Заложница времени. Часть 2. Глава 93. Не под тем углом

Виолетта проснулась от света, лежавшего на подушке не под тем углом.

Не привычная серая муть предрассветного часа, а уже рассвет. Спальню все покинули, остались только смятое одеяло Лаванды, выдвинутый ящик тумбочки Парвати, чей-то шарф на спинке кровати. Девочки ушли на пробежку. А её не разбудили.

На тумбочке белела записка, прижатая пустой склянкой из-под перечного.

«Ты полночи кашляла. Решили не будить. Лав».

Полночи. Забыла поставить заглушающее. Виолетта села, и под рёбрами тут же глухо заскребло. Кашель не заставил себя ждать и отпустил далеко не сразу.

Вчерашний вечер вспоминался кусками. Гостиная, голос Локи, рассказывающего про Муспельхейм, тепло камина — и провал. Температура вернулась и сняла её с доски одним ходом, как пешку. Астрономию она, получается, проспала.

Хлопок раздался раньше, чем она дотянулась до палочки.

— Мигси принёс чай, — домовик уже устраивал на тумбочке поднос. — Хозяин велел передать хозяйке: пока хозяйка кашляет, хозяйка восстанавливается. Тренировки хозяин отменил, — Мигси помолчал и закончил с добросовестностью посыльного, передающего дословно: — Геройство и злодейство хозяйке тоже запрещены.

— Узнаю формулировки, — сказала она и поморщилась от своего гнусавого больного голоса.

Она обхватила кружку ладонями. Сделала глоток и закрыла глаза. Чёрный чай с мёдом, не самый её любимый, но точно необходимый.

Вторник. Занятия с одиннадцати. Значит, можно было рухнуть обратно и проспать ещё три часа — впервые за месяц с официального разрешения «начальства».

Она уже опускалась на подушку, когда Мигси прижал уши.

— Хозяйку в семь утра будет ждать профессор Сплин, — сообщил он виновато. — В больничном крыле. Хозяин вызвал его ещё вчера.

Виолетта посмотрела в потолок.

Восстанавливаться ей позволили только четыре минуты.

В больничном крыле мадам Помфри встретила её сразу у дверей и поджала губы.

— Надеюсь, в обществе профессора Сплина вы хотя бы досидите осмотр до конца, — холодно бросила она и повела её в дальнюю палату, отгороженную ширмами, с видом человека, передающего безнадёжное дело в высшую инстанцию.

Сплин был уже там. Салатовая мантия Мунго поверх неизменного костюма-тройки, тонкая оправа очков, инструменты разложены на столике, привлекая её внимание: от бронзового диска до связки кристаллов на цепочках.

— Мисс Морроу, — сказал он вместо приветствия. — Присаживайтесь. Наслышан о ваших ночных тренировках.

Дальше он работал молча и внимательно. Диагностические заклинания шли одни за другими: над грудью — слушал, как дышит, вдоль запястий — и по каналам прокатилось тянущее тепло, от которого она поморщилась. Кристалл над её ладонью налился мутным и качнулся. Сплин нахмурился, записал. Потом взмахом палочки оценил её ауру и рост и вновь нахмурился.

— Два с половиной сантиметра с конца августа, — сообщил он, возвращаясь к записям. — Очередной рывок.

«Скоро нужно будет школьную форму обновить», — сделала она мысленную пометку.

— Суставы не успевают, каналы воспалены, — продолжал профессор. — Опять, мисс Морроу. И поверх всего этого вы находите разумным тренироваться до рассвета под осенним дождём. Кто из вас двоих это придумал — вы или мистер Одинсон, — я даже выяснять не стану. Ответ меня расстроит в любом случае.

Виолетта красноречиво промолчала.

— И я повторю сказанное летом, — Сплин посмотрел на неё поверх очков. — Если вы намерены жить в этом режиме, вам нужен не я. Вам нужен целитель разума. Не потому, что с вами что-то не так. А потому, что так себя загоняют не от хорошей жизни.

— У меня плотное расписание, профессор.

— Конечно, расписание, — повторил он тоном, каким заносят в карту симптом, и не стал развивать.

Список он писал долго, аккуратным почерком: четыре наименования, часы приёма, пометки на полях. А закончив, отложил перо.

— И вот ещё что. Ваш опекун передал мне на изучение несколько алхимических составов. Укрепляющий, восстанавливающий и один противовоспалительный.

Виолетта моргнула.

«Когда?»

Неужели вчера, пока она отсыпалась в больничном крыле? Или снова крутил маховик — тот самый, за который ей полагалась лекция о цене переходов?

— Скажу прямо: составы хороши, — продолжал профессор. — Чище аналогов из зелий, работают мягче, осадка в каналах и теле не оставляют. Беда одна: они не подходят для длительного хранения. Запаса не сделать. Максимум на день. Если ваш опекун и мистер Одинсон готовы взять это на себя, возражений у меня нет, — он снял очки и протёр стекло краем рукава. — Признаться, я бы взглянул на технику. В Мунго так не умеют.

«Красиво сыграно», — отметила она.

Отвары, которые Локи и без того вливал в неё при каждом удобном случае, теперь пойдут официально с подписью целителя Мунго. Не подкопаешься.

— Передам, — сказала она вслух.

«И после этого он станет ещё более невыносим», — добавила уже мысленно.

