Заложница времени. Часть 2. Глава 94. По капле

Неделя не запоминалась днями. Она запоминалась гранями — теми самыми, которые пальцы перебирали на запястье, по кругу, не спрашивая головы. Утро. Уроки. Грюм. Этикет. Сад. Ночь. Одна грань сменяла другую, браслет вращался под пальцами мерно и безостановочно, и это вращение понемногу тянуло вниз.

Утро начиналось не с бега — с чёток.

Виолетта поддевала ногтем золотой крючок, и полая бусина раскрывалась. Песок за сутки успевал позеленеть и осесть, уменьшившись в объёме почти втрое. Она ссыпала зелёные крупицы на ладонь, пропитывала магией с намерением восстановить, и песок спрессовывался в щепоть, которую она стряхивала на зелёную половину чаши. С золотой набирала свежего, засыпала в пустую бусину, защёлкивала крючок. Следующая.

Пальцы делали это сами. Голова не участвовала.

Вторник закончился опушкой Запретного леса. Они возвращались от ворот вдвоём, Локи оставил их иллюзии неспешно идти к замку, а сами они свернули под деревья. Нокс вышел им навстречу раньше, чем они углубились в лес. Виолетта выпустила барашков на землю, ещё раз поблагодарила за помощь и ушла. Долг был закрыт.

В среду и четверг она не бегала. Сплин запретил нагрузки до конца кашля, Локи запрет подтвердил, и спорить она не стала — ни в первый день, ни во второй.

К пятнице кашель ушёл, и она вернулась в строй, получив ворчливое благословение от разбуженной ранним утром Помфри.

Над водой стелился холод, иней прихватил траву, дыхание клубилось белым паром. Виолетта бежала впереди, Локи держался рядом. За спиной растянулась вереница, которая за неделю сделалась только длиннее. Раньше она пересчитала бы всех и прикинула, кого сюда привело. Сейчас лица сливались в серую массу за плечом.

— Скоро придётся брать с них плату за вход, — заметил Локи, скользнув взглядом по свите. — Или хотя бы продавать программки. Уизли оценили бы.

— Они бегают не на тебя смотреть.

— Разумеется, на тебя. Бегущая впереди девица в драконьей коже. Признаться, зрелище удалось лучше, чем я рассчитывал, — он окинул её выразительным взглядом с головы до ног.

Она не ответила. На колкость нужны были силы, а их она берегла на полосу препятствий.

К выходу на полосу тело уже разогрелось. Бревно, канаты, кольца, стена — всё это она брала на одной привычке, и это было единственное за утро, что тело делало само, без понукания. На наклонной доске нога поехала не туда. Виолетта поймала падение в последний момент, ладонью о мокрое дерево, ободрав кожу. Кто-то сзади охнул. Она поднялась, не оглядываясь, и добежала до черты — медленнее обычного, но добежала.

Вода смыла с ладони грязь и красное. Она секунду смотрела на рассечённую кожу и не могла понять, больно ей или просто мокро.

— Потянула? — Локи оказался рядом и с наигранным интересом смотрел на её руку.

— Нет.

— Жаль. Падение вышло довольно изящное. Не хватило самой малости драмы.

Она привычно проигнорировала его попытку вытянуть её на обмен уколами, отсекла связь пролитой крови, перевязала заклинанием ладонь и пошла к замку.

Днём были уроки, которые она просиживала вполглаза. На коленях под партой лежал школьный учебник физики, и Виолетта читала его украдкой. Иногда приходилось наспех дописывать домашнюю работу, о которой она забывала, уверенная, что уже всё сделала.

Но физика не поддавалась.

Это было унизительнее всего прочего. Грюм бил по телу, мадам Грейс по гордости, но та боль была привычной. А детские учебники били по тому, чем Виолетта привыкла гордиться, — по уму. По способности разобраться в чём угодно, стоит сесть и захотеть.

Не разбиралась. Читала условие задачи, доходила до середины и ловила себя на том, что думает уже не о задаче. Тело падает с высоты — а если наложить чары левитации? Да и можно было заранее прописать руноскрипт, который замедлит падение. Каждый закон держался ровно до тех пор, пока в комнату не входил маг, и она видела это исключение раньше, чем успевала дочитать формулу. Условие рассыпалось. Возвращалась к началу, читала снова и снова уходила в обход правила.

Она начала понимать презрение, с каким маги смотрели на магловскую науку. И ненавидела себя за это понимание, потому что оно ничего не объясняло, а только избавляло от необходимости признать простое: она не справляется.

О том, чтобы разобраться, как маглы пишут голос и картинку на плёнку, она уже не думала. Какая запись, когда школьный учебник не лез в голову.

В пятницу Виолетта сдалась.

— Мне нужен учитель, — сказала она Торвальдсену в конце занятия, когда мадам Грейс уже ушла, а Денхольм собирал бумаги. — Не по этикету. По физике.

Советник поднял взгляд от свитков.

— По физике, — спокойно повторил он.

— Маглорожденный или полукровка. Тот, кому знакомы оба мира. Мне нужен кто-то, кто объяснит, как смотреть на физические законы, когда собственная магия их перечёркивает, — она помедлила. — А если он будет в теме, то и кое-что посложнее. Про то, как маглы хранят информацию на своих носителях.

Она ждала косого взгляда. Удивления, что ученица королевского дома выпрашивает себе учителя магловской физики. Торвальдсен помедлил всего пару секунд и наклонил голову.

— Найду. Условия по оплате и допуску оставьте мне. Но это займёт некоторое время.

— Не срочно. Но до Нового года хотелось бы разобраться.

— Я это учту, лэрисмей.

Грюм ждал после уроков.

Ещё в среду он выдал обещанные хроники. Поймал их у выхода с поля, сунул два бланка и ткнул пальцем в нижнюю строку.

— Подписывайте. Без подписи архив не отдаёт, бюрократы, — он дождался, пока они распишутся, и выложил на скамью две тяжёлые папки в потёртом холсте. — Хроники корпуса по тактическим ловушкам. Сорок лет разборов. Половина авторов уже покойники, и большинство из них мертвы именно потому, что схему в своё время строили криво.

— Спасибо, сэр.

— Благодарить будешь, когда прочтёшь и построишь мне ловушку, в которой мои будут потеть, — отрезал Грюм. — Свободны.

Неделей раньше от одного слова «архив» у неё свело бы пальцы. Она вцепилась бы в эти папки, как сорока в чужое серебро, утащила бы в постель и читала под пологом до рассвета. Сейчас она взвесила их на руке и убрала в сумку. Ещё одна стопка к ночам, которых и так не хватало.

Тактические ловушки. Она шла по коридору и думала о том, что лучшую ловушку в этом цикле построила сама для себя же. Такие мысли она за неделю выучилась откладывать быстро.

Но внимание Грюма на этом не заканчивалось.

