«Весь в отца…»
Мама рассказывала, что я был желанным сыном, но родителям пришлось меня подождать, не очень-то я спешил родиться. Папа был так рад мне, что, по словам мамы, какое-то время даже не притрагивался к спиртному, стирал и гладил мои пелёнки и во всём мне потакал. Зарабатывал он хорошо, поэтому, стоило мне в магазине ткнуть пальчиком – и это уже моё. Думаю, мама даже ревновала немного: ведь её отец так не баловал.
По утрам я просыпался под звуки баяна. Папа любил сидеть у окна и подолгу играть «для себя». А я делал вид, что ещё сплю, подсматривал за ним из-под одеяла и слушал музыку. Так и вижу эту картинку: морозное зимнее утро, окна под толстым слоем инея, но уже светло; папа на табуретке возле горячей батареи в белой майке, спортивных «трениках» – и музыка. Потом он купил радиолу: это когда можно и радио слушать, и пластинки ставить. Радиола была одной из первых моделей, и приёмник так был настроен, что можно было слушать и «Би-Би-Си», и «Радио Люксембург»; я крутил колёсико – и слушал мир. Это позже, у новых моделей частоты были срезаны, да и глушить стали сильнее, поэтому импортной музыки и вражеской пропаганды на них уже не послушаешь. А на нашей радиоле – слушай, сколько хочешь, «только никому об этом не рассказывай».
Папа покупал все новые пластинки. Они были ещё стеклянные, не пластмассовые, поэтому часто бились. По пластинкам я выучился читать, очень рано. Отец у меня был человек азартный, так что вскоре я стал его «казино». Когда мне было три года, папа научил меня читать… Ну, как «научил»… Заниматься со мной у него терпения не хватало, поэтому он уговорил соседку по нашей коммунальной квартире, Марию, которую я называл «Бабушкой» (для меня, трёхлетнего, таким было её имя, поэтому Бабушка – с заглавной буквы, а родную бабушку мы все звали «баба Маня»). Вот Бабушка со мной и занималась: книги читала, буквам учила, слова складывать учила… А папа делал ставки. Соберёт приятелей, выпьют они немного, и папа говорит: «Кто не верит, что Андрюха мгновенно найдёт пластинку Руслановой? Спорим?» – Андрюха прикидывался тупеньким, скромненьким («Ну, папа, не надо…»), гостей впечатляла гора пластинок (их у нас реально было много), а дальше всё было как в цирке: я щурил глаза, водил руками – вытаскивал то, что просили, и ставил на диск иглу: «Валенки, ах, валенки, ой да не подшиты – стареньки…» – Вот вы меня спрашиваете: как я стал диджеем? – Спасибо папе!
А ещё папа любил драться и материться. Рука у него была тяжёлая: потомственный плотник, топором рубил без промаха. Поэтому не дай Бог попасть под его руку… Но меня он ни разу не бил. Бывает разозлится, замахнётся – на руках, на лице, по всему телу жилы так и наливаются синим пламенем, но… выматерится витиевато и уйдёт, «от греха подальше».
О, про «грехи» вспомнил. Ещё один папин прибамбас был такой. По средам мы ходили в баню. Там надо было долго в очереди сидеть-стоять, мужики рассказывали анекдоты, отпускали шуточки вслед проходящим банщицам из женского отделения, а у меня была особая роль. Обычно малышня ходила мыться с мамами, в женское отделение, но отец этого не одобрял: «Разве бабы научат мужика по-настоящему париться?» Поэтому с малых лет я в баню ходил с отцом. И как только я стал внятно говорить, папа научил меня мужским разговорам. Спросят меня мужики, почему я не в тазике дома моюсь, а в парилку очередь высиживаю, и я важно так отвечаю, как папа научил: «Грехи смывать пришёл»… У мужиков – истерика, хохот. И они каждого нового в очереди подначивают: мол, спроси у мальца, зачем он в баню ходит… И опять ржач. Лишь к тринадцати годам я понял, о каких таких «грехах» я тогда, трёхлетний, высказывался, и почему дядьки ржали надо мной, как кони.