— Далее, — Сплин вернул очки на нос. — Перед открытием боевого турнира покажетесь мне. Перед испытаниями основного Турнира — я тоже буду вас проверять. Как и после них. Никаких тренировок. Учёба — только в щадящем режиме, пока не сойдёт кашель. И это не обсуждается. Ни с вами, ни с вашими наставниками.

В Большой зал она спустилась к середине завтрака, когда ученики уже гудели вовсю. И, проходя через лес столов, оценивала расстановку.

Поляков и Михайлов сидели среди тёмных дурмстранговских мундиров. Седрика облепили свои: кто-то хлопал его по плечу, кто-то тянулся через стол с вопросом. Чанг сидела среди подруг из Когтеврана и коршуном следила за Диггори и кружащими возле него девушками. Монтрезор в голубом шёлке Шармбатона поймал её взгляд через зал, просиял ещё шире и отсалютовал чашкой. Флёр что-то выговаривала сестре, и Габриэль страдала.

Никто ничего не объявлял. Не было ни ссоры, ни сговора. Но ребята вернулись к своим.

За чемпионским столом, задуманным на восьмерых, сидел один Локи с какими-то бумагами под рукой.

Раньше она перекинула бы мостик. Подсела бы к Полякову с вопросом про северные щиты, вытащила бы Седрика на разговор о возможном первом задании, и к концу недели стол собрался бы заново. Сейчас она отметила расклад, как отмечают погоду, и просто села рядом с Локи.

За одним из гриффиндорских столов Гермиона раскладывала листы, что-то доказывая, Рон страдал над тарелкой, Гарри слушал. Он поймал её взгляд, неловко кивнул — и вернулся к листам, потому что Гермиона потребовала внимания. Невилл, сидящий неподалёку, смущённо ей улыбнулся. Лаванда смеялась вместе с Парвати и Падмой, а Келла рядом прятала улыбку за чашкой. Драко задумчиво смотрел на Локи, а поймав её взгляд, приветственно кивнул и вернулся к завтраку. Нотт уставился в тарелку и хмурил брови. Из дальнего угла, где своей кучкой сидели первогодки, ей замахали воробьи. Виолетта кивнула им, и на этом утренние переговоры закончились.

— Сплин оставил тебя в живых, — заметил Локи, не отрываясь от документов.

— Условно. До контрольного осмотра.

— Щедро по его меркам, — он окинул взглядом шесть пустых стульев. — Наконец-то просторно и никто не тянется через меня к джему.

Колкость зависла в воздухе. Она не собиралась тратить силы на обмен ядом и придвинула яичницу. Не дождавшись её ответа, он посмотрел на неё секундой дольше, чем требовала шутка, и вернулся к бумагам.

Виолетта доела и двинулась к дверям, надеясь, что теперь-то у неё появится время для небольшого отдыха перед зельеварением. МакГонагалл настигла её на выходе из зала.

— Мисс Морроу. Зайдите ко мне.

В кабинете декана на блюде лежало печенье, которое ей не предложили, — значит, разговор предстоял короткий. Профессор села за стол, сложила руки и начала без предисловий.

— Вчера вечером вы покинули больничное крыло. Самовольно. Мадам Помфри намеревалась держать вас до утра.

— Я оценила своё состояние как…

Кашель ударил на полуслове. Она только и успела закрыть ладонью рот и отвернуться. В глазах аж чёрные точки заплясали от его силы. И отпустил опять не сразу. МакГонагалл ждала, не говоря ни слова и не меняясь в лице, пока Виолетта не выпрямилась.

— Продолжайте, — невозмутимо предложила профессор. — Что там про ваше состояние?

Она промолчала. Аргумент только что выкашлялся сам.

— Я не оспариваю ваших прав, — сказала МакГонагалл. — Лорд Одинсон отстоял их убедительно, и, к вашему сведению, я была на его стороне. Вы имеете право решать за себя. В том числе вопреки целителям. Но вчера вы этим правом воспользовались, и вот итог: к вечеру температура вернулась, полночное занятие вы проспали, профессор Синистра отметила отсутствие. Мадам Помфри оказалась права. Вы — нет.

Возразить было нечего.

— Право решать за себя не делает каждое решение верным, — продолжала декан. — Оно означает лишь, что по счетам за неверные платите тоже вы. Вчерашний счёт скромный: одно занятие и уязвлённое самолюбие. Запомните эту цену. Следующие обычно выше.

— Да, профессор.

— Баллы я снимать не стану. Не вижу причин наказывать факультет за вашу самонадеянность. Астрономию отработаете у профессора Синистры — когда мадам Помфри, — она выделила это голосом, — не вы, мисс Морроу, а мадам Помфри сочтёт вас здоровой.

МакГонагалл сняла очки, и на короткую секунду за столом оказался не заместитель директора, а немолодая женщина, которой было небезразлично.

— Вы способнее большинства тех, кого я учила. Поэтому скажу то, чего не говорю остальным. Люди вашего склада ошибаются не чаще прочих. Они ошибаются дороже.

— Да, профессор.

— Идите. И выпейте то, что вам прописали.

В коридоре Виолетта остановилась у окна и достала из кармана список Сплина. Ровные строчки, часы приёма, пометки на полях.

Третье «вы были неправы» за одно утро. Помфри выдала его взглядом, Сплин — списком, МакГонагалл — открытым текстом. И весь день вперёд уже был расписан другими: когда пить, когда отдыхать, когда отрабатывать. Бесило всё это, конечно. Но хуже всего было не это.

Хуже всего было то, что они были правы.