Боевой турнир открывался на следующей неделе, и подготовка набирала обороты. Аврор про болезнь помнил и гонял её вполсилы. Это не помогло. Дважды за неделю их с Локи выбивали с поля, и оба раза выбивали из-за неё. Щиты вставали с опозданием на полтакта. Один раз она не ушла с линии, хотя видела разворот противника и знала, что делать. Просто не сдвинулась.

А выбьют одного из пары — проигрывают оба. Локи проигрывать не любил.

— Поразительно, — сообщил он в пятницу, когда они отошли к стене. — Тебя вогнал в землю сопляк с оглушающим из учебника.

— Он не сопляк, а шестикурсник.

— Суть от этого не меняется, — Локи смотрел на поле, но говорил ей: — Ты не дерёшься. Ты вежливо присутствуешь при том, как тебя бьют, и ждёшь, чем всё кончится.

Возразить было нечего. Она и сама знала, что дерётся скверно, и его яд не задевал: чтобы уколоться, надо хоть что-то чувствовать.

Вечера принадлежали этикету.

В среду Локи ещё отправился с ней и там же, у Торвальдсена, забрал для неё кольцо портключа — не самая удобная вещица, но сорока одобрила. С четверга она перемещалась в «домик для рыбалки» одна.

Денхольм встречал её в одном и том же зале каждый день: времени было мало, а наработать предстояло много. База этикета и поверх всего язык. Но он хотя бы поддавался. Медленно, со скрипом, но Виолетта цеплялась за это как за единственное, что хоть как-то продвигалось.

Занятия за ужином тоже продолжались. Чай был горячим, суп солёным, соус кислым, если верить памяти других застолий. Язык исправно передавал одно: ничего. Насморк прошёл, а вкус не вернулся, и она отметила это без тревоги, как отмечают, что кончились чернила.

Старуха правила её холодно и точно, не унижая и не теплея ни на градус, и после каждого занятия Виолетта выходила выжатой сильнее, чем после Грюма. Не телом — чем-то внутри. И всё чаще ловила себя на том, что разглядывает это фарфоровое лицо и не может понять, как из всех наставниц мира к ней приставили именно эту.

Вопрос она задала Торвальдсену, застав его одного.

— Вас удивляет, что выбрали именно её? — переспросил советник, явно не понимая, что тут удивительного. — Мадам Грейс — лучшая. Не одна из лучших, лэрисмей, а лучшая из живущих. Она ставила манеры дочерям половины великих домов Европы. Когда мастер Денхольм назвал её имя, вопрос был решён.

— Лучшая, — повторила Виолетта.

— А вам и полагается лучшее, — сказал Торвальдсен как очевидность. — Вы лэрисмей королевского дома, а не ученица, для которой берут кого подешевле, — он помедлил и добавил мягче: — Но если мадам вам в тягость, скажите. Контракт расторгнем без вопросов, найдём другую.

Соблазн был. Одно короткое мгновение. Сказать «да», и завтра вместо холодных глаз будет кто-то другой.

— Нет, — сказала Виолетта. — Не нужно. Просто любопытство.

Позволять старой ране выбирать себе учителей она не собиралась. Всё лучшее — значит всё лучшее.

— Как угодно, — кивнул советник, без удивления и без одобрения. Только с готовностью исполнить.

То, что страдает не она одна, узнала случайно. В четверг задержалась у дверей и услышала за ними голос мадам Грейс, обращённый к Денхольму.

— Милорд платит щедро, и я не жалуюсь. Но веками я обучала тех, чьё положение стояло на имени и крови. Теперь мне поручено придать манеры северной принцессы человеку, чья высота держится только на слове принца. Я научу. Но одобрять это от меня не требуйте.

Денхольм ответил тихо, примирительно — слов Виолетта не разобрала. Она постояла мгновение, держа ладонь на дверной ручке, и вошла, ничем не показав, что слышала. Грейс повернулась к ней с обычным непроницаемым лицом.

— Добрый вечер, мисс Морроу. Сегодня начнём с представления гостей.

— Добрый вечер, мадам.

Значит, только слово принца. Что ж, здесь ничего нового. Старуха тоже получала от этих вечеров не всё, чего ей хотелось. Пусть помучается. Ей полезно. Хотя чистая кровь у неё есть — просто с определённой точки зрения. А вот имени нет. К сожалению.

Школа между тем держала её на расстоянии, которое не сокращалось.

Чемпионский стол так и не собрался. Но Поляков подошёл сам. В четверг, на перемене у лестницы, поймал её и заговорил — про щиты, кажется, или про испытание, — а она отвечала невпопад, теряя нить между двумя его фразами. Он подождал, ещё раз попробовал зайти, потом улыбнулся и сказал что-то вежливое на прощание.

Вечером она поняла, что не помнит, о чём он спрашивал. Совсем. Осталось только его лицо и собственный голос, который говорил какие-то слова.

Парвати обходила её вежливо. Келла смотрела больными глазами, но не подходила, и Виолетта не звала. Что бы ни грызло подругу, лезть было не время. Остальной Гриффиндор держал ту вежливую дистанцию, что хуже открытой ссоры.

У неё были дела поважнее чужого мнения — так она себе говорила. Просто говорить приходилось всё чаще.

В один из вечеров она вернулась с урока этикета, а в гостиной Гриффиндора было шумно.

Монтрезор сидел в кресле у камина так, как сидят в собственной гостиной. Голубой шёлк Шармбатона, разворот плеч, безупречная улыбка. Он что-то рассказывал, и рассказывал заразительно: Рон хохотал, Симус подсказывал, Гарри улыбался, а Гермиона, которой он между делом отпустил очередной комплимент, залилась краской до самых ушей и не знала, куда деть руки со своими пергаментами.

Но до уровня Локи он всё-таки не дотягивал — это она отметила с мимолётным удовольствием.

— …и тогда мадам директриса сказала, что если я ещё раз применю это заклинание к её карете, она применит его ко мне, — закончил Монтрезор под общий смех и заметил Виолетту в дверях. — А вот и наша чемпионка! Виолетта, иди сюда, ты обязана это услышать, здесь никто не оценил техническую сторону.

Половина гостиной обернулась.

Виолетта не замедлилась, направляясь к лестнице.

— В другой раз, — бросила она.

Она знала цену этому уходу. Завтра по школе разойдётся не «Морроу устала», а «Морроу не выдержала чужого блеска». Но подбегать к нему как собачка по его слову она тоже не собиралась. Будь у неё силы, села бы на свой диван и стянула людей к себе. Пусть сам подходит. Заодно выяснила бы, зачем ему понадобилось Золотое трио.

Сейчас она поднималась по ступеням и ловила себя на том, что ей всё равно.

Дом в чемодане стоял пустой.

Мигси на неделе почти не появлялся. Локи предупредил об этом в среду, между делом, разбирая бумаги.

— Мигси занят. Не жди его до конца недели.

— Что-то случилось?

