Наука как культурно-философский феномен

Многие фанаты науки, ученые и просто обычные люди любят рассматривать науку вне историко-культурологического контекста, а также избегая темы философского базиса науки. Им приятно думать, что наука – это некое универсальное предприятие, которое развивалось с самого возникновения человечества. Именно поэтому речь нередко идет об исламской науке, индийской науке, китайской науке и науке европейской, но при этом подразумевается, что они были частями одного целого – некой единой человеческой предрасположенностью к эмпирико-математическому познанию. Впрочем, это не так.

Что же такое наука? Это явление определенно скользкое и постоянно ускользающее. Дать ей какое-то точное обозначение невозможно ввиду многовековых разноплановых трактовок, а также непостоянству сущностно-методической составляющей. Например, если мы говорим о науке древних греков, то следует понимать, что они использовали совершенно другие подходы, радикально отличающиеся от современных не только по техническому уровню (что очевидно), но и по направленности в целом. То есть некоторым людям, в том числе, исследователям, свойственно называть учеными кого попало. Благодаря моде на антиклерикализм и Просвещение также принято радикально разделять науку и церковь.

Вот и получается, что для многих наука и ученые существуют в вакууме в отрыве от философии и религии. Это некие внезапно возникшие существа, которые ни с кем не связаны, но при этом по какой-то неведомой причине обладают верными методами познания. Я же предлагаю рассматривать науку в её историческом, культурном и философском аспектах. Так как те люди, которых мы называем учеными, имеют определенную историю взглядов и методов, определенную историю становления, вне которой современный научный метод оказывается невозможным и даже нелепым.

Теоретическая математика: Пифагор и Платон

До Пифагора весь мир занимался арифметикой и геометрией исключительно в практических целях. Нужно измерить что-то локтями, чтобы разделить землю? Арифметика. Нужно посчитать монеты? Арифметика. Нужно честно разделить землю? Геометрия. Нужно нумерологически предсказать что-то? Магия. Пифагор породил совершенно иной подход к математике, без которого вся современная математическая наука является совершенно безоружной. Именно он придумал использовать математику саму по себе, развивать её ради самой математики в отрыве от эмпирического опыта, измерений, счетов и магии.

Притом этой чистой математикой люди занимались без какой-то материальной пользы. Польза была преимущественно духовной. А для нас, современных людей, подход Пифагора показался бы метафизической игрой в бисер. Впрочем, сложно себе представить, как бы развивалась современная наука, если бы невозможно было развивать математический аппарат быстрее теоретической и эмпирической научных сфер.

Первое культурно-философское совпадение очевидно: Пифагор, проживающий на территориях современного Запада, заложил основания того математического метода, которым ученые в некоторых вариациях пользуются до сих пор. Не было бы Пифагора и пифагорейцев, скорее всего, такой метод бы не прижился. Его бы сочли пустым абстрактным фантазированием, не имеющим реального применения. Так, к слову, делали представители многих античных философских школ: киники и киренаики. Напомню, что последние были сенсуалистами, то есть чистейшими эмпириками. Из этого я делаю вывод, что Античному эмпиризму была крайне противна идеалистическая математика.

Впрочем, пифагореизм и неопифагореизм никогда не были передовыми греческими учениями, популярными среди больших групп населения. Пифагореизм сошел на нет еще в досократический период, а неопифагореизм просуществовал всего несколько столетий и исчез. О нем даже философы упоминают редко.

Так каким же образом теоретическая идеалистическая математика стала популярным на Западе методом исследования? Ответ также связан с историей преемственности математического метода, а также с культурологией и философией. Дело в том, что эту математику воспринял Платон и его ученики. Напомню, что платонизм был одной из самых развитых и успешных философских школ Античности, а неоплатонизм безоговорочно лидировал в различных регионах Римской Империи. Напомню вам, как минимум, фразу на входе в Академию: «не геометр да не войдет». Также следует вспомнить, что самый великий геометр всех времен, Евклид, являлся платоником. И это уже не учитывая платоновскую теорию стихий и многие другие аспекты. Очевидно, что платоники уважали математический метод, пользовались им и распространяли его.

