# 224. Что такое посттравматический рост, как возникает пробуждающий нас опыт и каким пяти памятованиям учил Будда?

Люди привыкли гнать от себя мрачные мысли о непостоянстве жизни. Мы боимся, что, если мы всерьез задумаемся о старости, болезни, смерти и утрате, это чрезвычайно опечалит нас и лишит тех радостей, которые у нас есть сейчас. Если мы осознаем хрупкость всего вокруг, если мы научимся видеть каждую чашку как уже разбитую, не ввергнет ли это нас в депрессию? Не опустятся ли у нас руки? Сохранится ли у нас воля действовать, вовлеченность в жизнь, ощущение смысла? Не станем ли мы безответственными, равнодушными и ленивыми в мире, где все неизбежно разрушается и уносится потоком времени, а обстоятельства вне нашего полного контроля?

Эти опасения естественны и понятны, но великий парадокс жизни состоит в том, что понимание и принятие непостоянства производит в нас диаметрально противоположный эффект: открывает нас для радости, свободы, любви и вовлеченности в жизнь. Мы начинаем по-настоящему замечать свою жизнь и проживать ее только тогда, когда отчетливо слышим, как тикает таймер обратного отсчета. Мы понимаем, что у нас больше нет времени на бездействие, безответственность, страхи, обиды, злость и страдание.

Одним из первых западных психологов это описал экзистенциальный психотерапевт Ирвин Ялом. На протяжении десятилетий он работал с людьми, которые пережили лобовое столкновение с непостоянством: они внезапно получили тяжелый диагноз, поделивший их жизнь на «до» и «после», перенесли утрату близкого человека или лишь чудом выжили после автокатастрофы. Пока непостоянство не показало им себя в столь явной и драматической форме, эти люди словно бы жили в иллюзии психологического бессмертия и контроля. Хотя они знали, что все течет и меняется, что люди смертны, это было отвлеченное и теоретическое знание. Теперь они увидели это воочию.

Ирвин Ялом назвал такое лобовое столкновение человека с осознанием конечности собственного бытия «пробуждающим опытом». Те люди, которые, получив этот опыт, упрямо отказывались пробудиться и избегали осмыслить его вдоль и поперек, скатывались в депрессию, горечь, цинизм и тревожные расстройства. Их жизнь резко ухудшалась, и часто бесповоротно. Те же, кто открывались пробуждающему опыту и осмысляли его подлинное значение, демонстрировали признаки интенсивного посттравматического роста. Контакт со смертью сделал их мужественнее, а не пугливее; сильнее, а не слабее. Их жизнь в целом становилась лучше, чем была до травмы, или по меньшей мере намного глубже, подлиннее, ярче, интенсивнее, осмысленнее.

Пробудившись к истине непостоянства, они переставали откладывать жизнь на потом, восстанавливали важные для них отношения, которые годами были заброшены, и начинали жить в соответствии со своими подлинными ценностями и желаниями. «Хотя физическая болезнь разрушает тело, — писал Ялом про один из таких случаев, — осознание смерти может спасти человеку жизнь». Нередко такие пациенты сожалели лишь о том, что им потребовался смертельный диагноз, чтобы по-настоящему начать жить.

Когда человек сталкивается лицом к лицу со своей уязвимостью, психика сбрасывает все наносное и фальшивое. Почему? Дело в том, что мы обрастаем всем этим ради получения мелких выгод или в качестве защитного механизма, который, как мы надеемся, убережет нас от мелких опасностей жизни. Мы идем на поводу у своих страхов и желаньиц, приспосабливаясь и переиначивая себя. Все эти защитные механизмы показывают свою абсолютную ничтожность перед лицом великого хищника — смерти. Они не могут защитить от нее и рассыпаются в труху. Мелкие выгоды также обнаруживают свою полнейшую несостоятельность, и интерес к ним угасает.

Человек больше не хочет тратить оставшиеся крупицы времени на разрушающие отношения, пустые разговоры, подчинение своим страхам или соответствие чужим ожиданиям. Появляется мужество идти наперекор собственным ограничениям, а чувства обостряются; мир вокруг словно обретает цвет и резкость. Прогулка по парку, чашка чая, взгляд любимого человека, обычные предметы быта и явления природы — все то, что раньше воспринималось как фоновый шум, — становится значимым, ярким и несущим радость. Смерть помещает жизнь в намного более обширный и панорамный контекст, и внутри него гордыня и старые обиды кажутся ничтожными. Люди находят в себе силы дарить прощение и просить его и восстанавливать заброшенные годами связи.