— Ловит нытиков, — он перевернул лист. — Малый народ разбежался по всему острову и рыдает в чужих подвалах и чердаках. Кто-то должен их оттуда доставать, и, поверь, эта работа делает мой характер только хуже.

В четверг она спустилась в чемодан и обнаружила, что давно не заходила в сад. Слишком давно. Гномы обнаружились у корней яблони и встретили её оскорблённым молчанием, из которого следовало, что о них забыли и это заметили. Она набрала на кухне мёда и молока, разлила по плошкам, поставила у корней и на камень для фей, и её соседи немедленно перестали дуться.

Ещё один провал в её зоне ответственности.

Мысли вернулись к домовикам, которых из-за её авантюры выгнали из дома, и никакой источник на Севере не отменял того, что случилось это из-за неё.

Стало невыносимо. Она унесла пустые плошки обратно на кухню и пошла делать уроки.

Ночи довершали остальное.

Восьмая петля, разбуженная мадам Грейс, не отступала. Она возвращалась обрывками, стоило закрыть глаза.

Гостиная Лестрейнджей. Женские голоса, духи, тонкие пальцы на затылке: ниже, девочка. Ты ведь не хочешь показаться неблагодарной? Ещё ниже. Вот так. Видишь, можешь, когда стараешься.

Правила всплывали сами, одно за другим, и это были не те правила, что помогали выжить. Те, что делали её удобной. Не поднимайся без разрешения. Не поднимай руки так высоко. Не разворачивай плечо. Не смотри исподлобья. Не заставляй повторять.

А под утро приходило другое.

Кухня, тёплая от духовки, запах яблок и корицы. Бабушка что-то напевала по-русски у стола, мама наклонялась, чтобы поправить ей косичку. Виолетта тянулась рассмотреть лица и не успевала: черты расплывались, голоса шли не в такт губам, кухня разъезжалась по краям. А потом всё это разбивал крик и визг тормозов, и она садилась в постели, хватая ртом воздух.

Лица потеряли чёткость. Она держала их в памяти, но петли времени размыли детали.

Кольцо осталось у Локи.

Он наверняка что-то о нём выяснил. Достаточно было спросить за завтраком, между делом, и он бы ответил: ему нравилось знать больше и нравилось это показывать.

Она не спрашивала.

Помнила, как кольцо тянуло тогда, в холле у Ноттов. Она удержалась один раз. Второй будет труднее.

Если камень позовёт маму и бабушку — узнает ли она их?

И если узнает — сможет ли потом отпустить?

Виолетта переворачивалась на другой бок, находила пальцами чётки и перебирала бусины до тех пор, пока не начинало светать.

Суббота первого октября пришла серой и мокрой, с утренним ливнем.

Локи поймал её после завтрака и кивнул в сторону лестницы.

— Спускайся в зал. Проверим, что от тебя осталось.

— Тренировка после завтрака?

— Ты успела полюбить свой ленивый режим настолько, что готова за него торговаться? — он приподнял бровь.

Спорить было дольше, чем согласиться.

В тренировочном зале пахло пылью. Они не заходили сюда на этой неделе, и тело успело отвыкнуть: разминка шла тяжело, суставы отзывались с задержкой, и первые связки Виолетта проваливала, вероятно, из-за перерыва.

Локи против обыкновения замедлился, бил вполсилы, оставляя ей время на каждое движение.

— Живее.

Она ускорилась. Он тоже, и стало ясно, что дело не в перерыве.

Виолетта видела его руку и опаздывала. Ставила блок там, где надо было уходить, уходила туда, где её ждали. Один раз он открылся так откровенно, что этим воспользовался бы и ребёнок, и она не двинулась вовсе — просто отметила разрыв в защите и осталась стоять.

Локи остановился на середине движения.

— Ты это видела.

— Видела.

— И?

Она не ответила.

Он ударил снова, без снисхождения, подсёк ей опору. Мир качнулся, и Виолетта оказалась на спине, глядя в потолок зала. Дыхание сбилось. Тело гудело, и в этом не было ничего, за что можно было бы зацепиться, чтобы подняться.

Локи стоял над ней.

— Вставай, — велел он.

Она смотрела в потолок. Нужно было сесть, подтянуть ноги, подняться. Но она не сдвинулась.

— Зачем всё это?

— Тот же вопрос, — отозвался он. — Особенно последние полчаса. Вставай.

— Регент. Лэрисмей. Двор, протокол. Зачем всё это нужно?

Он медленно выдохнул.

— Затем, что ты лежишь и философствуешь вместо того, чтобы драться. Поднимайся.

— Нам нужно вырваться из петли. Это всё, что нам нужно. А ты разворачиваешь политику, тянешь меня в свои игры, вешаешь на меня титул, которого я не просила… Можно было тихо собрать песок. В тени.

— Как ты?

Она повернула голову.

— Что?

— Как ты жила в тени, уточняю. Кассандра. Блишвик. Драконы и МКМ. Чемпионат. Весьма достойный результат ещё до знакомства со мной. Продолжать или моё пагубное влияние на твою незаметность уже можно считать несколько преувеличенным?

Виолетта посмотрела в потолок. Возразить было что. Нужно было только собрать всё по порядку: деньги, Кларк, особняк… Мысль увязла где-то между первыми двумя.

Локи скрестил руки на груди.

— И не оскорбляй меня рассказами о том, как охотно ты оставила бы всё это другим. Тебе можно вручить готовый план, людей и точное время, когда следует ждать результата. Ты всё равно полезешь проверять лично. Желательно раньше, никому не сказав.

— Я не могу просто сидеть, когда…

— Вот именно, — отрезал он. — Сидеть ты не можешь. Лежать — прекрасно получается.

Она стиснула зубы.

— На кладбище тебя тоже мои политические притязания занесли? Или к дому ещё раз наведаться приказал я? Ты даже собственную войну из рук выпустить не способна, Виолетта. Вдруг без тебя справятся. Какая неприятность.

Это было нечестно. Не всё, но последнее — точно. Она не потому…

— Я сын Одина. Одинсон. Мне принадлежат права, которыми я намерен пользоваться. Люди, архивы, деньги, исполнение присяги — всё это я могу потребовать открыто. По-твоему, разумнее ползать по чужим подвалам и красть то, что мне обязаны принести?

— Тебя теперь хотят убрать.

— Какое открытие. А если я сниму корону, все немедленно проникнутся ко мне нежностью?

Он переступил через край мата и остановился ближе.

— Некоторые здесь ещё помнят, что означает моё имя. Для остальных вполне достаточно северного престола. Ударить по мне — значит задеть корону, которой присягали их дома. Пусть прежде посчитают, во что это обойдётся.

— И по мне заодно.

— По тебе ударят, потому что ты моя ученица. Даже если я спрячу тебя в чулан и запрещу высовываться. К слову, последнее ты всё равно нарушишь.

— Но выставил меня ты.

— Да.

Виолетта подняла на него глаза.

— И тебе удобно, что они на меня смотрят.