Виолетта сложила список и убрала в карман. Она выполнит его. В конце концов, безупречно выполнять чужие правила она умела лучше всего на свете.

На зельеварении Снейп прочёл список Сплина дважды, задержавшись на подписи целителя, вернул лист без единого слова и до конца урока, устроив проверку классу, постоянно проходил рядом с их столом, оценивая, как Локи из самых простых трав варит сразу несколько составов для неё.

К концу урока перед ней стояло три алхимических зелья. Виолетта выпила, не задавая вопросов. И взяла запас до конца дня.

— Потом варить будешь сама, — сообщил Локи, забирая пустую склянку. — Как перестанешь кашлять. Жизнь и Огонь ты знаешь. Этого уже достаточно, чтобы варить кое-какие составы.

А ещё был Невилл, который получил отдельное задание от Снейпа и теперь сосредоточенно, высунув от старания кончик языка, помешивал какое-то целительское зелье — судя по цвету, с бадьяном, — и над его котлом поднимался пар, наверняка пахнущий травами. Она потянула носом. Но насморк ничего не пропустил. В мире со вчерашнего дня закончились запахи, и это оказалось обиднее кашля.

История магии после обеда довершила учебный день. Профессор Бинс плыл над кафедрой, бубня про очередные конфликты. Голос его стелился по классу усыпляющим туманом. Локи рядом привычно вязал сейдр вокруг профессора, ослабляя его связь с замком. Сама же Виолетта подпёрла щёку и позволила себе то единственное, что сегодня было прописано всеми сразу, — она дремала.

Вечером у ворот аврор с поста сверился со списком отлучек и пропустил её без лишних слов. Разрешение выдал сам Дамблдор. Как оказалось, ей даже позволили ночевать за пределами школы. Самодовольное лицо Локи она предпочла не замечать.

Портключ британское министерство соизволило пообещать лишь к среде, так что за воротами их ждало огненное кольцо Камар-Таджа. Шаг сквозь искры — и вместо стылой дороги под ногами легла подъездная дорожка особняка. «Домик для рыбалки» светился рядами высоких окон, у кромки леса стояли посты, у крыльца поклонилась прислуга.

Залу в особняке подготовили к занятиям по всем правилам: натёртый до блеска паркет, длинные зеркала вдоль стен, простор, в котором каждый шаг слышен от двери до окна. Дому не исполнилось и месяца, но набор был знакомый. Тело узнало его раньше головы и подобралось само: лопатки сошлись, подбородок встал на положенную высоту, ладони легли одна поверх другой. Не её руки. Руки Леди Грязнокровки, которую в такой же зале вытачивали занятие за занятием. Маска села гладко, словно и не снималась, — роль, что знает каждое правило лучше тех, кто эти правила завёл, и не даёт ни малейшего повода.

Иначе было нельзя.

В глубине залы стояла сухая прямая женщина с поджатыми губами и сложенными перед собой руками. От одного её вида у Виолетты перехватило дыхание.

Тёмного лорда она боялась меньше. Стыдная правда, которую она давно знала о себе и никому не сказала бы вслух. Авада убивала быстро и без боли. Круциатус ломал тело, но оно потом восстанавливалось. А эта женщина не повышала голоса и не пачкала рук. Она выправляла спину и тем же спокойным тоном, каким говорят о погоде, возвращала тебя в грязь. Неторопливо. Под видом заботы о манерах.

— Ещё раз. С начала. Спина.

Книга на макушке. Бесконечные круги по зале. Жалящие чары, которые впивались в кожу, стоило носку лечь не туда. Пальцы, сведённые судорогой после занятий. И над всем этим безупречное лицо без единой трещины, а под ним презрение. К таким, как она. Особенно к тем, кто посмел выбраться из грязи и делает вид, что ему там не место.

Беллатрикс, ломавшая её, пугала меньше. Беллатрикс была безумна открыто, и рядом с ней хотя бы было понятно, где ты стоишь и чего ждать.

А мадам Грейс улыбалась.

Виолетта спохватилась, что не поздоровалась, как положено. Колени дрогнули сами, и всё внутри сжалось в ожидании режущего окрика, отбивающего такт.

Окрика не последовало.

Вместо него женщина опустилась в реверанс. Глубокий, континентальный, рассчитанный до дюйма — так при старых дворах приветствуют особу выше себя. А мужчина подле неё лишь коротко склонил голову, не согнув спины, — сухо, прямо, с достоинством человека, которому этого движения довольно.

Два приветствия. Два разных языка. Оба — ей.

Тело, изготовившееся принять удар, не знало, что делать. Оно умело единственное — быть ниже всех в комнате — и застряло между двумя движениями, не закончив ни одного.

На оледеневшее плечо легла ладонь. Под кожу скользнула магия, холодная и знакомая, прошла вдоль позвоночника, и пальцы на плече сжались — несильно, но так, что довершить книксен стало невозможно.

— Летта, дорогая, познакомься со своими наставниками.

Имя дошло глубже магии. Так звала её бабушка Вера.

Она подняла голову.

Зелёные глаза смотрели в упор, спокойно и пристально. Виолетта моргнула, и зала восьмой петли рассыпалась, открыв под собой другую — похожую по обстановке, иную по сути. Девятый цикл. Особняк Локи. И рядом не Беллатрикс, а он сам. Локи, который присвоил её детское имя и доставал его, когда требовалось выдернуть её оттуда, куда проваливаться нельзя.

Он всмотрелся в её глаза. Пальцы на плече разжались только тогда, когда он нашёл в них то, что искал.