Теория управления страхом смерти

В 1980-х годах социальные психологи Шелдон Соломон, Джефф Гринберг и Том Пышчински разработали теорию управления страхом смерти, которая подтвердила частные наблюдения Ялома экспериментальным образом.

Серия из нескольких десятков экспериментов продемонстрировала, что наш мозг обрабатывает знание о смерти и непостоянстве двумя разными путями. Когда людям напоминают о смерти мимоходом — например, когда они проходят мимо кладбища или заполняют анкету, содержащую скрытый намек на смертность, — они, как правило, становятся более агрессивными, конформными, догматичными и ориентированными на краткосрочное потребление. Психика, получив тревожный сигнал, уходит в избегание и активирует свои старые защитные механизмы. Однако в случае глубокого и подлинного осознания смертности люди склонны двигаться в прямо противоположном направлении: к обнаружению и реализации своих истинных ценностей, щедрости, более глубоким отношениям с другими и более глубокому чувству жизни.

В 2004 году психолог Филипп Коццолино и его коллеги решили на практике проверить, как разные формы напоминания о смерти влияют на человеческое поведение [1]. Участников разделили на три группы, каждую из которых погружали в разное ментальное состояние.

Группе «поверхностного напоминания» задавали классические абстрактные вопросы о смерти. Например: «Что, по вашему мнению, происходит после смерти?» или «Опишите эмоции, которые вызывает у вас мысль о собственной кончине». Это активировало тревогу и защитные механизмы.

Группе «глубокой рефлексии» предложили сценарий, требующий активного воображения и личного сопереживания. Им нужно было представить во всех подробностях, что они оказались заперты в горящем многоэтажном доме. Их просили мысленно пережить свои последние минуты, представить панику, дым, а также то, как их близкие узнают об этой трагедии и что они будут чувствовать. Это включало глубокое, экзистенциальное осознание конечности жизни. Наконец, люди в контрольной группе размышляли на нейтральные темы (например, о визите к стоматологу).

Перед началом эксперимента ученые также измерили уровень «внешней ценностной ориентации» участников. Проще говоря, они выделили группу людей, для которых в обычной жизни статус, деньги и чужое одобрение были превыше всего. Именно на них эффекты проявились особенно ярко.

После подготовки участникам предложили сыграть в экономическую игру. Им сказали, что они делят общий денежный фонд с тремя другими невидимыми для них участниками. Каждый мог в несколько раундов забирать из общего котла столько денег, сколько хотел. Но было одно правило: если общая сумма запросов превысит лимит фонда, игра закроется, и никто не получит ничего. То есть, чтобы выиграть реальные деньги, нужно было уметь сдерживать свою жадность и кооперироваться.

Поведение участников из первой и второй групп разительно отличалось. Участники из группы «поверхностного напоминания» продемонстрировали пик эгоизма и жадности. Особо меркантильные в обычной жизни люди начинали грести деньги «под себя», забирая из фонда максимум. Скрытая фоновая тревога заставила их психику защищаться проверенным способом: «Мир опасен, я скоро умру, значит, мне нужно как можно больше ресурсов прямо сейчас, чтобы чувствовать себя в безопасности». В итоге они часто разрушали фонд, оставляя всю группу ни с чем.

Участники из группы «глубокой рефлексии» повели себя совсем иначе. Даже те, кто изначально отличались повышенной любовью к деньгам, резко снизили свои аппетиты, забирая скромный минимум. Они сознательно оставляли ресурсы другим, демонстрируя альтруизм и заботу об общем благе. Пережив мысленную гибель в огне, их психика совершила ценностный сдвиг: «Если все может закончиться в любой момент, то бумага в моем кошельке имеет не так много значения. Намного важнее то, каким человеком я остаюсь прямо сейчас».