— Чрезвычайно, — процедил Локи. — Особенно когда ты даёшь мне повод демонстрировать успехи обучения, а не собирать тебя после очередного подвига.

Она отвернулась.

— По тебе судят о моём учении. На тебе проверяют, насколько далеко я позволю зайти. И да, я этим пользуюсь. Ты ведь хотела услышать именно это? Изволь. Но врагами ты обзавелась самостоятельно. Не приписывай мне все свои достижения.

Виолетта провела большим пальцем по шву мата. Нитка вылезла петлёй и цеплялась за ноготь.

— Я не просила всего этого.

— А я не просил девять раз смотреть на один и тот же мир.

Палец замер.

Локи помолчал, глядя на неё сверху вниз.

— Удивительно, не правда ли? У меня тоже могут быть претензии. И намерения, которые не сводятся к твоему песку времени. Я Верховный маг, Виолетта. Ваши колдуны забыли собственный сейдр, запретили половину того, что ещё помнили, и теперь кичатся родословными, из которых старательно вымарали обязанности. Я намерен кое-что им напомнить.

Он говорил всё суше, уже не растягивая слова.

— Для этого мне нужны двор, договоры и люди, способные исполнить приказ без того, чтобы я стоял у них за спиной. Всё это останется здесь. Асгард снова получит голос в Мидгарде, а присяга перестанет быть красивой строчкой в семейной хронике.

— Ты уйдёшь.

Локи запнулся — на долю секунды, слишком короткую для паузы и слишком длинную, чтобы она её не поймала. Сжал челюсти.

— Да, уйду, — сказал он буднично. — Разумеется, уйду. У меня есть дом и обязанности за пределами этого болота.

Конечно, есть. Она знала. С самого начала знала.

Локи ещё что-то говорил — о престоле, о том, что расстояние не освобождает от обязательств. Она слышала каждое слово, но соединять их больше не получалось. Да и спорить было не с чем. Он не сказал ей ничего нового. Всё это она знала. С чем-то и сама раньше согласилась. В ней просто говорила усталость, которой нужно было хоть на кого-то опереться. И она опёрлась на единственного, кто был рядом и не переломился бы под этим.

На того, кто уйдёт.

— Понятно, — сказала она наконец и закрыла глаза.

— Что тебе понятно?

— Всё. Ты прав. Во всём.

Это, кажется, насторожило его сильнее любого спора. Локи помолчал, и она не сомневалась, что он всматривается в неё.

— Соглашаться так покорно — дурной признак, — сказал он. — Особенно у тебя. Но раз не хочешь сегодня работать — свободна. Не трать моё время.

Она поднялась. Не сразу. И пошла к выходу, чтобы подремать в своей комнате, спиной чувствуя цепкий взгляд, который провожал её до самой двери.

Занятие с детьми Локи перенёс на послеобеденное время субботы с воскресенья, и Виолетте следовало быть там. Помочь с первогодками, придумать им очередную игру, в которой магия прячется за азартом. Дети её любили, и она их любила, и возиться с ними было единственным светлым, что осталось.

Ей нужно было идти.

Она не пошла. Просто не смогла.

Вместо зала она ушла в сад чемодана. Вишня в дальнем углу стояла усыпанной зреющими ягодами, и под ней было тихо. Виолетта опустилась на землю, подтянула колени к груди, обхватила руками и уткнулась лбом.

И впервые за всю неделю позволила себе почувствовать, насколько она одна.

Раньше так не было. Раньше всегда находился кто-то.

В прежних петлях, когда становилось совсем скверно, она приходила к подругам, и они пили чай, болтали о пустяках, а потом кто-нибудь принимался реветь, и ревели уже все, и эта общая слёзная буря вымывала накопившееся. Кому-то это показалось бы глупостью. Виолетте это спасало рассудок.

Летом можно было прижаться к Маргарет Харрис и на минуту забыть, что мир злой, что есть петли и долги, которые она сама на себя навесила. А хватало смелости — она шла к Молли Уизли, и тёплые руки миссис Уизли на краткий миг делались стеной от всего скверного.

Даже в прошлой петле, самой тёмной, у неё было место. Она могла прийти в будуар наставницы, сесть рядом или у её ног, почувствовать чужое тепло, услышать стук яростного сердца Беллатрикс, ощутить, как длинные ногти зарываются в её волосы, а крепкая собственническая хватка стискивает плечи. Да, следом приходил круциатус — за проявленную слабость, за то, что посмела искать тепла. Но даже за эту цену она могла вырвать у мира минуту, в которую позволяла себе быть слабой и живой.

Эта петля не оставила ей даже этого.

Виолетта сильнее вжала лоб в колени.

Подруги стали младшими сёстрами, которых нужно беречь, а не теми, рядом с кем можно помолчать о своём. Да и круг их пошёл трещинами. Миссис Уизли — за тысячу миль. Беллатрикс — в Азкабане. Маргарет — в магловском мире, бывший опекун, уже не семья.

Оставался один человек.

Тот, при котором ей не нужно было изображать подростка, объяснять про петли и держать роль. Единственный, кто знал её целиком.

Она уже пользовалась этим однажды. Положила голову ему на плечо в гостиной, на глазах у всего Гриффиндора, и он не сбросил. Тогда можно было сослаться на температуру.

Прийти сейчас и сказать, что ей плохо, было другим.

Виолетта попробовала представить это и не смогла. Не потому, что Локи высмеял бы. Потому что тогда он увидел бы, до какой степени она разобрана, и то равновесие, которое они выстроили за эти месяцы, — двое взрослых, работающих в паре, — перестало бы существовать.

А потом пришла другая мысль, и её она гнала от себя старательнее остальных.

Были двое, к кому она пошла бы прежде всех. И способ позвать их сейчас находился в руках одного асгардца.

— Не думай, — велела она в колени.

Стиснула зубы, впилась пальцами в собственные плечи.

Она не ребёнок, чтобы желать чужого тепла.

Она не ребёнок, чтобы лить слёзы.

Она не ребёнок, чтобы позволять телу решать за неё.

Она повторяла это про себя, как заклинание, и слова не помогали. Во всём виновато подростковое тело: это оно толкало к слезам, к теплу, к слабости, которая давно стала роскошью. Так было проще — списать всё на возраст и не разбираться дальше.

Виолетта резко встала. Она не собиралась позволять телу решать. Раз тепла нет и не будет, значит, нужно сделать то, чему она научилась: взять боль и сжечь её. Превратить в дело.

Ноги понесли её в тренировочный зал.

В прошлый раз огонь вытянул из неё всю ненависть и ярость и сжёг дотла. Виолетта встала посреди пустого зала, выровняла дыхание и потянулась к нему снова.

Огня не было.

Она искала в себе знакомую злость, жар, что всегда тлел где-то под рёбрами, — и не находила. Сегодня внутри ничего не горело. Сегодня собиралось другое, тяжёлое и текучее, и копилось оно не в груди, а выше, у горла и глаз.

Вода.

