-во МГУ, 1973. С. 160.
Итак, все беды — от синдикатов, превратившихся в мощные отраслевые монополистические объединения? «Здравый смысл» экономиста тут же подсказывает очевиднейшее решение — разукрупнить синдикаты, разделить на части и заставить их конкурировать между собой, обеспечив тем самым восстановление «нормального», саморегулирующегося рынка с «нормальной» конкуренцией и безо всяких монополий. Совет был бы всем хорош, да вот беда — монополии-то вовсе не являются продуктом чьих-то злонамеренных административных предписаний и административными предписаниями же с ними не справиться. Что поделаешь — монополии рождаются из объективной тенденции к обобществлению производства и основанному на нем планомерному регулированию рынка. Советские синдикаты также не были результатом вмешательства в объективные экономические процессы, а были образованы по собственной инициативе входивших в них государственных трестов. И первоначально конкуренция трестов подчас приводила к тому, что они ликвидировали созданные ими синдикаты. Так, например, летом 1923 года распался табачный синдикат, 29 января 1924 года — спичечный синдикат [6]. Но затем они были воссозданы вновь.
Развитие обобществления производства давно привело капиталистическую систему хозяйства к образованию монополий, что потребовало такой централизации капитала, которая с треском ломала довольно-таки прочные перегородки частной собственности. Тем более закономерным было возникновение монополистических объединений крупнейших товаропроизводителей, а затем консолидация вокруг них более мелких производственных единиц в условиях образованного новой экономической политикой рыночного механизма хозяйствования. Ведь здесь перегородки частной собственности уже были сняты, и ничто не могло помешать совместным действиям хозрасчетных трестов и предприятий, если в том возникала заинтересованность.
А такая заинтересованность была немалой. Именно экономические мотивы вели к созданию советских синдикатов. Вот как характеризовались условия, толкавшие предприятия к совместным действиям по планомерному регулированию снабжения и сбыта: «каждая отдельная производственная единица… работала на свой страх и риск, не имея представления о том, что делает и предполагает выпускать на рынок родственное ему предприятие…» [7]. С созданием синдикатов ситуация коренным образом изменилась: «…с объединением 100 % сбыта в синдикаты и с переходом к предварительным заказам синдикаты делаются решающим фактором в деле регулирования производства…»[8].
Однако в условиях хозяйственного расчета первого периода нэпа такое планомерное регулирование производства, снабжения и сбыта не могло не приобретать черт монополистического регулирования. Это определялось неизбежным в таких условиях стремлением предприятий и трестов обеспечить себе наилучшие хозрасчетные итоги своей деятельности, т. е. наибольшую прибыль. Поэтому возведение позиций монопольного диктата и стремление стричь купоны, укрепившись на этих позициях, могло вызвать у руководителей трестов разве что сомнения этического или идеологического характера. С точки зрения же места хозрасчетных трестов в хозяйственном механизме создание и использование выгод монопольного положения представляется средством, вполне соответствующим тем целям, которые ставились государственным «Положением о трестах» от 10 апреля 1923 года и директивами зам. пред. ВСНХ Г. Л. Пятакова (широкую известность получил его приказ от 16 июля 1923 года, диктовавший ориентацию трестов на политику максимальной прибыли).
Итак, монополистические приемы были следствием вполне объективного стремления товаропроизводителей-трестов ограничить конкуренцию между собой, и перейти к согласованному регулированию условий рынка — начиная от установления синдикатами отпускных цен и кончая распределением ими заказов, конвенционными соглашениями об условиях сбыта и политикой финансирования трестов. В 1927/28 году синдикаты охватили 82,3 %, а в 1928/29 году — 90,6 % сбыта продукции государственной промышленности [9]. Через синдикаты распределялась основная часть кредитов промышленности, синдикаты вели зачет взаимных обязательств трестов, что привело к сокращению, а во многих случаях — к ликвидации внутреннего вексельного оборота. «Тресты оказались на пороге передачи своего финансового хозяйства синдикатам»[10].