Впрочем, и пифагореизм, и платонизм – школы чисто идеалистические. Говорить о том, что их представители занимались наукой – довольно странно. Например, платоники отрицали, что с помощью эмпирических методов можно что-то познать. Как следствие, тот синтез математики и эмпиризма, который мы имеем в современной науке, в Античности был невозможен. Античные мыслители были более последовательными в своих идеях, а потому нередко исключали из своих учений противоречащие друг другу методы. Например, математика (абстрактный идеализм) и эмпиризм (исследование физической составляющей наблюдаемого мира) радикально противоречат друг другу. Эмпирик-реалист не мог принять универсалистический характер математики, а платоник-математик не мог смириться с тем, что эмпирические исследования работают с ложным миром, они изучают тени в пещере Платона.

В истории европейской культуры объединение эмпиризма и математики произошло благодаря христианству.

Христианство и университеты

Христианство сделало то, что в рамках Античной философии было невозможно: оно объединило всю познавательную сферу в догматических университетах, где и проводились различные исследования. Средневековые университеты объединяли в себе мыслителей совершенно разного плана: мистиков (Бонавентура), диалектиков, богословов, эмпириков (Р.Гроссетест), математиков (Т. Брадвардин), перипатетиков (Ф. Аквинский) и т.д.. Притом эмпирики не гнушались использовать математические методы (Р.Бэкон), как и математики эмпирические (Т. Брадвардин). Дело в том, что христиане воспринимают мир определенно идеалистически, но для них имеет реальное значение разделение мира на духовный и материальный. Притом последний тоже нередко представляет исследовательский интерес, так как его создал Бог. Получается, есть две книги: книга бытия и книга природы. Таким образом, совмещение эмпиризма и абстрактной математики становится предприятием непротиворечивым внутри христианской веры. Это одно из важнейших культурно-философских достижений христианства, повлиявших на будущую науку.

Также важно понимать, что именно для христианства характерно использование окружающего мира на благо человека. Человек – существо духовное. Он есть венец творения и природы. Из этого следует, что человек может проводить любые опыты над миром, природой, животными, растениями и прочими объектами. Это убеждение впоследствии сильно поможет ученым в развитии. К слову, в индийской культуре образование такого типа науки было бы невозможно. Да, имеются свидетельства об опытах над людьми в период зарождения буддизма, когда представители чарваки, ярые материалисты, убивали преступников, чтобы обнаружить наличие атмана (взвешивали трупы, запирали их в разных помещениях и так далее). Только вот в итоге школа чарвака исчезла и стала каноничным примером глупости и жестокости для всех прочих индийских школ мысли. То есть индийская культура принципиально не могла породить то, что мы называем наукой.

Также не следует забывать, что наука унаследовала от христианства ряд терминов, что мы уже обсуждали в рамках лекций и других статей. Но сейчас давайте сделаем акцент на материальной стороне вопроса, то есть на организации образования. Если в античности философские школы могли похвастаться многообразием форм обучения (Академия, Ликей, Сад Эпикура, Стоя), то христианство универсализировало высшее образование и сделало его независимым от философских школ (потому что не было никаких философских школ, только само христианство).

Все интеллектуалы Европы собирались в этих причудливых заведениях, где мудрые профессоры читали лекции о праве, медицине, теологии и философии. Собственно, так и был заложен фундамент современного академического сообщества, без которого науку тоже крайне трудно представить. Здесь вам и иерархия научных кадров, и лекции (довольная специфическая форма передачи знания) и начетничество в возникающих библиотеках (знание чтецов), и возрастающая культура цитирования (что также свойственно современной науке). Та система, которая возникла в образовании в Средние века, используется до сих пор, пусть и претерпев несколько реформ. Организационное ядро осталось нетронутым.