Та самая вода, что весь день стояла на ресницах и которую она запретила себе пролить. Виолетта потянулась не к огню, которого не было, а к ней — и вода отозвалась сразу, охотно, будто давно ждала, когда её позовут.

Она не стала противиться. Позволила магии и воде слиться, и в ладони сама собой соткалась влага, свилась в хлыст. Виолетта повела рукой — хлыст рассёк воздух плоско, без оттяжки, и опал. Не то. Ударила водяным залпом в стену — тот разбился, растёкся. Опять не то. Сила была, но глухая, не находящая формы.

Вода не жила, как огонь. Огонь рвался наружу, грыз, требовал воли, чтобы его удержать. Вода не вырывалась — заполняла. Текла за рукой, тянулась за телом, отзывалась не на приказ, а на движение. И она вдруг поймала, что стоит не перед стихией, которую надо подчинить, а внутри неё. В центре медленной волны, которую нужно не толкать, а вести. Волна тянула за собой, качала, и в этом покачивании было что-то почти убаюкивающее.

Виолетта закрыла глаза и поддалась. Повела рукой, и вода последовала за ней. Шагнула, и вода качнулась следом. Она перестала бить и начала двигаться, и движение рождало воду, а вода рождала движение, и где кончалась она сама, а где начиналась стихия, было уже не различить.

Впервые за неделю ничего не болело.

Она была внутри.

Она была волной.

Неделя у Локи не задалась.

После воскресного собрания стало ясно: уважаемым членам МКМ требовался повод поспешить. Его люди уже неделю копались в счетах, долгах, любовницах и мелких уютных тайнах самых усердных доброжелателей. Если судьба магического образования их не тревожила, следовало найти что-нибудь поближе к сердцу.

Стопка донесений росла. Теперь всё это предстояло прочесть и решить, кому с чем напомнить об обещанной поддержке.

Локи предпочёл бы поединок. Ему подсунули бухгалтерию.

Школы злили его отдельно.

На первом собрании он спрашивал про маховики, и ему любезно подсунули европейские школы. А оказалось, что в чужих хранилищах лежит вовсе не это. У разных школ свои формы артефактов, и во всех был песок времени, нужный ему до зубовного скрежета. Ему о нём не сказали ни слова. Утаили, как утаивают за столом последний кусок, надеясь, что гость постесняется спросить.

Локи стесняться не собирался. Войти, забрать и выйти — это он умел лучше всех живущих, но именно этого сделать и не мог. Уйти означало оставить Хогвартс и одну особу, которая помнит обещание не геройствовать ровно до первого удобного случая.

Значит, чужими руками. А чужие руки для такого дела подходили наперечёт: из всех, кого ему подсунули, доверять можно было троим, от силы четверым.

Параллельно архивариусы рыли глубже — в старых хрониках, в любых упоминаниях о песке времени. И в том, что занимало его сильнее прочего, — в истории тех лет, когда мир закрылся. Об этом сохранилось до обидного мало, как если бы кто-то прошёлся по архивам метлой, и эта пустота на месте целой эпохи нравилась ему меньше всего.

А потом на всё это сверху лёг малый народ.

Нотт оказался человеком добросовестным. Отказавшись от службы собственных домовиков, он не поленился предупредить соратников, и предупреждение легло на подготовленную почву: после истории с Краучем аврорат взялся приглядывать за уважаемыми господами, в своё время удачно откупившимися от Азкабана. Господа занервничали. Те, у кого в тайниках лежало лишнее, поспешили закрыть обнаруженную дыру в собственной защите первым же способом, который пришёл в голову.

Дыра называлась домовиками.

За неделю их набралось больше двух десятков. Мигси разыскивал их по всему острову — по подвалам и чердакам, сырым закоулкам возле домов, из которых их выставили, — и сгонял в купленный небольшой домик. А Локи, крутя маховик и платя за лишние часы истощением, являлся туда сам: каждому новоприбывшему требовалось его разрешение, чтобы питаться от источника, на котором стоял дом. Без этого они голодали, а голодный домовик — существо не только бесполезное, но и опасное.

Сложность была в том, что домовики рыдали.

Они выполняли любой приказ мгновенно и безоговорочно. Кланялись, благодарили, называли его хозяином. И тут же принимались хлюпать, размазывать слёзы кулаками и объяснять, что старый хозяин прогнал их за плохую службу, что они плохо чистили серебро, что они должны вернуться и всё исправить. Одна старуха с ушами до плеч пять раз за вечер пыталась переместиться обратно к дому, из которого её выкинули, и пять раз возвращалась с воем, потому что защита её больше не пускала.

Приказать им перестать плакать было можно. Он попробовал. Они перестали плакать и начали дрожать молча, что оказалось невыносимее.

К четвергу Локи поймал себя на мысли, что этим следовало бы заняться Летте.

Мысль была здравой. Пташка умела говорить с теми, кому мало приказа: объясняла, находила, чем увлечь. Он этой способности не имел и приобретать её не собирался. Терпеливо уговаривать — работа для тех, у кого нет власти приказать.

Но для этого пришлось бы позволить сороке ещё больше узнать про Золотой дворец. Она обязательно бы вытянула, куда он хочет малый народ направить. А доступ к его миру был не удобством, а наградой, и такой награды она пока не заслужила.

На этикете Виолетта держалась спокойно и в прошлое больше не проваливалась. В среду Локи счёл, что она справляется, и оставил её на Торвальдсена. Советник принял поручение с непроницаемым лицом, хотя перспектива сделаться нянькой четырнадцатилетней девицы явно его озадачила. Ничего. Понимание придёт само.

От него же Локи узнал, что заменить Грейс она отказалась сама. Разумно. Значит, решила не бегать от собственной тени. Хотя его и занимало из-за чего такая неожиданная реакция на старую наставницу.

А вот просьба найти учителя магловской физики его позабавила.

Ответ на её вопрос он знал. Сел бы с ней и за один вечер объяснил то, с чем смертному учителю пришлось бы возиться неделями. Мог бы. Но к нему она не пришла.

Это слегка задевало, хотя в последнем он не признался бы и под пыткой. Знание имело свою цену. Не золотом — услугой, очередной ниточкой, привязывающей сороку чуть крепче. А раз она предпочла выпрашивать учителя у советника — что ж. Пусть барахтается.

Всю неделю он складывал наблюдения в одну и ту же мысленную папку, и папка эта называлась «восстанавливается».

К субботе кашля не осталось, резерв поднялся до приличных значений, Денхольм хвалил, Грюм не жаловался. Все признаки выздоровления были налицо.

Утренняя проверка эту стройную картину подпортила. Но сильнее проваленных связок зацепило то, чем закончился разговор.

«Ты прав. Во всём».

Локи гонял эту фразу в голове и всякий раз находил ей объяснение. Не оправилась до конца. Резерв поднялся, а силы — нет. Он поторопился с проверкой: неделя болезни на теле смертного подростка сказывается дольше, чем показывает диагностика.