А потом папа решил пойти в море. Дома появились карты, настоящие штурманские карты. И папа дал мне задание: выучить названия всех стран и их столицы. И опять – казино: «Андрюха, какая столица в Конго?» – «Браззавиль» – «А Мозамбика?» – «Мапуту» – «А… как её? Исландии» – «Рейкьявик, папа…» – «Так, мужики, Андрюха выиграл: все по рублю скидываемся. А ты, сынок, иди, погуляй…»
Папины пароходы – это особая часть детства. Особый запах, какие-то невероятно вкусные обеды, кинофильмы, которые команда знала наизусть, бесконечная беготня по палубам, узким трапам. А как башку-то свою в иллюминатор не высунуть? Или с поваром в каптёрку не увязаться – как бы «помочь», а на самом деле, конечно, за конфетами. Ох, нас баловали!..
Родители часто ссорились. Основания на то были. У мамы характер – ух… У отца, как выпьет, ох… Ругались они, конечно, смачно. Богат русский язык! А когда хочется кого-то достать до самых печёнок, да унизить, да оскорбить так, чтобы до слёз, до самой горькой обиды – тут моим «предкам» равных не было. Однажды папа выдал, что я не его сын: «От какого интеллигента ты его нагуляла? Мой родной сын не может так говорить! Он же вообще не матерится!..» Нашёл в чём мать упрекнуть. И папа был прав: до армии я вообще не сквернословил. А в армии меня попытались испытать на прочность «деды», и тут я – вспомнил папу. Выдал им «ебениматьвашублядиебучие пиздынедоебанные хуивонючие ебатьвасвсехврот воткакёбнутабуреткойщасвебало…» – «деды» восхитились чистоте и самобытности моей речи и спросили уважительно: «А чего притворялся? Корчил из себя интеллигента? Свой парень!» – и служил я танкистом долго и счастливо. Спасибо, папа, за школу.
А потом папа с мамой развелись. Мама повырезала папу со всех семейных фотографий и, как в фильме «Любовь и голуби», сказала нам с братом: «Увижу, что с ним разговариваете – прокляну!»… Умер отец совсем молодым: 53 года… Умер в январе. Мы были на похоронах: было очень холодно. Но смерть примирила маму с её памятью. Она часто вспоминала отца. Ругала!.. Я как-то не выдержал и спросил её: «Так если он такой плохой, зачем замуж за него выходила?» И, знаете, что мне ответила мама?
«Хм! Вот ещё!.. Да лучше Юрки мужика и не было. Мне все жонки завидовали: как я смогла такого завидного парня окрутить? Мне какого-то жалкого и завалящего мужичонки «метр с кепкой» не надо. Мне нужен был только самый лучший! А Юрка – и рукастый, и видный, и баянист, ни один праздник без него не обойдётся, и одевался всегда на загляденье: умел вещи выбирать. Всегда пижоном был. Правда, купит новый костюм, пойдёт «обмывать», да и порвёт в первый же день в какой-нибудь драке… Нет, лучше его мужика не было, чтоб он провалился! Ты только не вздумай меня с ним похоронить. В жизни от него натерпелась, намучалась, так ещё и рядом после смерти лежать с ним?!..»
При этом каждый год мы с мамой ездили на кладбище – к отцу. Она там всё своими руками прибирала, вытирала его памятник, мыла ограду, цветы меняла, приговаривая свои проклятия и всякую ерунду типа: «Что? Лежишь один? Ждёшь моей смерти? Выкуси! Я ещё поживу… Без меня кто ж за тобой ухаживать будет? Кто ходить к тебе, извергу, будет? А?!»
И однажды я маме сказал: «Как хочешь, а похороню я тебя здесь. Мне что потом – разорваться? К отцу – в Жаровиху, к тебе – на Маймаксу? Концы-то не близкие!» Она подумала и смирилась: «Ладно. Хорони тут… Но так – чтоб я его не видела!..»
Мама прожила более 90 лет, на 35 лет пережив отца. Сейчас лежат они рядышком. Смотрит там она на него или нет – не знаю: это уже их загробная история. И если раньше я ездил либо «к маме», либо «к папе», то теперь – к родителям.
Смерть помирила нас всех. И теперь я, старший, отвечаю за то, какой будет память о моих родителях… А мне и выбирать не надо, какой память будет! У меня сейчас забота другая: Какой памятник им ставить? – Чтобы оба были довольны. И я спокоен.