Она перевела дыхание и отпустила маску.

Теперь, когда воздух вернулся, она смогла рассмотреть женщину трезво. Мадам Грейс. То же фарфоровое лицо. Та же женщина, что, по слухам, ещё при дворе Короля-Солнца ставила манеры дочерям великих домов. Юным Блэкам в том числе. А Блэки в магической Британии считались едва ли не королевской кровью, и перед мадам Грейс даже Беллатрикс делалась кротка, как послушница.

Она не верила в такие совпадения. Наставниц этикета в мире не счесть, а из всех выбрали одну, ту самую. Кто-то подсказал это имя. Вопрос был не праздный, и она отложила его в дальний угол, к остальному, что требовало ответа позже.

Мадам Грейс тем временем смерила её взглядом, неторопливо, сверху вниз, от собранных волос до носков сапог. Облегающая броня. Брюки, обтягивающие ноги. Не туфли, а сапоги из драконьей кожи. Ничего общего с тем, во что положено облачаться юной леди. Губы старухи не дрогнули, но слов и не требовалось.

Виолетта выровняла дыхание и оглядела залу уже иначе — как место, в котором придётся провести не один вечер. И теперь, когда схлынула первая волна, она увидела, что в зале не четверо, а пятеро. У дальней стены, в стороне от остальных, стоял мужчина, которого она в оцепенении не приметила вовсе: седой, прямой, со старым шрамом через левую бровь. Стоял он так, будто привык держаться на полшага позади того, кто главнее.

— Торвальдсен, мой старший советник, — представил Локи, повернув к нему голову. — И единственный человек на этом острове, у которого хватает терпения на бумаги. Если тебе что-то понадобится, обращайся к нему. Распорядится. Мисс Кларк хороша в своём деле, но не стоит занимать её мелочами вроде доставки.

Доставки. Виолетта чуть не усмехнулась. Ещё в обед Локи с кислой гримасой собственноручно вручил ей увесистый свёрток с магловскими учебниками, которые она у него выпросила, а в ответ получил обещание расплатиться картошкой до конца недели. Видимо, роль курьера всё ещё царапала его достоинство, и теперь он торопился переложить её на чужие плечи. При всём его, как он выражался, расположении к ней.

Торвальдсен слушал, не меняясь в лице, но коротко перевёл взгляд с одного на другую и обратно, словно занёс что-то в незримую опись.

— Если речь зашла о нуждах, — сказал он, и голос у него оказался низкий под стать виду, — то позволю себе заметить: лэрисмей принца не пристало вести дела в одиночку. Старые роды почтут за честь предоставить вам человека. Толкового и проверенного. Знакомого с порядками. Это избавило бы вас от множества хлопот.

«Лэрисмей? Что за слово такое? Титул?»

Локи не ответил. Лишь скользнул по ней взглядом, оставляя слово ей, и в этом коротком жесте было больше уважения, чем в любой заботе.

Впрочем, смысл предложения она поняла и без объяснений. Проверенный человек от старых родов — это чужой пригляд под видом удобства, за который она ещё сама должна благодарить. Соглядатаев ей хватало, начиная с того, что стоял сейчас у её плеча. Вешать на себя ещё один поводок она не собиралась.

— Благодарю, — сказала она спокойно и без тени резкости. — Но я привыкла находить людей и вести дела сама. Так я хотя бы знаю, кому именно доверяю.

Спорить Торвальдсен не стал. Он наклонил голову, принимая отказ как нечто решённое, но что-то в его взгляде успело перемениться.

— Как вам будет угодно.

— Хотя раз уж зашла речь о доставке, — сказала Виолетта прежде, чем советник отступил к стене. — Мне понадобятся два живых барашка. К моему уходу.

Пауза вышла короткой.

— Порода имеет значение? — осведомился Торвальдсен так, будто уточнял сорт пергамента.

— Нет, главное, чтобы были упитаны.

— Будет исполнено.

Рядом не донеслось ни звука, но Виолетта чувствовала расходящееся веселье: Локи только что торжественно избавил себя от роли курьера — и его старший советник немедленно получил в ведение живых баранов. Она не повернула головы. Нокс ждал обещанного. Оставалось заскочить в Запретный лес, когда вернётся обратно в школу.

— Принеси сюда бумаги по Йолю, — обронил Локи Торвальдсену, отходя к столу у дальней стены. — Я займусь ими здесь.

Он опустился в кресло и устроился с удобствами, явно не собираясь уходить, что бы тут ни происходило. Виолетта ничего не сказала, но внутри развязался узел оттого, что он остался.

Её новый наставник счёл это знаком и выступил вперёд.

— Мисс Морроу, — мужчина вновь склонил голову, той же северной мерой: коротко и прямо. — Мастер Денхольм, к вашим услугам. Мне доверено ввести вас в этикет северной знати, в устройство нашего двора и в то место, которое вы в нём занимаете.

Он повёл рукой в сторону женщины позади.

— А это мадам Грейс, моя давняя коллега. Немногие из живущих знают манеры британские, континентальные и северные так, как знает их она. Осанка, посадка, танцы и всё, что приличнее перенять у дамы, — её забота.

Мадам Грейс реверанса не повторила, лишь наклонила голову. Холодные глаза задержались на Виолетте с прежним невысказанным приговором.

— И последнее на сегодня, — добавил Локи от своего стола. — После этикета и ужина тебя ждёт час северных языков.