Объяснение было хорошим. Настолько хорошим, что он вернулся к нему четырежды.

На занятии с детьми он наконец отвёл душу: после недели бумажной возни работа была несложной и понятной. Первогодки слетелись стаей. Четверокурсники старательно изображали степенный шаг.

Летта на сборище не явилась.

Локи отметил это без раздражения. Ассистировать ему она не подряжалась, никто её не звал и не обязывал, а с утра вид у неё был такой, что отдых пошёл бы только на пользу. Отметил — и отложил туда же, куда откладывал всю неделю.

Он провёл занятие, разогнал первогодок, отпустил четверокурсников — и последних проводил внимательным взглядом.

С Грейнджер снова что-то происходило. Всю тренировку она держалась увереннее обычного, реже цеплялась за свою манеру отличницы и в кои-то веки двигалась так, будто ей позволено ошибаться. Это было лучшее её состояние, и Локи, вопреки себе, снизошёл до совета: не терять это ощущение, а подобрать под него собственную связку трёх заклинаний — отвлекающее, удар и защиту, — которую можно гонять последовательностью, не думая.

Девчонка выслушала и приняла совет странно. Не обрадовалась, не заспорила. Лишь всматривалась в него, взвешивая не слова, а его самого, и что-то у себя отмечала. За этим стоило бы последить. Но не сегодня.

После занятия хотелось одного: спуститься в чемодан, отыскать Летту и вылить на неё скопившуюся за неделю желчь. Она единственная во всём замке умела эту желчь принять — и вернуть так, что весь его яд уходил в перепалку и выжигался дотла.

И заодно посмотреть на неё внимательно. Утренний разговор всё ещё сидел занозой. И хороший спор мог бы её взбодрить. Главное, подобрать правильный укол, от которого точно не отмахнётся.

Дом встретил вечерней тишиной. Локи прошёл на нижний уровень, к тренировочному залу, уже подбирая что-нибудь достаточно ядовитое, чтобы стронуть её с места.

Колкость пришлось проглотить.

Летта была в трансе.

От её рук текла вода. Она двигалась посреди пустого зала медленно, плавно, без единого резкого жеста, и каждое движение поднимало влагу, вело её за собой, заворачивало в дугу. Локи остановился на пороге и забыл, зачем пришёл.

Он видел её работу с огнём. Огонь шёл ей бесспорно, был под стать натуре — резкий, злой, рвущийся наружу, готовый спалить и её саму, дай только слабину. А это было другим. Вода тянулась за её ладонями, как ткань за рукой танцовщицы. Летта вела руку — и влага шла следом, поднималась, опадала, перетекала из формы в форму, не теряя себя. Шагала — и вода качалась в такт.

Локи присмотрелся и уловил деталь поинтереснее: вода не уходила. Сорванная, разбитая о воздух, она стекалась обратно, к её рукам. Стихия кружила вокруг Виолетты, и оттого та не выгорала: черпала и возвращала, черпала и возвращала. Так можно было тянуть долго.

Но не движение зацепило его сильнее всего.

Осанка.

Летта держала спину так, как мадам Грейс не вколотила бы в неё и за год. Прямо, легко, без усилия. Она не следила за собой, не помнила в эту минуту ни о поклонах, ни о том, кто на неё смотрит.

И лицо. На лице был покой — не маска, что она надевала на людях, а живое умиротворение человека, целиком ушедшего в своё дело.

На мгновение Локи решил, что смотрит на выздоровление.

А потом он увидел цвет.

Сейдр Летты всегда тёк фиолетом. Он знал этот цвет во всех оттенках — от тёмного пурпура её гнева до чистого фиолета выгоревшей ярости. Вода должна была светиться тем же. Вместо этого по залу ходила сизая муть — фиолет, из которого вылиняла жизнь, глухой цвет низких туч перед долгим дождём.

Пташка тихо тонула. Держа лицо так безупречно, что не заметил бы и он, не выдай её сейдр.

Он стоял на пороге и перебирал неделю заново.

Она перестала отвечать на подколки — он списал на слабость после болезни. Её равнодушие к еде, приготовленной поваром по её заказу, — списал на простуду. Пошла за учителем к Торвальдсену — позабавился её попыткой обойтись без него. Сказала «ты прав во всём» — он решил, что поторопился с тренировкой.

Ни одного признака он не пропустил. Каждому подобрал удобное объяснение.

Чиновники, песок времени, два десятка рыдающих домовиков. За всем этим он проглядел собственную ученицу.

Локи шагнул в зал, и плёнка транса дрогнула.

— Завораживающе, — сказал он, и в голосе не было ни тепла, ни жалости, потому что последнюю она почуяла бы и закрылась окончательно. — Особенно для того, кто намерен в этой воде утопиться.

Летта вздрогнула, вода опала, рассыпалась брызгами, серая муть растеклась по полу.

— Я не топлюсь. Я тренируюсь.

— Разница тоньше, чем тебе кажется, — он обошёл лужу, не сводя с неё внимательного взгляда. — Но раз ты решила освоить новую игрушку, покажи, что нашла.

Он атаковал без предупреждения.

Виолетта откинула воду навстречу — стена встала между ними мгновенно, плотная, выгнутая, и удар разбился об неё, не дойдя. В защите она была хороша. Стена держала, волна откатывала и шла снова, и пробить оборону оказалось не так просто, как он рассчитывал.

— Уже лучше, — обронил он, нанося второй удар и третий, заставляя её перебрасывать стену с фланга на фланг. — Защита есть. Стена, волна, откат. С этим можно жить.

— А с чем нельзя? — выдохнула она, отбивая.

— Со скоростью, — он скользнул вбок, и вода качнулась за ним с заметным запозданием. — Вот. Видела? Огонь рвётся вперёд тебя. Вода тащится следом. Пока ты разворачиваешь волну, проворный противник трижды тебя достанет.

Он ударил снова и на сей раз прорвался, едва не задев её плечо, прежде чем встала стена.

И тогда же увидел то, что искал.

Летта облизнула губы. Раз. Потом ещё, не замечая за собой, машинально — так облизывают губы, когда они сохнут. И моргала она чаще, чем следовало.

Локи опустил руки.

— На этом закончили.

Виолетта остановилась не сразу, по инерции качнув последнюю волну, и та опала.

— Я ещё держусь.

— Ты облизываешь губы каждые полминуты, — заметил он. — И сейчас потрёшь глаза, потому что в них сухо.

Она моргнула. Поймав себя, остановила руку на полпути к лицу — но он успел заметить движение и приподнял бровь: мол, что я говорил.

— Садись, — он кивнул на скамью у стены и заговорил уже без яда: — Твоя вода возвращается не целиком. При каждом обороте часть уходит мелкой взвесью, оседает на стенах, на коже, на одежде, испаряется. Немного. Ты этого не видишь и не считаешь. А тело считает и восполняет недостачу из единственного доступного запаса.

— Из меня?