Этот эксперимент представляет собой одно из множества доказательств того, что Ялом наблюдал из кресла психотерапевта: наш ум обрабатывает непостоянство и смерть двумя различными путями. Поверхностное столкновение со смертью и старание ее избежать включают режим избегания реальности, что делает нас тревожными, несчастными, поспешными, жадными и конформными. Но если мы находим в себе мужество не просто испугаться и отвернуться, а прожить и осмыслить истину собственной конечности, сделав из нее все выводы, мы отталкиваемся от этого страха и оказываемся намного ближе к счастью, свободе и гармонии с миром вокруг.

Поверхностное знание непостоянства пугает; глубокое знание о нем освобождает.

Пять памятований

Это стало одним из самых избитых клише — утверждать, что Будда, мол, еще в те стародавние времена прекрасно понимал те ключевые истины, к которым современная наука только начинает приходить. Но, как бы мы ни устали от этого клише, оно безукоризненно правдиво: Будда таки понимал.

Как гласит легенда, будучи юным принцем, он прошел через несколько крайне интенсивных пробуждающих переживаний. В возрасте 29 лет он впервые покинул пределы богатого родительского дворца и увидел там старость, болезнь, смерть и утрату. Он понял, что это всеобщий удел. Он сам, как и его близкие, подвержен старости, болезни, смерти и утрате. Для него, неподготовленного и крайне наивного, столкновение с непостоянством стало истинной травмой — но именно она запустила процесс духовного поиска, который в итоге привел его к свободе.

Пройдя по этому пути, Будда рекомендовал нам не ждать, пока жизнь сама обеспечит нам пробуждающий опыт в виде той или иной катастрофы, а взять пробуждение в свои руки. В целях микротравмирования эго Будда прописал нам практику пяти памятований — пять истин непостоянства, о которых каждый человек, независимо от пола, возраста и рода занятий, должен вспоминать ежедневно:

«Я подвержен старению; я не избавлен от старения.

Я подвержен болезни; я не избавлен от болезни.

Я подвержен смерти; я не избавлен от смерти.

Я буду разделен и разлучен со всем, что я люблю и чем дорожу.

Я — владелец своих поступков (kamma) и наследник своих поступков. Поступки — мое происхождение, моя родня, мое прибежище. Я буду наследником любых поступков, которые я совершу, хороших или плохих» [2].

Мы должны травмировать свое эго, травмировать свои заблуждения и ложные ожидания, поскольку посттравматический рост освободит нас для жизни. Если мы не захотим взять эту ответственность на себя и доверим встречу с непостоянством воле случая, эта встреча пройдет для нас намного неприятнее. Пробуждающие переживания наподобие тех, которые описал Ирвин Ялом, могут оказаться для нас неподъемными.

Но мы все еще не верим, что овчинка стоит выделки. Напоминать себе о смерти ради собственной жизни? Напоминать о смерти ради счастья? Звучит абсурдно! Как это вообще возможно, что, поняв хрупкость всего, мы не забросим свои ценности и цели? Чтобы получить настоящий ответ на этот вопрос, придется совершить прыжок веры и попробовать.

Однако даже в повседневности понимание нами хрупкости предметов или хрупкости чужой жизни приводит не к тому, что мы непременно начинаем относиться к ним пренебрежительно, а к тому, что мы ценим их еще больше, заботимся о них и благодарны жизни за то, что они пока еще целы. Логика перехода от хрупкости к заботе о том, что хрупко, более естественна для нас, чем переход от хрупкости к безответственности и обесцениванию.

Понимая, что все непостоянно и конечно, что всякая чашка уже заранее разбита, я люблю ее еще больше, еще нежнее, еще глубже, но в то же время именно благодаря пониманию ее хрупкости я отношусь к ней свободнее. Я заранее отпускаю и ее, и себя. Я могу дойти даже до еще более невероятного прозрения и приветствовать тот факт, что всякая чашка когда-нибудь должна разбиться, ибо только так она переродится во что-то новое, ибо только так игра жизни будет продолжена, ибо вечность и постоянство были бы немыслимы и невыносимы.

Это не какой-то полет философской фантазии или недостижимый для нас идеал отношения к жизни. Самые обычные люди, далекие от абстрактных умствований, относятся к непостоянным и хрупким явлениям жизни с заботой, ответственностью и вовлеченностью.