Мне думается, что без такой системы образования наука, какой мы её знаем, с миллионом формальностей, индексами Хирша, безумной манией цитирования – была бы невозможна.

Как мы видим, христианство культурно очень сильно повлияло на зарождающуюся науку. Можно даже сказать, что влияние христианства было куда более глубоким, чем влияние Античной философии. Дело в том, что большинство представителей классической науки были либо верующими, либо непосредственно богословами, теологами, аббатами. Отрицать влияние христианства на науку – невозможно. Впрочем, есть еще один важный аспект, который наука в итоге унаследовала у авраамических религий.

Авраамический монизм

В целом всем философским школам и религиозным учениям свойственная та или иная степень монизма. Под монизмом я понимаю признание только своих методов, положений и норм, а также желание распространить свое учение. Чем больше амбиции учения, тем выше степень монизма. Например, полное игнорирование других учений и жажда мирового господства свойственна в основном двум авраамическим религиям: христианству и исламу. Оба учения развивались в культурной изоляции от философии и других религиозных учений. В то время как в Индии было множество разнообразных противоборствующих учений, европейцы мучили еретиков и убивали их. Тем же могут похвастаться и мусульмане. Также под лозунгами христианства и ислама велись многие завоевательные войны. Радикальный монизм – атрибут как минимум двух авраамических религий.

Впрочем, наука здесь не отстает. Конечно, своих еретиков наука не убивает, а оставляет без работы. Она совершенно игнорирует не интересующий её философский дискурс, а также философскую или религиозную критику. Еретики науки подвергаются социальным гонениям. Лжеученых называют шарлатанами, даже если те не особо противоречат научной практике. Наука в смягченной форме воспроизводит христианский монизм.

Теперь зададим важный вопрос: свойственно ли ученым и последователям науки стремление к мировому господству? Безусловно, да. Мечта о чисто научном мире без религий и философий нередко всплывает в научпоп литературе и научной фантастике. Публика не то чтобы против. Основной массив ученых и сциентистов вполне согласен с тем, что нужно стереть с лица земли все формы познания и верования, отличные от научных. Этим и занимается образование. И как объяснить распространившиеся по миру чисто научные школы, в которых детей обучают преимущественно догмам науки? Не следствие ли это радикального монизма? Наука и её последователи предпочитают мир без альтернатив, что, вероятно, также соответствует духу христианства. Не следует забывать, что западная наука – прямая наследница христианства.

Использование методов эмпирической и рационалистической философских школ

Движемся дальше по истории философии и западной культуры. В начале Нового времени появились две философские школы, одна из которых называла себя эмпиризм и была основана Ф. Бэконом, а другая называлась рационализмом и её возглавлял Р. Декарт. Начнем с того, что оба находились под влиянием христианской философии, что для Нового времени совсем не странно. Подавляющее большинство философов испытывало это влияние (начиная со Средних веков). Во-вторых, и Картезий (т.е. Декарт) и Бэкон не были представителями чистого рационализма и эмпиризма соответственно. Рационализм Декарта наряду с математикой, рациональными методами и «радикальным сомнением» содержал в себе и значительную долю эмпиризма. Эмпиризм же Бэкона во многом характеризуется разработкой индуктивной логической системы, что в крайней степени рационалистично. Бесспорно одно: и Картезий, и Бэкон – философы, и создали они философские учения.

Также бесспорно то, что эти учения легли в основание становящейся научной системы, многие представители которой, включая Ньютона, считали себя философами (или точнее натурфилософами).

Как было показано, объединение чистого рационализма Платона с чистым эмпиризмом произошло уже в Средние века. Бэкон и Декарт пытались уравновесить систему и найти баланс. В итоге их разработки впитала в себя становящаяся наука. Во-первых, она включила картезианскую математику и метод движения от простого к сложному. У Бэкона были взяты индуктивная логика, а также его эмпирические таблицы и классификации. На самом деле, заимствований было куда больше. Влияние двух этих мыслителей на науку крайне велико, вплоть до того, что Картезия (как и Ньютона) предпочитают называть ученым.