— Профессор Сплин велел щадящий режим, — заметила она.

— Он запретил тебе боевые тренировки, — согласился он, не поднимая головы от бумаг. — А осанка и северные языки твоему сейдру не повредят. Если тебя это беспокоит, могу запросить письменное подтверждение. Урок сегодня будет с мастером Денхольмом. Я заметил, ты обходишься заклинанием-переводчиком.

— У меня не было причин учить северные наречия, — отозвалась Виолетта.

— А какими ты владеешь?

— Английским, французским. Свободно русским, на слух разбираю близкие к нему — украинский, сербский, общий смысл улавливаю. Латынь, древнеанглийский. Итальянский и немецкий — расхожие обороты, хотя итальянский с латынью кое-как складываю и без практики. Руны, — она помедлила и закончила суше: — Норвежский пока только с переводчиком.

— Иными словами, дай тебе корень, и до ветвей ты доберёшься сама, — он смотрел на неё с той ленивой усмешкой, за которой всегда пряталась какая-нибудь ловушка. — Тем более пора взяться за язык твоей новой родины, дорогая. Заклинание-переводчик убивает всю поэзию моих титулов.

Она едва не закатила глаза и сдержалась лишь потому, что перед мастером этикета это было бы непростительной глупостью, за которую с неё спросят первой же. И именно эта мелочь отпустила наконец последний зажим. Под ногами снова была твёрдая земля.

— Прежде чем учить, мне нужно знать, с чем я имею дело, — заговорила мадам Грейс, и голос её оказался таким, каким она его помнила: негромкий, сухой, с лёгким континентальным выговором. — Покажите, что умеете. Пройдите к окну и обратно. Сядьте. Поднимитесь. Поприветствуйте меня так, как приветствовали бы хозяйку дома, в который вошли впервые.

Виолетта собрала волю в кулак и не стала спорить. В животе всё ещё было холодно, но она заставила себя пойти со всем доступным ей спокойствием. Тело знало эту работу лучше неё самой. Шаг ровный, без спешки и скольжения, плечи не качаются, взгляд держит точку чуть выше горизонта.

На развороте у окна грудь свело знакомым зудом. Кашель поднялся изнутри, как поднимается всё некстати, и Виолетта сделала то, что делала в такой зале всегда: зажала его. Горло стянуло, но шаг она не сбила — портить урок слабостью было нельзя. Три шага. Пять. В ушах застучало.

— Остановитесь.

Голос мадам Грейс упал негромко и без раздражения. Виолетта встала — и кашель тут же взял своё, раздирая горло за все сдержанные секунды разом.

Старуха ждала, пока приступ кончится. Потом заговорила сухо и размеренно, тоном, каким диктуют рецепт:

— Болезнь не нарушает этикета, мисс Морроу. Его нарушает попытка задохнуться стоя. Запомните порядок. Плечо на три четверти от собеседника. Платок. Переждать. Вернуться к прерванному с того же места. Извиниться один раз, не больше: повторные извинения превращают неловкость в событие.

Виолетта медленно выпрямилась.

Она ждала другого. Чего именно — поняла только теперь, когда этого не случилось: окрика, жалящего в лопатку, ледяного «вы испортили проход». Как уже было раньше. Вместо удара ей выдали инструмент. Холодный, как всё в этой женщине. Но инструмент.

— Платок, — потребовала мадам Грейс.

Она достала его из сквозного кармана. Старуха скользнула по нему взглядом и кивнула:

— Всегда при себе. Продолжайте. С кашлем, если понадобится.

Дальше тело снова работало само. Она опустилась в кресло, не глядя на сиденье и не нащупывая его, выпрямилась, поднялась одним слитным движением, не помогая себе руками. Восьмая петля вбила это так глубоко, что новое тело само подчинялось памяти, хотя мышцы этого не умели. Мадам Грейс, следившая сквозь полуопущенные ресницы, не нашла, к чему придраться.

А потом Виолетта присела в приветствии.

И тело подвело. Книксен вышел безупречный по форме и неверный по сути.

«Чёрт! Опять!» — ей стоило усилий удержать лицо невозмутимым.

Она склонилась так, как кланяется тот, кто ниже всех в комнате. Так её выучили. Тело помнило не угол — тело помнило место.

Мадам Грейс заметила. Разумеется, заметила.

— Глубина не по адресату, — произнесла она с той же размеренностью. — Исполнение безупречное. По британскому канону для особы вашего происхождения оно было бы и уместным: хозяйка старого дома приняла бы такой поклон как должное, — пауза вышла короткой и точной, как всё в ней. — Здесь он не годится.

Ни яда. Ни удовольствия. Старуха не оскорбляла — она сверялась с каноном, а он отводил грязнокровке ровно это место. Профессиональная точность, от которой было не легче, чем от прямого унижения. Пожалуй, тяжелее: с точностью не поспоришь.

— Прелестно, — голос Локи долетел от стола лениво и негромко, но залу он рассёк, как лезвием. — Одна поправка, мадам, если позволите. Вы ошиблись с происхождением. Угол, который британский канон отводит прислуге в этой зале, к моей ученице неприменим. Перед вами чистокровная леди. Извольте сверяться с этой строкой.

Тишина стала иной.

Мадам Грейс на миг застыла. Денхольм, до того хранивший вид почтительной мебели, повернул голову, и Виолетта поймала, как они с мадам коротко переглянулись, примеряя брошенное слово и не вполне понимая, на какую высоту принц только что поднял свою ученицу. Чемпионка, ученица принца, и вот теперь ещё это.