Допустим, мы заболели смертельной болезнью и нам остался всего лишь год жизни. По счастливому стечению обстоятельств, наш диагноз позволяет нам провести этот год в очень хорошем состоянии здоровья, так что чаша нашего тела хоть и обречена разбиться на осколки в скором времени, но сейчас она сверкает, как и раньше.

Узнав о своем диагнозе, мы можем сделать вывод, что на оставшийся нам недолгий срок следует махнуть рукой и провести это время в унынии, сожалении, бездеятельности и озлоблении. Какой смысл чем-то заниматься, если скоро мы все равно умрем? Какой смысл радоваться, если скоро все закончится? Зачем вообще вставать с кровати, если скоро мы уже не сможем с нее подняться? В этом выводе есть определенная логика, иначе люди бы не делали его, но эта логика настолько шаткая, порочная и противоречивая, что внимательное прочтение этого вывода уже позволяет увидеть сокрытое в нем опровержение.

С другой стороны, когда нам отмерен год жизни, мы можем сделать вывод совсем иного рода и наполниться решимостью провести этот год с такой свободой, вовлеченностью и глубиной, как никогда раньше. Не вопреки хрупкости и краткости нашей жизни, а именно благодаря им. Самые обычные люди, оказывающиеся в схожих ситуациях, делают этот вывод очень и очень часто, и стоящая за ним логика безмерно крепче, чем логика первого вывода, но самое главное не в сухой логике, а в качестве жизни тех, кто этот вывод делает. Человек, который решает идти вторым путем, проведет все то время, что ему осталось, каким бы коротким или долгим оно ни было, очень хорошо — с радостью и пользой для себя и других, — а тот, кто сделал первый вывод, проведет его в страдании и принесет много несчастья окружающим.

Когда мы знаем, что вскоре нам предстоит разлука с близким и любимым человеком, делает ли это нас равнодушными к нему? Напротив! Когда мы знаем, что у нас в руках драгоценная чаша, которая непременно когда-нибудь разобьется, мы очень вовлечены во взаимодействие с ней. Мы ценим ее, восхищаемся, любуемся ей. В каком случае мы были бы безответственны, равнодушны, неблагодарны и циничны? Если бы чаша была постоянна, неуязвима, неразрушима.

Хрупкость рождает ответственность и вовлеченность. Непонимание хрупкости порождает безответственность и равнодушие.

Мир не только непостоянный, но еще и неопределенный. Да, всякая чаша будет разбита, но она может просуществовать и год, и десять лет, и пятьдесят, и даже больше. И, пока она есть, мы заботимся о ней, потому что это лучший способ провести всякий день, месяц и год своей жизни.

Обратите внимание на последнее из пяти памятований Будды: «Я — владелец своих поступков и наследник своих поступков». Пятое памятование является ответом на вопрос, что нам делать в свете первых четырех. Да, это тело постареет, заболеет и умрет. Да, все дорогое когда-нибудь изменится, исчезнет и примет иную форму. Но в нашей власти выбирать то, как мы отвечаем на всякую возникающую ситуацию, и этой власти достаточно. Нашу жизнь определяют наши поступки и то, как именно мы пребываем в ее процессе от мгновения к мгновению.

Всякий результат мимолетен и находится либо в будущем, в еще-не-достигнутом, либо в прошлом, в уже-достигнутом. Процесс, с другой стороны, и составляет всю нашу жизнь: минута за минутой, день за днем и год за годом мы пребываем в череде непостоянных мгновений. Осознание хрупкости, непостоянства и неопределенности любых результатов переносит фокус нашего внимания с цепляния за специфические результаты на сам способ нашего присутствия в процессе жизни. Мы иначе расставляем приоритеты.

Повар проводит часы за приготовлением блюда, которое будет съедено за минуты; садовник месяцами ухаживает за цветами, которые увянут через неделю; музыкант годами практикует ради концерта, который закончится за один вечер. Если они не научатся находить радость, смысл и полноту в самом процессе — в нарезке овощей, в прополке сорняков, в гаммах и арпеджио — они обрекут себя на вечную погоню за морковкой, которая всегда на шаг впереди.