Без формирования философских школ эмпиризма и рационализма наука не смогла бы заполучить ряд важнейших методов, которые характеризуют её в наши дни. Из этого следует, что представить науку без философии Нового времени невозможно. Только вот философия Нового времени – чисто европейский феномен. Притом нельзя сказать, что картезианство с его протяженными и мыслящими вещами было абсолютной истиной или индукция Бэкона оказалась надежнейшим для познания методом. Это чисто культурно-философские явления, которые породили другое культурно-философское явление – науку.

Риторика Просвещения

Наука активно использует риторику Просвещения даже в наши дни, как бы это отстало не выглядело. Риторика Просвещения включает два аспекта (о чем было сказано в предыдущей статье «Догматическое Просвещение»). Первый аспект таков: из всех мнений нужно выбирать то, которое лучше доказано. Второй аспект формулируется так: отказывайся от предрассудков. В общем-то, наука небезосновательно считает свое мнение самым доказанным. Дело в том, что над доказательством научной позиции работают миллионы людей по всему миру. Именно поэтому она просто не может не быть самой обоснованной. С другой стороны, даже если мы должны принимать самое обоснованное мнение, то это не значит, что следует отказываться от менее обоснованного. Такой подход свойственен лишь наивным пропагандистам Просвещения и унаследовавшим такую нелепую риторику последователям науки.

Критическая философия и критическое мышление

Критическая философия во многом прошла через эпоху Просвещения и отразилась в творчестве И. Канта, который и стал самым известным критиком за всю историю человечества. Кант знаменит своими текстами, которые он называл Критиками: «Критика чистого разума», «Критика практического разума» и «Критика способности суждения». Именно он популяризовал в рамках философии и европейского дискурса понятие критики. Впоследствии вся немецкая идеалистическая традиция, с одной стороны, пытается преодолеть критику Канта, а с другой – обосновать свою. Ввиду этого критика становится популярнейшим инструментом философов, что, как и всегда это происходило, отразилось на науке.

В науке критическая философия трансформировалась в критическое мышление. Разница, конечно, существенная. Еще Фихте указывает на различие догматической и критической философии. Вторая в отличие от первой исходит из анализа внутренних структур внутреннего мира человека (то есть разбирает способности человека и на базе этого анализа делает выводы). Такая направленность человеческого разума сама на себя была названа рефлексией.

Проблема заключается в том, что наивные рационалисты и сциентисты позаимствовали лишь поверхностные элементы механизма критики. Научный метод принципиально не подразумевает рефлексии. Научный метод – это четко отлаженный механизм получения знаний по определенному образцу. Для ученого есть алгоритм, есть правила и нет никакой прописанной в качестве обязательной рефлексии. В свободное от науки время он может заниматься рефлексией сколько угодно, только сама наука не подразумевает и не приветствует подобный досуг.

Именно поэтому «критическое мышление» стало пусть и популярным ярлыком, но в сущности оно пустое. Уже сейчас имеется несколько десятков противоречащих друг другу определений того, что такое критическое мышление. Многие из них можно свести к формуле: следуй канонам Просвещения и верь науке. Очень критично! И никакой рефлексии, конечно. Нередко в определениях прописывают анализ, размышление, сомнение в тех или иных позициях. Проблема начинается тогда, когда человек сомневается в науке, естественной установке и прочих случайных культурно-философских оснований рационализма. Очевидно, что «критическое мышление» находится на службе вполне определенной философской идеологии и связано с философской модой на критику.

Воспринятая наукой критика: Пуанкаре, Поппер, Кун.

Конец девятнадцатого века и начало двадцатого ознаменовались разочарованием в ряде научных положений. Для многих ученых стало большим сюрпризом, что наука, на самом деле, не дает ответы на все вопросы, а также может ошибаться даже в своих самых очевиднейших теориях. Так, например, радикально ложной оказалась теория Ньютона, которая исходила из фундаментально неверных предпосылок. Не меньшее потрясение вызвал дарвинизм, породивший ряд течений не только в биологии, но и в общественно-гуманитарных науках. Оказалось, что ученые на протяжении многих веков категорически заблуждались. Это породило множество философских подходов, некоторые из которых были учтены наукой в двадцатом веке.