Чистокровная.

Виолетта бросила быстрый взгляд на Локи. Он его поймал, как ловил всё, и не отвёл, и в зелёных глазах не было ни тени объяснения. Только спокойное удовольствие, с каким он ронял слова, заряженные сильнее, чем их слышали в комнате.

Речь не шла о роли «Наследницы» — это точно. А значит, он раскопал то, что она знала про кровь давно и держала при себе, выжидая лучшего момента. Что не удивительно. Он играл словом, которое для всех в этой зале значило одно, а для неё совсем другое. И, кажется, знал, что она услышит. Но этим же королевская зараза усложняла ей задачу: с чистокровных леди спрос выше.

Мадам Грейс ответила не сразу.

— Как угодно милорду, — произнесла она наконец, и в голосе впервые проступила тончайшая корка льда.

Причина читалась без труда. Дело было не в поправке. Эту женщину четыре века учили сверяться с каноном крови, и перед иными из своих учениц она склонялась сама. А сейчас канон переписали при ней одним словом — не проверишь и не оспоришь. Ей не нанесли оскорбления. Ей сдвинули порядок вещей, в который она верила.

— В таком случае, милорд, программа, которую мне передали, не годится. Для леди её положения она составлена с послаблениями. Я перепишу.

Виолетте захотелось взвыть или проклясть одного асгардца — она не могла определиться. А мадам Грейс уже смотрела на неё.

— Вам следовало начать это лет в шесть, мисс Морроу. Наверстаем. А пока ещё раз, — велела мадам. — И на сей раз не клоните голову ниже подбородка собеседника. Вы приветствуете, а не просите. Спина. Подбородок. Начали.

Виолетта присела снова, удерживая поклон выше, чем требовало тело, и каждая мышца тянула вниз, в привычное, в безопасное. Спокойствия внутри не было ни на кнат. Но она отметила, отстранённо: старуха правила её холодно и точно, по делу, не унижая и не вколачивая на место. Просто ставила угол.

Только это. И этого хватило, чтобы руки заледенели.

— Снова к окну, — велела мадам Грейс. — И на ходу слушайте мастера Денхольма. Тело должно работать само, без того, чтобы вы за ним следили. Если вы способны держать осанку, лишь когда о ней думаете, медяк ей цена.

Она пошла. И Денхольм заговорил, размеренно, попадая словами в ритм её шагов.

— Начнём с поклона, мисс Морроу. Британия научила вас, что глубина поклона измеряет разницу в крови и чине: чем выше собеседник, тем ниже вы. У нас сперва нужно определить, равен ли он вам по положению. Если равен — его богатство, связи и древность имени глубины вашему поклону не прибавят. Если он занимает должность — вы оказываете честь этой должности. А поклон короне означает уже верность.

— Спина, — обронила мадам Грейс, не повышая голоса. Виолетта подобрала спину.

— В пол на Севере склоняются лишь перед двумя: перед богами и перед короной. Перед живым человеком — как перед человеком — никогда, каким бы весом он ни обладал. Равному — встреча взглядом и кивок. Прямая спина, твёрдая рука. Согнуться перед равным значит не почтить его, а уронить себя. Едва ли не признаться в слабости.

Он склонил голову набок, наблюдая, как она идёт.

— При встрече вы получили сразу два приветствия — континентальное и северное — и не ответили ни на одно. К декабрю вы будете выбирать ответ раньше, чем собеседник закончит движение. Вас учили обратному, и это придётся переучивать первым.

Виолетта слушала и складывала. Британский протокол был лестницей, и грязнокровка стояла у её подножия, задрав голову на всех разом. Северная знать, судя по словам мастера, предпочитала круг: попавшие в него встречались прямо, даже если один владел долиной, а другой — только мастерской и собственным именем. В круг пускали далеко не каждого. Над ним оставалась корона. Но внутри чужое богатство уже не давало права гнуть тебе спину.

Значит, прежде всего следовало выяснить, пустили ли её туда.

— Кивок, — подсказал Денхольм. — Вот этому человеку у окна — кивок. По протоколу он вам равен. Попробуйте.

Она кивнула воображаемому равному — коротко, прямо, не уронив подбородка. Тело сопротивлялось, тянуло добавить почтения, которого не требовалось, и она удержала его силой.

— Уже лучше, — заметил Денхольм без тепла, но и без укора. — Теперь о тех, кому кивка мало. Двор наш устроен не так, как привыкли в Британии, и место своё в нём вам следует знать назубок, иначе любезность обернётся оскорблением, а оскорбление — любезностью.

Он отступил на шаг, давая ей пройти ещё круг.

— Повседневностью ведает наместник — на северном наречии дроттсети. Его избирает тинг, собрание глав родов и мастеров, и утверждает корона. На нём школы, подати, суды, всё, что требует ежедневной руки и ответа за домашние дела. Ему — короткий поклон уважения: склоняется голова, не спина. Уважение к чину, не благоговение.

— Подбородок, — вставила, поправляя её, мадам Грейс.

— Корона Севера принадлежит сюзерену, к которому ныне не дотянуться, — Денхольм понизил голос, словно переходя от служебного к сокровенному. — Подле отведённого трона стоит регент. Живая связь с короной. Вернувшаяся королевская кровь. Наместника избирают, мисс Морроу. Регента признают по праву этой крови. Он представляет здесь того, кому присягнули наши дома.