— Ты состоишь из жидкости, дорогая, как бы тебя это ни оскорбляло. Эта стихия не только конденсирует влагу из воздуха, но и берёт из тела, когда пропускаешь через себя сейдр. Поэтому ты и танцевала бы до утра, довольная собой. И высыхала бы. Тихо, по капле, пока не оказалось бы, что платить больше нечем.

— Значит, она не предупреждает, — прикусила она губу, задумавшись.

— Предупреждает, — он качнул головой. — Сухие губы. Горло. Глаза. Головная боль потом. Всё это ты сегодня получила и не заметила, потому что тебе было хорошо. Огонь честнее: он выжигает силы, и ты чувствуешь, как пустеешь. Здесь высыхаешь незаметно и до последнего считаешь, что всё в порядке.

Он помолчал.

— Запомни, как это ощущается. В следующий раз остановишься здесь сама. Даже если будет казаться, что можешь продолжать.

— Запомнила, — сказала она тихо.

— Сомневаюсь. Но повторю столько раз, сколько понадобится. Терять подопечную, высохшую насмерть на учебной тренировке, — недопустимо пошлая смерть. Я бы не пережил позора.

Уголок её губ дрогнул — не улыбка, скорее отражение, но и это было больше, чем он видел от неё за весь день. А то и за неделю.

— Мигси.

Домовик возник рядом с задержкой в несколько секунд, чего за ним отродясь не водилось. Уши обвисли, глаза покраснели, а костюм на нём был измят так, будто в него кто-то долго и обстоятельно рыдал.

— Большой термос тёплого травяного чая и кружку. И добавь соли.

Мигси глянул на Летту, встревоженно дёрнул ушами и испарился. Вернулся он быстро, всучил ей полную кружку, а термос сунул Локи.

— Отдыхай до утра, — бросил он ему. — Остальных пойдёшь завтра искать.

Домовик кивнул с обречённой готовностью и исчез.

Кружку Летта осушила в пару глотков.

В гостиную поднялись к отбою.

Камин ещё горел вовсю, но народу осталось всего ничего — те, кому не спалось, да пара неисправимых полуночников. Их с пташкой диван стоял у окна, в стороне от общего круга, и это устраивало обоих. Виолетта опустилась на своё место, ближе к стеклу, обхватила пальцами кружку. Локи сел рядом, поставил термос на подлокотник и снова взялся за документы.

Он заметил, что Виолетта, сделав пару жадных глотков, застыла, а взгляд её застрял в дальнем углу, где близнецы Уизли что-то с жаром сбывали стайке второкурсников. Один разворачивал перед малышнёй нечто ядовито-зелёное, второй расписывал чудеса этого нечто так, что у слушателей округлялись глаза. Локи лениво прикидывал, чем обернётся для второкурсников их собственный восторг — лишним языком, ослиными ушами, ярким оперением или внезапной любовью к потолку.

Рядом раздался усталый вздох.

— Фред. Джордж, — голос пташки прорезал гостиную. — Подойдите. Дело есть.

Он скосил на неё взгляд поверх бумаг, но вмешиваться не стал. Только устроился поудобнее, готовясь насладиться представлением. И отметил, чего ей это стоило: она собрала лицо, выпрямила спину и надела свою излюбленную роль зажигающей всех гриффиндорки — через силу, поверх серого измождения.

Близнецы переглянулись, бросили второкурсников и двинулись к ней, на ходу складывая лица в самое плутовское из своих выражений.

— Нас вызвали, — начал один.

— На высочайшую аудиенцию, — подхватил второй, и оба отвесили по глубокому, издевательски церемонному поклону.

— Наконец-то в этой гостиной кто-то кланяется с должной иронией, — заметил Локи, не отрываясь от страницы.

— Сама леди Морроу снизошла…

— …до простых смертных торговцев. Чем обязаны, миледи?

— Садитесь, — Виолетта кивнула на свободные места, и в голосе не было ни приказа, ни высочайшей снисходительности, которую они ей приписывали. — Разговор есть.

Что-то в её тоне сбило с близнецов часть балагана. Они переглянулись, но сели — один на подлокотник, другой на пол у дивана, развалившись с напускной ленцой, под которой, как Локи уже приметил, всегда таилось внимание.

— Скажите-ка мне вот что, — начала она. — Всю жизнь травить второкурсников конфетами вы вряд ли собираетесь. У вас планы. Своё дело. Лавка, а то и не одна. Угадала?

— Допустим, — осторожно сказал Фред, разом растеряв шутовство.

— Магазин волшебных вредилок, — без всякой осторожности выпалил Джордж и тут же получил локтем от брата. — А что? Она ж не директор.

— Не директор, — согласилась Виолетта. — И идея хорошая. Только думали, с чего будете начинать? Лавка — это аренда, товар, разрешения. Денег у вас нет. А вместо имени — титул двух главных школьных хулиганов. В школе для студентов вы свои, поэтому и продажи идут. А вот там, на том же Косом, платят уже родители, а не дети. И родитель вашу вывеску обойдёт стороной.

Близнецы помрачнели. По лицам было видно, что в эту стену они не раз упирались сами, в мечтах, и стена всякий раз оказывалась выше, чем хотелось.

— Ну спасибо, — буркнул Фред. — Подняла настроение.

— Я не закончила, — сказала Виолетта.

Она подалась чуть вперёд, и Локи увидел, чего стоило ей это движение: её повело, кружка в руках качнулась, и она прижала её к колену, чтобы не выдать дрожь.

— У вас руки мастеров и фантазия, которой позавидует пол-Косого, — невозмутимо продолжила она. — Нет имени и денег. А знаете, у кого имя есть? Имя, которому поверят?

Близнецы непонимающе уставились на неё.

— У вашей матери.

Повисла пауза.

— У мамы? — медленно переспросил Джордж.

— У Молли Уизли, — она отпила чай. — Семеро детей — все живы, сыты, одеты и обучены. Дом на её руках. Про стряпню её слышали даже те, кто вас в глаза не видел. Ваша мать — мастерица, каких поискать. Только всю жизнь она вкладывала это в семью, а не в вывеску. Потому никто, и она сама, кажется, тоже, не считает это работой. А это, к слову, очень сложное ремесло.

— Так это ж… просто мамины дела по дому, — нахмурился Фред.

— Вот именно, что «просто», — мягко поймала его Виолетта. — А теперь вывеска: «Одобрено мамой Молли». И под ней товар. Не ваш сомнительный, от которого детей рвёт, а тот, что не стыдно дать ребёнку. Какой родитель пройдёт мимо? Имя матери семерых — это не клеймо хулигана. Это обещание, что вещь добрая и безопасная.

Близнецы молчали, и Локи видел по их лицам, как картинка складывается — медленно, недоверчиво, но складывается. Он подлил чая в кружку, которую Виолетта молча протянула ему.

— То есть мы… под маминым именем… — протянул Джордж.