Первопроходцем в данном направлении стал А. Пуанкаре, величайший математик своего времени, а также знаменитый философов науки. Свою концепцию он назвал конвенционализмом. От слова «конвенция» - договор. По его мнению, все теории и взгляды ученых – это лишь результат их договоров, которые с большим трудом могут претендовать на истину. Главным критерием таких договоров служит логическая непротиворечивость. В общем, наука – это не то, что занимается открытием истины, а то, что учитывает мнения специалистов, которые вполне могут заблуждаться. В наши дни концепция Пуанкаре учитывается только в случае споров ученых (сциентистов) с философами и религиозными деятелями. Современная наука вернулась к той самой наивности, которая царила в XVIII и XIX веках. Ученые снова всемогущи и снова занимаются самым верным, достойным и важным познанием в мире. Но стоит привести аргументированные философские основания для сомнения в науке, то грамотные адепты научного знания сразу же вспоминают про Пуанкаре и говорят о том, что они и так уже сами в науке сомневаются, ибо наука включает в себя сомнение (но о сомнении в науке мы еще поговорим после).

Следующим важным для критики науки персонажем стал К. Р. Поппер, который вслед за Юмом подверг индукцию как логический метод разбору. Юма, конечно, в свое время никто из ученых не послушал. Тем удивительнее, что в XX веке Поппер стал таким знаменитым. Так в чем же заключается проблема индукции? Она всегда носит вероятностный характер. Пример простой: наш опыт говорит, что все лебеди белые, потому что все лебеди, которых мы видели, были белыми. Индуктивный вывод: все лебеди белые. Но потом оказывается, что в другом регионе существуют черные лебеди. И так с любой индуктивной проблемой. То есть все научные выводы в итоге носят вероятностный характер, так как строятся на индукции. Каково решение данной проблемы по Попперу? Метод фальсифицируемости. То есть всякое утверждение теоретического характера должно включать возможность собственно опровержения. Если теория является принципиально неопровержимой (т.е. может найти оправдание в любой ситуации и после любого опыта), то её нельзя называть научной. Научные теории включают такие предсказания и формулировки, которые позволяют их эмпирически опровергнуть.

Наука приняла эту критику и включила метод фальсифицируемости. Только есть три проблемы: гносеологическая, онтологическая и формальная. Гносеологическая заключается в том, что в процессе опровержения теорий можно опровергнуть истинную. Онтологическая заключается в том, что истина (т.е. верная теория) может оказаться принципиально неопровержимой, а потому все разглагольствования Поппера не имеют значения. Формальная причина самая банальная: те научные теории, которые существовали в научном сообществе до принятия принципа фальсифицируемости так и остались нефальсифицированны, а некоторые из них принципиально неопровержимы.

Кун ввел в научный дискурс понятие парадигм, то есть фундаментальных научных установок, которые характерны для тех или иных этапов развития науки. Тем самым он пусть и подверг сомнению абсолютность науки как таковой, но смог довольно мягко объяснить принципы сменяемости научных теорий, что сциентисты могут использовать для обороны своей религии.

Идеи И. Лакатоса и П.К. Фейерабенда оказались слишком критичными для науки. Первый обосновывал теорию исследовательских программ, согласно которой у каждой научной программы есть свое аксиоматическое (догматическое) ядро и пояс защитных ad hoc теорий. Не очень лестно для науки. Еще менее лестно звучали идеи научного анархизма П.К. Фейерабенда, который прямо обвинял академическую науку в радикализме и требовал разнообразить теоретический диапазон. Он полагал, что для любой теории и любой программы могло бы найтись место в науке. Лакатос и Фейрабенд не стали популярны среди ученых и сциентистов, потому что их критика совершенно опрокидывала все то, чем они занимались. Поппер же и Кун обошлись с наукой не просто щадящее, но и вооружили её риторическими аргументами против большинства оппонентов, которые внезапно вздумают обвинить науку в догматизме.