Он выдержал короткую паузу.

— Его Высочеству кланяются глубже, чем любому из живущих. Но этот поклон выражает верность короне. Склоняясь перед регентом, вы признаёте её власть — даже пока сам трон пуст.

Он произносил это благоговейно, бережно, тем особым голосом, каким говорят о том, во что верят без оговорок. Вернувшаяся королевская кровь. Для Денхольма это был возвышенный оборот, гордость, символ. Виолетта слышала под ним голый факт, который был тяжелее всякого символа. Она знала, чья это кровь. И знала, что «королевская» здесь не фигура речи.

— Тогда я не понимаю одного, — сказала она, не сбавляя шага. — Почему вся Британия зовёт регента лордом Одинсоном? Если он регент и королевская кровь — где «ваше высочество»?

— Потому что переход не завершён, — ответил Денхольм с готовностью человека, ждавшего этого вопроса. — Внутри наших границ милорд — принц-регент с самого лета, с того дня, как сообщество объявило о возвращении короны. Ближнему кругу Его Высочество позволил обходиться без церемоний, потому от нас вы услышите «милорд». Вовне же он пока лорд Одинсон: международные реестры не переписаны, Конфедерация перемен не ратифицировала. Полная титулатура вступит в силу с Йоля, вместе с провозглашением королевства.

— А после Йоля?

— А после Йоля обращение — не любезность, мисс Морроу. Позиция. По тому, кто как называет милорда, Север читает, кто признал перемены, а кто тянет время, — он позволил себе тень улыбки. — Мы ведём счёт.

— И меня всё устраивает, — лениво долетело от стола. — Лорда пускают в двери. Перед принцем неделю согласовывали бы протокол, рассадку и глубину поклонов. Пусть Британия экономит на любезностях, дорогая. После Йоля доплатит. С процентами.

Виолетта мысленно хмыкнула: манера возвращать долги у них, похоже, была общая.

— А моё место? — спросила она.

— Вы — лэрисмей принца, — отозвался Денхольм с тем удовлетворением, с каким называют наконец верно подобранное слово. — Буквально — «дева учения». В протоколе это означает больше: личная ученица королевского дома по договору наставничества. Не родство, не опека и не милость. Союз, причём союз почётный. В протоколе вы стоите рядом с лордами, а не за их спинами. Это важно понять и не уступать ни на шаг.

Он помедлил.

— При этом земель за вами нет, голоса на тинге нет и вассалов нет. Высота без основания. Положение тонкое. Держать его — искусство, которому я и намерен вас обучить.

Красивые у Севера слова, отметила про себя Виолетта: дроттсети, лэрисмей — что ни титул, то песня.

Высота без основания. Это описание подходило ей куда точнее, чем думал наставник. Вся её жизнь в этом мире держалась на таких высотах — на чужом слове, чужой подписи, чужой руке на плече. Одну такую руку она чувствовала и сейчас, через всю залу.

— Снова к окну, — сказала мадам Грейс. — И на этот раз пройдите так, будто вы и вправду не ниже лордов. Тело пока вам не верит. Идите, пока не поверит.

Виолетта отмечала, как с каждым кругом дело шло легче, потому что перестала бороться с телом и взялась за то, что умела лучше всего. Собирала роль. Северные правила не желали ложиться поверх британской выучки, пока были просто чужим уставом, но стоило подвести под них основу — имя, осанку, право, — как разрозненные требования сцеплялись в человека, которого можно сыграть.

Ученица принца.

Не ниже лордов, перед равными держит спину, глубоко склоняется лишь перед богами и короной. Не из дерзости — потому, что иначе лэрисмей принца и не держится. Она примеряла её шаг за шагом, и тело, получив наконец того, кем ему велено быть, переставало тянуть в старую яму и начинало подчиняться. Не приказу. Роли. Пусть и без окклюменции, с которой маска села бы куда плавнее.

Так что с огрехами, но это дело практики.

— Довольно ходить, — сказала мадам Грейс. — Встаньте. Я хочу видеть, удержите ли вы осанку без движения, на одном внимании.

Виолетта остановилась посреди залы и замерла. Держать неподвижность оказалось труднее ходьбы: в движении тело отвлекалось на шаг, а здесь ему нечем было занять себя, кроме сопротивления.

— А теперь, — подал голос Денхольм, заложив руки за спину, — повторите то, что я объяснил. Своими словами, без зубрёжки. Я хочу убедиться, что вы поняли устройство, а не запомнили слова.

На память она не жаловалась. Заговорила, не сбивая дыхания и не роняя осанки. И, проговаривая, наконец увидела всю конструкцию целиком.

Повседневностью ведал наместник. Его выбирали, ему поручали школы, налоги и суды, с него же спрашивали, если что-нибудь шло скверно. При необходимости можно было выбрать другого.

С Локи этот способ не работал. Тинг мог сколько угодно голосовать — другого сына Одина от этого на острове не появилось бы. Ему не требовалось соперничать с главами родов за место среди них. Его положение определялось короной, которой они уже были верны.

Вот и выходило: наместнику — дела, жалобы и необходимость отвечать за решения. Регенту — высшие почести и возможность самому выбирать, во что вмешаться.

Виолетта скосила взгляд к столу у стены.

Локи поднял глаза ей навстречу, будто ждал этого. Он понял, что она поняла. Уголок его губ дрогнул, и в этом коротком движении было всё разом: и «да», и «наконец-то заметила», и тихое, отвратительно довольное самолюбование человека, чью работу оценили по достоинству.