Принятие непостоянства освобождает нас для счастья именно потому, что дарует разрешение наслаждаться дорогой, а не только пунктами назначения. И, когда мы перестаем откладывать жизнь на «после достижения цели», мы обнаруживаем, что парадоксальным образом и цели достигаются легче — потому что мы больше не зажаты тисками тревоги о результате, мы учимся полнее проявлять свои способности здесь и сейчас и отдаемся делу полностью.

От целей к ценностям

Цели представляют собой конкретные результаты, к которым мы стремимся, и они всегда либо в будущем, либо в прошлом. Когда наша жизнь слишком сосредоточена на целях, настоящий момент кажется нам бедным и неполноценным. В нем всегда либо еще нет желаемой цели, либо уже нет. Мы в негодовании отталкиваемся от настоящего в сторону будущего, где наша цель наконец-то будет достигнута, но, как только мы попадаем туда, мы начинаем вновь отталкивать свое настоящее ради новой будущей цели. Такое отталкивание от настоящего и есть дефиниция страдания.

Другая проблема с ориентацией на цели состоит в том, что цели существуют в непостоянном и взаимозависимом мире. Это делает их чрезвычайно хрупкими, неопределенными и неподконтрольными. Нам далеко не всегда удается достичь их, и не всегда так, как мы хотим, и не всегда в то время, когда мы хотим. Что уж и говорить о том, что наши ощущения по достижении этих целей тоже совсем не те, что мы себе рисовали в воображении.

Ценности, с другой стороны, представляют собой не результаты, которыми можно обладать, а качества бытия и виды деятельности, которые мы считаем наиболее важными. По большому счету они всегда существуют в настоящем. К примеру, получение высшего образования и диплома с отличием — это цели, и они либо в прошлом, либо в будущем, а вот познание себя и мира или помощь другим живым существам — ценности. Они есть здесь и сейчас, ближе, чем кончик нашего носа.

Купить автомобиль — это цель, а создавать красоту и окружать ей себя — это ценность. Просидеть в медитации 6 часов и достичь полного покоя ума — это цель, а вот быть осознанным, спокойным, усердным, любящим, ответственным, внимательным и так далее — это ценности.

Ценность может так или иначе реализовываться здесь и сейчас и, в отличие от цели, она не может быть достигнута полностью, так как является неисчерпаемым процессом, который нуждается в бесконечном поддержании и совершенствовании. По этой причине смысл жизни складывается из ценностей, и только на основе ценностей затем происходит здоровое целеполагание.

Когда мы забываем про ценности и фиксируемся на целях, мы утрачиваем и счастье, и умственное здоровье, и ясность понимания, и ощущение смысла. Мы ставим перед собой цель получить диплом, заработать много денег, написать книгу, но для чего нам это? Основаны ли эти мимолетные цели на неисчерпаемых ценностях, и какие именно ценности нами движут? Если у нас нет этого понимания, если мы начинаем сразу с целей, забыв про ценности, то нас ждет много проблем. Вот почему депрессивные состояния после достижения больших целей — это столь распространенное явление.

Когда цели (результаты) не основываются на ценностях (процессах) как более важном аспекте нашей жизни, мы превращаемся в очень невротичных людей, которые не могут быть здесь и сейчас и им нужно постоянно притягивать реальность к ригидным ожиданиям касательно того, какой она должна быть. Разумеется, у нас это не получается, ибо реальность вовсе не собирается даже замечать этих ожиданий, не говоря уже о приспособлении под них. Мы часто оказываемся в ситуации, когда цель достигнута, но мы разочарованы и опустошены. У нас больше нет целей, и ничто больше не пленяет нас так, как раньше. Тогда мы пытаемся найти для себя новую цель, но они больше не наполняют нас и не зовут к себе. Это крайне угнетающее ощущение.

В отличие от целей, ценности практически неуязвимы в силу своей прекрасной неисчерпаемости, а их способность наделять нас энергией и смыслом безгранично превосходит способность целей.

Сила пяти памятований Будды состоит в том, что они обращают нас от целей к их подлинному истоку — ценностям. Если все непостоянно, наша одержимость тем, чтобы все было таким, а не другим, бессмысленна и порочна. Мы должны заняться процессом, научиться быть во всяком настоящем в соответствии со своими ценностями: творить, познавать, любить, помогать, быть щедрыми, мужественными и так далее.