Так давайте же рассмотрим научный скептицизм.

Мода на псевдоскептицизм (К.Саган)

Скептицизм стал популярен в Новое время во многом благодаря Декарту. Конечно, были и предшественники Картезия, которые называли себя скептиками, но их попытки примкнуть к этому философскому течению лично мне кажутся нелепыми. Тот же Монтень – христианский скептик. Оксюморон! Впрочем, я не пытаюсь сказать, что Монтень был глупым человеком. Просто в моем понимании он не был скептиком, как и Рене Декарт. Мыслители прошлого впервые столкнулись с текстами греков, в том числе скептиков, и, конечно же, ничего в них не поняли.

Рассмотрим это на примере Декарта. Напомню, что он занимался откровенно нереалистичными идеалистическими построениями, граничащими со схоластикой. Идеализм Картезия – отдельная тема, как и его догматический рационализм, в котором было слишком много правил. Мы акцентируем внимание исключительно на скептическом аспекте, но колоссальные объемы догматической философии Декарта не учитывать нельзя. Так вот, допустим, существует злокозненный демон, который посылает нам ложные восприятия, ложную математику и ложную веру в Бога. В одном из своих текстов Р. Декарт говорит, что необходимо «радикально» усомниться во всем этом. Философ последовательно допускает, что все может оказаться неверным, кроме Я. Дело в том, что наше сомнение, т.е. мышление, определенно существует. Из этого он сделал вывод, что существует и Я (cogito ergo sum – «мыслю, следовательно, существую»). Конечно, очевидно, что он сделал неправомерный переход от одного к другому. Если сомнение есть, то это еще не значит, что существует некое Я. Картезий не решился пойти дальше в своем сомнении, а потому его статус скептика уже на этом этапе не выдерживает критики. Тем более, речь идет о «радикальном» сомнении. Чего же в нем радикально? Ничего. И это станет понятно после дальнейшего ознакомления с текстом. Декарт последовательно снимает сомнение с существования Бога, истинности математики и так далее. К чему привело его «радикальное сомнение»? Ни к чему.

Для чего мы рассмотрели радикальное сомнение Декарта? Дело в том, что в рамках рационализма скептицизм понимается как раз через призму Картезия. Через него формируется неправильное восприятие скептической традиции, которое заложено и в научную культуру познания. Об античном скептицизме я писал и рассуждал довольно долго. Если вам нужны еще материалы по этому поводу, то обращайтесь к видео и другим статьям.

Теперь же мы рассмотрим, чем скептицизм стал для науки. С недавнего времени ученые и их последователи называют себя скептиками. Для них это модный рационалистический ярлык, который можно нацепить на себя и избежать обвинений в догматизме. Одним из ярчайших представителей научного скептицизма был К. Саган. Он-то его и популяризовал. В чем суть данной концепции? Нужно подвергать сомнению все утверждения, которые не могут быть подвергнуты эмпирическому доказательству. Удивительно! Тогда христианский скептицизм – это философское учение, согласно которому нужно подвергать сомнению все утверждения, которые не могут быть подвергнуты богословскому доказательству. То есть научный скептицизм – это сомнение на службе радикального эмпирического догматизма, который проповедует себя как единственно верную и несомненную идеологию. По тому же принципу можно создать исламский скептицизм, скептицизм ИГИЛ, скептицизм сатанистов – это абсолютно такие же оксюмороны скептицизму, как и скептицизм научный.