«Это же надо уметь так устроиться…»

А ведь он сидел над бумагами по Йолю. До неё только теперь дошло, что именно он подписывал, пока шли её занятия. Не праздник. Королевство. С Йоля переход закончится, титулатура вступит в силу — и всё, что она заучивала сегодня кругами по зале, перестанет быть репетицией.

— Мисс Морроу, — окликнул Денхольм. — Вы замолчали.

— Прошу прощения, — она вернула взгляд на него и завершила ответ.

Наставник продолжил, и зала снова наполнилась его спокойным голосом, тактами мадам Грейс и шорохом её собственных шагов.

К ужину перешли в столовую, но урок никуда не делся. Он просто сменил декорации.

Стол был накрыт на четверых. Локи занял место во главе с непринуждённостью человека, у которого это место прирастает к любому стулу, Денхольм и мадам Грейс сели напротив неё. Повар, как выяснилось с первой же перемены, распоряжение выполнил: на столе была русская кухня, от расстегаев до утки с яблоками.

Приборы. Она взяла вилку и нож, и рука сама выбрала верные, крайние из положенных, — восьмая петля не подвела и здесь. Мадам Грейс следила за её руками весь ужин, цепко, не скрываясь, и не сказала ни слова. Ни единой поправки. По меркам этой женщины молчание тянуло на орден.

— Ты, помнится, собиралась оценить моего повара, — заметил Локи, когда подали горячее. — Я передал ему пожелание насчёт русской кухни. Он три дня изводил Торвальдсена вопросами, чем кулебяка отличается от пирога, так что изволь вынести вердикт. Человек страдал.

— Достойно, — сказала Виолетта. — Передай, что он справился.

— Достойно, — повторил он и опустил бокал, не донеся до губ. — Целый абзац похвалы. Он будет тронут.

Она не поняла, к чему он придирается, и вернулась к тарелке. Ела она правильно: спина не касалась спинки стула, локти держались у корпуса, кусочки были небольшие, беседа не прерывала жевания и жевание не прерывало беседы. Денхольм между переменами блюд рассказывал о застольных обычаях Севера — где тост, где молчание, кому первому наливают, — и она отвечала впопад, запоминала, дважды уточнила детали. Разговор шёл гладко.

Тарелки сменялись. Что было на предыдущей, она вспомнить бы не смогла, но такой вопрос ей никто не задавал. Запаха не было — какой запах при её насморке. Вкуса и того не было. Еда была частью урока: взять правильно, разрезать правильно, ответить впопад. Она делала всё это безупречно и к концу ужина чувствовала себя так, будто не съела ни крошки.

Локи во главе стола наблюдал за ней поверх бокала. Молчал. И почему-то от этого молчания становилось неуютнее, чем от всех поправок мадам Грейс разом.

После ужина вернулись в залу, где час северных языков добил то, что оставил от неё этикет.

Денхольм оказался терпелив и неумолим в равной мере: норвежский он подавал не списком слов, а живой речью, заставляя повторять, ловить на слух знакомые корни, угадывать смысл там, где знания не хватало. Виолетта цеплялась за родство языков, вытягивала из немецкого, из обрывков, из общего северного нутра — и всё равно голова гудела, а язык заплетался на сочетаниях, к которым у неё не было привычки.

К середине часа горло подвело снова. Она развернула плечо на три четверти, переждала в платок, вернулась к фразе с того же места, где остановилась, — и только закончив, поняла, что проделала всё по свежей инструкции, не задумавшись ни на миг. Мадам Грейс не отвлеклась от её осанки даже на это.

— На сегодня довольно, — произнёс наконец Денхольм и склонил голову. — Для первого вечера более чем достойно, мисс Морроу. Вы схватываете быстро.

Мадам Грейс не сказала ничего. Лишь наклонила голову на ту самую малость, какой удостаивают равного, и в этом скупом жесте было больше признания, чем в любой похвале Денхольма.

Локи поднялся из-за стола. Бумаги исчезли в пространственном кармане. Зала разом пришла в движение, рассыпаясь на прощания и поклоны. Торвальдсен отделился от стены, передал ей шкатулку с пространством, в котором ждали барашки. Поблагодарив, она убрала её в сквозной карман.

Виолетта шла к выходу рядом с Локи и у самых дверей поймала себя в высоком зеркале.

Из стекла на неё смотрела незнакомка. Спина прямая — без того, чтобы об этом думать, тело наконец вспомнило. Подбородок выше привычного, чтобы не склоняться перед теми, кто ей равен. Осанка ученицы королевского дома, не воспитанницы и не безродной девчонки у стены. Со стороны это выглядело величественно.

Но мышцы шеи ныли тупо и упрямо, не желая отпускать высоту, в которой их продержали весь вечер. Щёки слегка пылали: к ночи, кажется, снова температура начала подниматься. А похолодевшие руки…

Руки дрожали.

Мелко, почти незаметно. Эта дрожь копилась с первого мгновения в зале и не нашла выхода. Тело отстояло вечер, отыграло роль, удержало спину — а теперь, когда позволили, тихо платило по счёту.

Виолетта сжала ладони в кулаки.

Мигси: Хозяин велел передать — пока хозяйка кашляет, геройство и злодейство запрещены. ☝️

Ви: …

Ви: Опять он рушит мои планы на мировое господство! 🤧

#ОфициальныйБольничный #ДажеЗлодеямНуженОтдых