Обусловленность монополистических тенденций экономическими причинами не означает, однако, что с этими тенденциями надо было смириться и сидеть, сложа руки. Монополистическое регулирование, представляя собой предпосылку развития планомерной организации производства, само по себе обеспечивает лишь неполную планомерность. Неполнота эта двоякого рода. Во-первых, монополистические группировки обеспечивают планомерное регулирование производства лишь в локальных масштабах — сверхкрупный капитал при всех своих гигантских размерах все же остается частным и не охватывает все общественное производство. Во-вторых, этот сверхкрупный капитал регулирует производство в своих частных интересах, а не в интересах всего общества или хотя бы большинства.
Консервация «советского монополизма» поэтому выступала препятствием на пути перехода от неполной монополистической планомерности к полной социалистической. Тем более, что «советский монополизм» нес с собой и другие последствия, более опасные, нежели, скажем, повышение цен на промышленные изделия. Речь в данном случае идет не о застое и загнивании, свойственном монополии, и проявляющимся всегда в сочетании с создаваемыми монополистической концентрацией производства новыми возможностями для экономического и научно-технического роста. Речь идет о таком спутнике монополии, как бюрократизация.
Уже при капитализме сосредоточение в руках монополистических объединений неизмеримо больших, чем прежде, объемов производства, закупок и сбыта, сопровождаемых еще более заметным возрастанием числа экономических связей, концентрируемых монополией, требует качественного изменения характера управления этими массовыми хозяйственными процессами. Капиталистическая монополия расстается с одинокими фигурами капиталистов-предпринимателей, или заменяющих их наемных управляющих, ставя на их место иерархическую пирамиду, состоящую на верхушке из советов директоров и наблюдательных советов корпораций, а внизу — из многочисленной армии управляющих, экономистов, инженеров, бухгалтеров, клерков, экспертов и т. д. и т. п.
Вся эта масса служащих корпораций обслуживает интересы финансовой олигархии и постольку противостоит интересам рабочего класса. Аппарат управления общественным производством поставлен монополистической верхушкой в привилегированное положение по сравнению с рабочими и оторван от них, а частично также обособлен и от капиталистов-собственников. Все эти черты роднят систему управления в монополистическом объединении с бюрократическим аппаратом эксплуататорского государства, также оторванным от общества, противостоящим ему и приобретшим привилегированное положение.
Социалистическая революция ломает аппарат политической власти буржуазии, затем устраняет финансовую олигархию, всю верхушку монополистического капитала, лишает сохраняющиеся некоторое время прослойки капиталистов прямого влияния на государственный аппарат управления народным хозяйством. Происходит радикальная передвижка в классовой базе, на которую опирается этот аппарат. Однако, если сама система политической власти подвергается в ходе революции качественному изменению («слом буржуазной государственной машины»), то революция не может сразу радикально перестроить аппарат управления производством. Вот что писал В. И. Ленин об этом аппарате: «Этого аппарата разбивать нельзя и не надо. Его надо вырвать из подчинения капиталистам, …его надо сделать более широким, более всеобъемлющим, более всенародным» [11]. Но хотя теперь служащие этого аппарата становятся служащими пролетарского, советского государства и работают под его контролем, преодолеть его отрыв от трудящихся масс, обеспечить его ориентацию на интересы именно трудящихся не так-то просто.
Как отмечал В. И. Ленин, «социализм есть ни что иное, как государственно-капиталистическая монополия, обращенная на пользу всего народа, и постольку переставшая быть капиталистической монополией» [12]. Но кто сумеет «обратить» ее на пользу всего народа? Это возможно лишь по мере того, как сами трудящиеся овладеют искусством хозяйственного управления, не только делегируя в управленческий аппарат своих лучших представителей, но и приобретая способность деловым образом контролировать их деятельность, а затем постепенно осваивая навыки самостоятельного участия в разработке, принятии и осуществлении управленческих решений. «Главная трудность пролетарской революции есть осуществление во всенародном масштабе точнейшего и добросовестнейшего учета и контроля, рабочего контроля за производством и распределением продуктов» [13].
