Психические расстройства, подарившие нам современную архитектуру

[Перевод]: The Mental Disorders that Gave Us Modern Architecture

Психические расстройства, подарившие нам современную архитектуру, image #1

Как возникла современная архитектура? Отчего мы так быстро перешли от архитектуры с орнаментом и деталями к зданиям, которые часто были пустыми и лишенными деталей? Почему в начале XX века внешний вид и ощущение от зданий так резко изменились? История гласит, что модернизм был идеалистическим импульсом, возникшим из физических, моральных и духовных обломков Первой мировой войны. Хотя в этом процессе участвовали и другие факторы, это объяснение, хоть и несомненно верное, даёт неполную картину.

Последние достижения в области нейронауки указывают на ещё один немаловажный фактор: одна из причин, по которой модернистская архитектура выглядела настолько иначе, чем постройки прошлого, заключается в том, что её ключевые создатели 20-го века буквально не видели мир «типичным» образом. Они не могли. Структура их мозга была либо физически изменена травмами войны, либо, как у Ле Корбюзье, у них было генетическое расстройство головного мозга. И хотя их рекомендации по «хорошему дизайну»—новый мир, чистый лист—несомненно, отражали их талант, амбиции и стремление, их средства защиты также отражали специфические нарушения их мозга.

В последние годы несколько авторов и врачей назвали отца модернизма Ле Корбюзье (1887-1965), швейцарско-французского архитектора, аутистом. Такие писатели, как критик и психиатр Энтони Дэниелс и биограф Николас Фокс Вебер, пришли к выводу, что швейцарско-французский архитектор соответствовал диагностическим критериям расстройства аутистического спектра (РАС). Они описали его нарушенные социальные коммуникации, повторяющееся поведение, абнормальные фиксации (включая восхищение бетоном) и явное отсутствие интереса к другим людям.

«При всей своей гениальности Ле Корбюзье оставался совершенно бесчувственным к некоторым аспектам человеческого существования», — пишет Вебер в книге Le Corbusier: A Life (Knopf 2008). «Его твёрдая вера в свой собственный способ видения ослепила его к желанию людей сохранить то, чем они больше всего дорожат (включая традиционные здания) в своей повседневной жизни».

Психические расстройства, подарившие нам современную архитектуру, image #2

Технология слежения за глазами людей с аутизмом может помочь нам понять, почему Ле Корбюзье оставался слепым к чужим взглядам—он буквально не мог нормально обрабатывать визуальные стимулы. А диагноз «аутизм» также поможет нам лучше понять, почему его архитектура получилась такой, какой она получилась. Это очень важно. Оказывается, люди с аутизмом часто испытывают трудности не только с социальными отношениями, но и с визуальной перегрузкой, называемой перевозбуждением (hyperarousal). Поэтому неудивительно, что Ле Корбюзье рационализировал «Виллу Савойя», построенную под Парижем в начале 1930-х годов (выше, слева), до такой степени, что она скорее напоминает коробку на сваях, нежели то, чем она была: загородным убежищем богатой пары. Неудивительно, что его Национальный музей западного искусства в Токио, Япония, построенный двумя десятилетиями позже (справа), отличается таким количеством пустого бетона. Проекты Ле Корбюзье, вероятно, являются реакцией на его нетипичный мозг; он стремился ограничить стимуляцию, пытаясь успокоить взбудораженный мозг.

Психические расстройства, подарившие нам современную архитектуру, image #3

Люди с определенными расстройствами мозга, включая РАС, реагируют на визуальные стимулы очень своеобразно. На рисунках выше слева мы видим «типичный» мозг, смотрящий на котенка, а справа — мозг человека с расстройством аутистического спектра (РАС). Технологии отслеживания движения глаз фиксируют бессознательные и сознательные движения глаз, и в данном случае создают темную тень там, куда люди смотрят больше всего. Эти изображения показывают, как обычный зритель фокусируется непосредственно на глазах и центральной части лица, в то время как мозг человека с расстройством аутистического спектра использует противоположный подход, почти полностью избегая глаз и центральной части лица. Эти тенденции распространяются и на то, как разные мозги воспринимают здания:

Психические расстройства, подарившие нам современную архитектуру, image #4

Обратите внимание на то, как человек с аутистическим спектром (справа) избегает таких деталей, как окна (которые могут указывать на глаза), в то время как мозг типичного человека инстинктивно направляется к ним, не осознавая этого. (На изображениях выше данные отслеживания глаз создают «тепловые карты», которые светятся красным цветом там, куда зрители смотрят больше всего).

В век биологии, как теперь называют 21 век, у нас есть новые объяснения того, почему люди с РАС любят упрощать сцену; у них буквально слишком много мозговых связей (или гиперпластичность). Из-за этой перегрузки они испытывают трудности с эмоциональной регуляцией или просто с поддержанием стабильности в течение дня. Не зря Ле Корбюзье писал о том, что ненавидит шум переполненных парижских тротуаров. «Мы должны убить улицу», — призывал он в книге «К новой архитектуре» (1931). Его видение города будущего включает в себя изолированные башни, магистрали и полное отсутствие людей; с точки зрения аутиста, это очищенное, менее детализированное видение просто легче воспринимать. Учитывая особенности расстройства, это крайне предсказуемо.

Возможно, не менее важно и то, что Корбюзье стал известен в чрезвычайно сложный период мировой истории, в годы после Первой мировой войны, что дало ему уникальную возможность войти в историю, утверждает Энтони Дэниелс, доктор медицины в отставке: «Я думаю, что подъем его карьеры стал возможен только после Первой мировой войны, с ее ужасным беспорядком и потерей доверия к цивилизации, кульминационным событием которой она казалась».