Только понимая, что старение неотвратимо, я начинаю по-настоящему ценить свою молодость и свое время. Я вижу безотлагательность практики и наслаждаюсь этой практикой. Когда же я достигаю зрелости и старости, я не пытаюсь оттолкнуть их и воспринять как «испорченную молодость». Я был к ним готов, и я знаю, как их использовать. Понимая, что болезни неотвратимы, я ценю свое здоровье, забочусь о нем и наслаждаюсь этой заботой.

Человек, который научился наслаждаться лепкой чашки и построил свою жизнь на ценностях, а не целях, не потеряет своей радости, когда чашка однажды разобьется. Его счастье не хранилось в чашке; оно проживалось в процессе ее создания и в каждом дне ее использования: в ощущении глины под пальцами, вращении гончарного круга и медленном рождении ее формы. Принятие непостоянства не отнимает у нас счастья и жизненных результатов, а возвращает нас к единственному месту, где оно по-настоящему доступно, — к настоящему моменту, к тому, что мы делаем и чем являемся прямо сейчас.

Разумеется, после столкновения с непостоянством, особенно когда мы избегаем его осмысления, можно сделать и совсем иной вывод: раз мы все состаримся, заболеем и умрем, раз все когда-нибудь исчезнет и разрушится, раз мы не можем контролировать ход событий, значит, все бессмысленно, жить не стоит и нужно просто предаваться злости, унынию, безделью и жалобам до самой смерти. Все мы в своих сомнениях и поисках приходили к этому выводу. Он посещает людей в их самые мрачные часы, и уже этого факта должно быть достаточно, чтобы отнестись к нему скептически. К сожалению, немало тех, кто остается жить в этом выводе надолго и делает из него свое кредо, однако я бы крайне не рекомендовал этот путь, ибо он ложен и теоретически, и практически, и превращает любую жизнь в ад здесь и сейчас.

Освободитесь от цепляния за непостоянное, и вы станете вовлеченнее и ответственнее. Сосредоточьтесь на качестве вашего присутствия и на процессе, хотя бы немного отпустив всякие результаты, и вы станете результативнее. Отпустите, и вы научитесь удерживать с невероятной силой и мудростью.

Как это возможно? Нужно понимать, что цепляние не равно удержанию. Цепляние — это лишь особый тип удержания, когда мы удерживаем упрямо, невежественно, одержимо. Мы сжимаем свою чашку до белизны в костях, и она трескается в наших руках. Мы как сумасшедшие всюду носим ее с собой, даже когда она не нужна нам, даже когда она нам мешает. Мы рвем на себе волосы и стенаем, когда чашка в силу своей природы все-таки разбивается, а затем месяцы и годы прокручиваем произошедшее. При цеплянии мы удерживаем что-то себе во вред, дольше и сильнее, чем это нужно делать, как это происходит при зависимостях, навязчивом страхе и тревожности, вообще почти при всех психических расстройствах.

При цеплянии мы срастаемся с тянущей нас внутренней силой, подчиняемся ей и приклеиваемся к объекту. Цепляемся даже не мы, это происходит само, автоматически, благодаря нашему отождествлению с реакцией и подчинению ей.

Мы можем удерживать железной хваткой, но при этом быть свободными от цепляния. Это значит, что мы берем чашку и крепко держим ее, когда ее нужно крепко держать, а затем столь же уверенным движением ставим ее на место. Когда же наша чашка разбилась, мы со всем уважением, благодарностью и любовью делаем все то, что необходимо, чтим ее возвращение в поток жизни и грядущее перерождение, а затем продолжаем заботу о всех тех чашках, что еще целы.

Понимание непостоянства формы и смертности формы должно быть уравновешено пониманием бессмертия содержания. Чашка уже разбита, но глина, из которой она состоит, перерождается вновь и вновь. Наше эго уже разбито, наше тело уже разбито, но большой ум видит их сущностную неуязвимость даже внутри их непостоянства.

Как запустить посттравматический рост

Добровольная встреча с непостоянством несет определенные риски…

Смотреть полную версию статьи и подкаста

© Олег Цендровский

Что такое «Письма» и как с ними работать?

Заказать новую книгу автора (2025 г.)

Оповещения о новых выпусках

Telegram // YouTube и другие площадки