Да и проблема заключается в том, что ученые принципиально не нуждаются ни в каком скептицизме. В научном методе ему нет места. Ученые методически исследуют определенные вопросы по одним и тем же алгоритмам действия, где узаконена не только логика, но и даже структура текста. Они существуют в настолько догматической системе, что даже не могут помыслить немного не туда, немного в сторону. Ни один догматик за всю историю человечества не был так ограничен в проявлении самого себя и своего ума, как современный ученый. Современный ученый – инструмент научного метода. Звание «скептика» для него равносильно золотому ошейнику на собаке. Его ни к чему не применить и никак не использовать в рамках науки.

По сути, это чисто культурное явление, которое выродилось из неправильного понимания скептицизма в начале Нового времени. Оно закрепилось в науке как пустая и бесполезная мода, неприменимая ни к чему. Ученое «я скептик» - совершенно ничего не стоит и ничего не значит. Но сам факт, что наука так легко хватается за льстящие ей рационалистические догмы говорит о том, что существует она не столько в качестве совершенно автономной и уникальной системы, подобия которой в мире никогда не было, сколько имеет прочную зависимость от культуры и философии своего времени и региона.

Современная наука

Современная наука ослеплена успехами двадцатого века. Она наивно верит в свои открытия, а также думает, что именно она и только она является причиной для этих открытий. Современная наука перестала отличать себя от практики, что во многом связано с тем, что в наши дни процветают технические «науки», которые, как по мне, науками не являются (из-за метода).

Современная наука без особых проблем пользуется риторическими уловками, защищает себя самыми подлыми и мошенническими способами, так как в наши дни среди прочих мировоззрений она лидирует. Наука пишет словари. Наука навязывает логику. Наука преподает свои догмы в школах.

Современная наука унаследовала христианские университеты и сейчас продолжает развивать их в догматическом русле, распространяя свое учение по школам, академиям, колледжам и т.д.. Наука не желает альтернативного знания. Само понятие «альтернативного» вызывает у сторонников сциентизма смех, свойственный инквизиторам при виде еретика.

Современная наука не только высмеивает, но и вполне влияет на карьеру человека в этом мире, так как большинство работ тесно связаны с теми или иными научными специальностями. Иногда это правильно, а иногда – нелепо.

Весь современный мир сведен к одной догматической философской системе, которая контролирует многочисленные аспекты жизни и не признает другие системы, так как они «не так хорошо обоснованы». Это мир одной догмы. Мир одной религии. Притом, самой универсальной и самой большой за всю историю человечества. Притом, эта религия выучилась не называть себя религией, а свою веру – верой. Теперь вера – это знание. Все перемешалось. Теперь догма – это скептицизм. Теперь отсутствие альтернатив и признание величия науки – это критическое мышление.

В науке слишком много шатких аспектов. В частности, её культурно-философский характер.

ВЫВОД

Рассматривать науку в отрыве от истории её формирования, от культурного и философского контекста этой самой истории – это типичнейшее идолопоклонничество, свойственное религиозным людям. Именно последователи религий любят изображать возникновение своего учения с помощью мистификаций, исключений, вмешательств высших сил (бога, вселенной, природы). Именно последователи религий предпочитают видеть в своем учении нечто избранное, особенное, выделяющееся.

Мы же достаточно достоверно установили, что наука тесно зависит от истории, культуры и философии. Какие контраргументы могут быть у сциентистов? Самый главный: наука взяла всё самое лучшее из религии и философии. Смешно. Дело в том, что наука в процессе своего формирования не могла взять все самое лучшее из религии и философии, так как имела доступ только к европейской религии и европейской философии. Нужно быть тем еще нацистом, чтобы признать, что всё самое лучшее было только в западной философии и религии.

У науки есть определенный культурологический и философский контекст. Как вы могли вместе со мной проследить, наука закономерно развивалась в рамках именно европейской философии. Все фундаментальные аспекты современной науки принадлежат исключительно западному региону. Отсюда и получается, что наука – это не всемирный проект универсального исследования, а лишь европейская философская школа, которая использует в качестве основных методов и принципов элементы учений западной философии и религии. Притом качество этих элементов, их совершенство и бесспорность слишком легко подвергнуть сомнению.