Влияние Первой мировой войны оказалось весьма значительным и для других современных архитекторов-основателей — по разным личным причинам. И Вальтер Гропиус (1883-1969), который в 1930-х годах ввел современный учебный план в Гарвардской высшей школе дизайна, и Людвиг Мис ван дер Роэ (1886-1969), который сделал то же самое для Иллинойского технологического института, вероятно, страдали от посттравматического стрессового расстройства (ПТСР), или повреждения мозга, вызванного годами военной службы по призыву в немецкой армии, которая потеряла более двух миллионов человек в ходе четырехлетнего конфликта.

Современные специалисты по травмам знают, что «тело ведет счёт», как любит говорить доктор Бессел ван дер Колк, основатель Trauma Center в Бруклине и всемирно известный эксперт по ПТСР. (В 2014 году он опубликовал одноименную книгу, ставшую бестселлером по версии New York Times). Длительное и повторяющееся воздействие опыта, близкого к смерти, изменяет мозг, фактически уменьшая его, как показывают исследования фМРТ. Пострадавшие теряют способность интерпретировать стимулы окружающей среды нормальным или «нейротипичным» образом, и, подобно аутизму, это расстройство может значительно подорвать их способность понимать других людей и сопереживать им. Страдающие ПТСР склонны избегать зрительного контакта, чего психически здоровые люди постоянно ищут для эмоциональной регуляции.

Психические расстройства, подарившие нам современную архитектуру, image #5

Военный опыт Гропиуса был особенно ужасен: тяжело раненный на Западном фронте, он также пережил полет на самолете, пилот которого был застрелен. Поэтому, когда он построил свой собственный дом в пригороде Бостона (в Линкольне, штат Массачусетс, 1938 год) два десятилетия спустя, и за три тысячи миль от места военных действий, он расположил здание на отдаленной вершине холма вдали от улицы. Его передний фасад и общая форма напоминают бетонный дот или утиный домик, с плоской крышей, скрытой дверью и щелевидными окнами, из которых лучше стрелять. Его домашний офис имеет переднее окно с подоконником на высоте более четырех футов от пола—никто не мог видеть его внутри снаружи, и он мог видеть наружу только стоя (как в окопе Первой мировой войны). Мозг ветерана войны может навсегда смешать прошлое с настоящим, с трудом пытаясь найти безопасное будущее; терроризированные субкортикальные части его мозга, застрявшие на фронте, управляют каждым аспектом дизайна.

Опять же, учитывая расстройство, его указание студентам «начать с нуля» в процессе проектирования или его пренебрежение историей архитектуры как совершенно неважной становится фактически рефлексивным, поскольку избегание прошлого является реакцией на посттравматическое стрессовое расстройство. «Он не мог спать по ночам», — сказал доцент во время недавней экскурсии по его дому в Линкольне, штат Массачусетс, который сейчас принадлежит местной некоммерческой организации; бессонница тоже является предсказуемым поведением при ПТСР.

Хотя призывник, ставший Мис ван дер Роэ, не участвовал в боевых действиях на фронте, он был представителем молодого поколения немецких мужчин, опустошенных этой войной. Тринадцать процентов немецких мужчин, родившихся в период 1880-1899 годов, погибнут в течение 48 месяцев; миллионы будут ранены. Свидетельства смерти друзей и сверстников также вызывают ПТСР, согласно Диагностическому и статистическому руководству по психическим расстройствам, т. 5. Посттравматическим стрессовым расстройством гораздо легче страдать, чем считалось вначале. Это заболевание вошло в Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам (DSM) только в 1980 году (спустя десятилетие после смерти отцов-основателей), но эксперты, включая Ван дер Колка, называют его «тихой эпидемией».

Почему важно, что люди, подарившие нам современную архитектуру в XX веке, имели травматические повреждения мозга и расстройства? Во-первых, эта информация меняет наше представление о том, как появилась современная архитектура. Теперь мы можем лучше понять, по крайней мере частично, почему современные здания так непохожи на старые или традиционные: люди с атипичными «фиксациями» и эмоциональной регуляцией придумали архитектурный подход, чему способствовали раненый мир, спешащий похоронить прошлое, и экономическая структура власти, желающая нажиться на этом.

Когнитивные ученые любят говорить, что «фиксации побуждают к исследованию», и это утверждение верно независимо от того, направляет ли наш мозг наш взгляд на рекламу или архитектуру; на что наш мозг заставляет нас смотреть (или на чем фиксируется) бессознательно, на том мы и сосредоточимся сознательно; с помощью биометрии мы можем впервые в истории «увидеть», как люди с такими расстройствами мозга, как аутизм и ПТСР, не фиксируют и не воспринимают реальность нормальным образом. Поэтому мы также можем сделать вывод, что архитекторы с такими расстройствами не могут быть привлечены для создания шаблонов зданий, которые люди должны видеть и чувствовать.

Также показательно рассмотреть, как отстранённость, которую люди часто чувствуют в современных зданиях и городских условиях, близко отражает отстранённость людей с посттравматическим стрессовым расстройством и аутизмом по отношению к другим людям. Все это имеет реальный смысл, если задуматься: люди, у которых нарушены отношения, не могут придумать архитектуру, способствующую развитию отношений.

Вся лежащая здесь в основе нейронаука указывает на нечто новое, захватывающее и позитивное—путь вперёд для архитектуры в 21 веке. Понимание того, что наш мозг является артефактом 3,6 миллиардов лет эволюции, определяет это новое направление, как и принятие истины о том, что бессознательная деятельность мозга направляет наше сознательное поведение. Признание того, что человеческое восприятие является реляционным, как и подобает социальному виду, дополняет эти новые рамки для архитектуры, которая способствует здоровью человека и социальному благополучию.

Art 1

1743 views·68 shares