— Начать можно с семейного дела. Помните, летом я говорила, что она вполне может зарабатывать на своих вкуснейших пирогах? Ну вот. Она хозяйка, а у вас угол развлечений в её лавке. У каждого своя работа. Только сперва спросите, нужно ли ей это.

— Угол? — скривился Джордж.

— Угол, — не стала спорить она. — Пока угол. Вывеске нужно имя и репутация. У миссис Уизли оно есть, у вас нет. Сделаете себе — откроете своё.

— Мама ни за что не согласится, — покачал головой Фред, но прежней уверенности в голосе уже не было.

— Не знаю, согласится ли. Но разговаривать должны вы. Втроём, — она перевела дух. — Объясните, что это реальное дело, а не способ прикрыть материнским именем очередную шалость. И что вы собираетесь работать сами. Ей семерых детей хватило, восьмого в виде лавки подбрасывать не стоит.

— Втроём, — зацепился за слово Джордж и оглянулся. — Это ты про…

— Про Джинни, — пташка поймала через гостиную взгляд младшей Уизли, сидевшей у лестницы с книгой, и коротким кивком позвала её. — Вам пригодится её голос в разговоре с матерью.

Джинни настороженно подошла, переводя взгляд с братьев на Виолетту. Садиться не стала, осталась стоять, скрестив руки. Локи отметил девчонку с интересом. Самая младшая, тихая, а стержень в ней твёрже, чем у обоих рыжих балагуров.

— О чём сговор? — спросила она, оглядев хитрые лица братьев.

Фред, захлёбываясь, пересказал в двух словах. Джинни выслушала, не разжимая рук, и посмотрела на Виолетту прямо.

— А я при чём? Фейерверки — это к ним.

— При том, что тебя мать послушает скорее, чем близнецов, — сказала пташка и потёрла висок. — Эти двое для неё вечные хулиганы, что бы ни сказали. А ты — другое. Попросишь ты — она поймёт, что дело серьёзное. И, — она чуть склонила голову, — тебе ведь тоже может найтись угол. Не фейерверки. Своё.

— Какое своё? — Джинни нахмурилась, но руки разжала.

— Подумаешь сама. Хоть клубкопухи необычных расцветок — дети бы с ума посходили. Только сперва разберись, интересны ли тебе сами зверьки. Мало захотеть их продавать, за ними ещё ухаживать придётся. Или присмотритесь к магловским играм, — она глянула на девчонку, потом на близнецов. — Их вполне можно переделать на магический лад.

Младшая Уизли задумалась и наконец села рядом с братом.

Близнецы тем временем дозрели. В глазах у обоих разгорелось то самое, что вспыхивает, когда хорошая идея ложится точно в давно заготовленную форму.

— А ведь может выгореть, — выдохнул Фред.

— Может. Если миссис Уизли согласится и если впряжётесь всерьёз, — Виолетта помедлила. — Тогда помогу и я. Опекун выделяет мне на карман больше, чем мне нужно. Я не люблю, когда деньги просто лежат в сейфе.

Она выпрямилась, и тон стал деловым.

— Я готова вложиться в ваше дело. В оборудование, в первый товар, чтобы старт был не с пустого места. Не в долг и не из милости. Как партнёр, что рассчитывает на свою долю, когда дело пойдёт.

Фред переглянулся с Джорджем уже без улыбки. Джинни подалась вперёд.

— Но часть ассортимента придётся убрать. Вкладываться буду только в безопасный товар. Это обсудим отдельно.

— Сурово, — оценил Джордж.

— Деньги мои. Выбирайте.

— «Одобрено мамой Молли», — задумчиво повторил Фред, пробуя на язык, и вдруг ухмыльнулся во весь рот. — А звучит-то.

— Ужасающе, — лениво подал голос Локи, не отрываясь от бумаг. — Почти непобедимо.

Виолетта тяжело на него посмотрела.

— Что не так, дорогая? — он взял другой лист. — Материнское одобрение как торговая марка. Варварски действенно. Я бы и сам у такой лавки отоварился, из чистого научного любопытства.

Близнецы прыснули.

— Подумайте, — закончила Летта, откидываясь на спинку. — Поговорите с матерью. Если ей понравится — приходите, обсудим доли и условия. С юристами. И со списком того, что хотите продавать.

Уизли поднялись, переговариваясь вполголоса, уже горячо, взахлёб, и над ними потянуло тем особым гулом, какой стоит над людьми, поймавшими большую идею. Джинни уходила последней и у лестницы обернулась, посмотрев на Виолетту иначе, чем вначале, — словно пыталась понять, с чего вдруг эта измотанная девчонка с серым лицом взялась устраивать их семье будущее.

Локи собрал документы в стопку. Когда Уизли отошли, замкнул вокруг дивана тонкий полог от подслушки.

Пташка обмякла сразу, без перехода. Не расслабилась — именно выключилась, будто роль, державшая плечи, ушла вслед за рыжими. Даже не стала прятать это от него, просто откинула голову на спинку дивана, кружку опустила на колени. И он видел, как её руки мелко дрожали.

— Неплохой план, — сказал он. — Даже хороший. Вопрос один: стоил ли он того, чтобы городить его на остатках топлива?

— Это не экспромт, — негромко отозвалась она, не открывая глаз. — Замысел с начала цикла. Просто один из путей. Он сейчас выглядит самым толковым, вот и пустила в ход.

— И что, выгорит?

Виолетта помолчала, и он видел, что она думает над ответом всерьёз.

— Молли согласится не сразу, — сказала она. — Ей ещё придётся поверить, что её имя чего-то стоит. Но близнецы талантливы. В других петлях они сами открывали неплохой магазинчик. Посмотрим.

Голос был тихий, но в нём впервые за вечер что-то тлело. Не сила. Интерес.

Любопытная порода. Себе она помогать не умела — для себя не находилось ни слов, ни тепла. А другим подкладывала опору не задумываясь, и всякий раз словно этим жестом добывала опору и себе. Он уже слышал это от неё однажды — что заставляет её вставать. Тогда счёл красивой фразой. Сейчас видел ту же фразу в деле.

Следовало чуть подкорректировать свои планы.

Задумавшаяся пташка зябко повела плечами. Огонь в камине притух, по гостиной потянуло прохладой, и она и впрямь сделалась похожа на сороку, попавшую под дождь, — нахохленная, мокрая изнутри, серая.

Локи призвал из пространственного кармана тёплый чёрно-жёлтый плед, позаимствованный у неё же, и набросил ей на плечи с тем видом, с каким накрывают чем попало вымокшую птицу, чтобы не намочила обивку.

Летта не стала ни благодарить, ни ехидничать. Просто подтянула плед, укуталась плотнее и осталась сидеть рядом, держа кружку.

Она ничего не сказала. От неё ничего и не требовалось.

И в наступившей тишине Локи услышал тихий мерный звук — она перебирала на запястье чётки, бусина за бусиной. И щелчки расходились по умолкшей гостиной неспешно, как капли по стеклу.