До сих пор в мировой практике осуществить успешный рабочий контроль в сфере производства, и тем более — участие рабочих в управлении, удавалось лишь эпизодически и в локальных рамках. Тем сложнее обстояло дело в первые годы Советской власти. Аппарат хозяйственного управления (состоявший в значительной мере из старых специалистов и чиновников) обладал во многом безраздельными привилегиями образования, культуры, опыта и навыков работы в этой области. Более того, части этого аппарата советская власть вынуждена была предоставить и экономические привилегии, вводя повышенные ставки оплаты для специалистов. Если учесть к тому же, что этот аппарат по своему составу сохранял если и не социальную ориентацию на буржуазию, то уж во всяком случае, привычки и традиции буржуазного прошлого, в чем-то поддерживаемые условиями нэпа, а российскому пролетариату предстояло затратить еще немало усилий для овладения даже первыми навыками образования и культуры, то опасность бюрократизации этого аппарата становилась несомненной.
Монополистические же тенденции в экономическом механизме промышленности, дающие возможность в какой-то мере почивать на лаврах, используя выгоды монопольного положения, разумеется, могли дополнительно способствовать бюрократизации хозяйственного аппарата, ведя к расцвету наиболее ярких сторон бюрократизма: волокиты, неповоротливости, консерватизма и инертности, взяточничества, бумажного стиля руководства. Эта бюрократизация препятствовала втягиванию рядовых работников в процесс принятия хозяйственных решений, в процесс управления, и тем самым препятствовала превращению неполной (монополистической) планомерности в полную.
Можно ли считать эту ситуацию фатальной? Отнюдь. При всей прочности позиций советской бюрократия в хозяйственном аппарате, она была лишена собственной социальной опоры в лице финансовой олигархии и крупной буржуазии, и находилась под контролем политической власти, принадлежащей рабочему классу, вынуждена была, если и не всегда за совесть, то хотя бы за страх служить этому классу. Поэтому монополистические тенденции в советской экономике, порождая бюрократизм, не давали ему стопроцентной гарантии выживания. Как отмечал в 1927 году И. И. Микоян, «отличие монополии в советской экономике от капиталистической монополии заключается в том, что судьба загнивания не является неизбежной для нас. Однако возможны известные, отдельные пункты монополистического загнивания». Анастас Иванович не склонен был тогда преуменьшать опасность, ясно отдавая себе отчет в связи бюрократизма экономического и политического: «Речь идет об опасности бюрократизации наших хозяйственных органов, об ослаблении стимулов к дальнейшему их улучшению и развитию, об отрыве от масс и пренебрежении их повседневными нуждами. По существу дела опасность бюрократизации наших хозорганов представляет собой главнейшую часть общей опасности бюрократического перерождения нашего государства, борьба с тенденциями которого является основной задачей нашей партии и рабочего класса» [14]. Запомним эти слова — «основной задачей». Это — повторение ленинской тревоги: «Вся работа всех хозорганов страдает у нас больше всего бюрократизмом. Коммунисты стали бюрократами. Если что нас погубит, то это» [15].
Примечания:
[1] Малафеев А. Н. История ценообразования в СССР (1917-1963 гг.). М.: Мысль, 1964. С. 99.
[2] Малафеев А. Н. История ценообразования в СССР (1917-1963 гг.). С. 101.
[3] Бухарин Н. И. К критике экономической платформы оппозиции // Большевик, 1925. № 1. С. 43.
[4] Там же. С. 43.
[5] Коммунистическая партия Советского союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК (далее — КПСС в резолюциях…). Т. 3. М.: Политиздат, 1984. С. 164.
[6] КПСС в резолюциях…). Т. 3. С. 110-111.
[7] Спивак И. Недочеты планирования металлопромышленности // Социалистическое хозяйство, 1927. № 3. С. 172.
[8] Канторович В. Новые явления в советском синдикатском планировании // Социалистическое хозяйство, 1927. № 5-6. С. 195.
[9] Авдаков Ю. К., Бородин В. В. Указ. соч. С. 176-177.
[10] Там же. С. 195.
[11] Ленин В. И. Удержат ли большевики государственную власть? Полн. собр. соч. Т. 34. С. 307.
[12] Ленин В. И. Грозящая катастрофа и как с ней бороться Полн. собр. соч. Т. 34. С. 192.
[13] Ленин В. И. Удержат ли большевики государственную власть? Полн. собр. соч. Т. 34. С. 305.
[14] Микоян А. Центральная ось хозяйственной политики // Большевик, 1927. № 4. С. 24.
[15] Ленин В. И. Письмо Г. Я. Сокольникову, 22 февраля 1922 г. Полн. собр. соч. Т. 54. С. 180.