Говард Рахлин: Боль как поведение (ответ на критику)

Интроспекция

Джордж Эйнсли в ответ на поведенческую теорию боли (боль не существует отдельно от наблюдаемого поведения, достаточно долгие наблюдения за активностью организма отличат симуляцию и настоящую боль) возражает, что если интроспективно кажется, что боль существует отдельно от поведения, то следует прислушаться к этим данным, ведь интроспекция дает недоступную от третьего лица информацию.

Критерии для оценки любых научных теорий:

• последовательность;
• простота;
• экспериментальный успех;
• применение на практике.

В психологии, равно как и в физике, невозможно провести эту оценку интуитивно или интроспективно. Если психологическая теория, которая лучше всего соответствуем этим стандартам, противоречит интуиции и интроспекции — значит они иллюзорны.

Иллюзия луны — это иллюзия из-за противоречия с физической теорией. Можно представить, как теория физики описывает уменьшение Луны при движении от горизонта к зениту и становится общепринятой — тогда иллюзия Луны будет не иллюзией, а истинным восприятием. Однако, это маловероятный сценарий.

Для принятия или отвержения физической теории важно не восприятие предмета, а вышеупомянутые стандарты. Как утверждали Скиннер (1953), Кантор (1963) и другие бихевиористы, психологические теории следует оценивать по тем же стандартам, что и любые другие научные теории.

Уотсон и другие бихевиористы никогда не отвергали интроспекцию как объект изучения: интроспекция — это поведение, как и любое другое. Интроспекцию отвергли как особый вид поведения взамен научному изучению. Когда речь заходит о ментальных состояниях, интроспекция всегда соблазняет принять ее, вместо лучшей доступной теории. Возвести здравый смысл до научной истины — это сиюминутное подкрепление. Эйнсли считает, что эти сиюминутные события индуцируют веру в интроспекцию как истину. Преимущества позволяют видеть в интроспекции истину. Но долгосрочная корреляция с наказанием крайне серьезная — жертвование последовательностью, простотой, экспериментальным успехом и практической эффективностью, то есть все критерии научной теории в обмен на здравый смысл.

Построение теорий — тоже поведение. Поведение людей, так же как поведение голубей в экспериментах Эйнсли по самоконтролю (1975), контролируется долгосрочной и краткосрочной корреляциями. Интроспекция — это не импульисвное поведение, импульсивное поведение — предпочтение интроспекции научному мышлению.

Если принять перспективу на боль, как на растянутый во времени паттерн наблюдаемой активности, тогда появляется шанс ошибиться: дискретное действие может не быть болевым поведением, даже если оно таким кажется, и наоборот. Это зависит от развития паттерна на протяжение времени. Последовательность нот может казаться частью одной мелодии, но при длительном прослушивании окажется, что мелодия другая, хотя последовательности совпали на коротких отрезках. Самое сложное — принять, что это относится к нашим суждениям о собственном поведении в той же степени, что и к нашим суждениям о поведении окружающих.

Интроспекция — это искушение, которому психологи должны сопротивляться так же, как пилоты сопротивляются летать по интуиции, вместо показателей приборов. Долгосрочное последствие недоверия к боли как чистому ощущению без привзяки к наблюдаемому поведению — перспектива эффективного контроля хронической боли.

Теория и практика

Кларк, Шейвер и Геррман акцентируют внимание на том аспекте, что в качестве демонстрации жизнеспособности поведенческой концептуализации приводится техника Фордайса, которая работает «не хуже когнитивных». Авторы считают, что этого недостаточно для принятия поведенческой модели.

Психология, по сравнению с некоторыми другими науками, еще не готова напрямую применять теорию к повседневной жизни. Лучшее, что можно делать сейчас — параллельно развивать теорию и практику. Психологическая теория без труда объясняет задним числом, почему одни техники работают, а другие — нет. Все теории работают, как расплывчато направляющие практику эвристики, но ни одна из них недостаточно точна, чтобы предсказать заранее, что будет работать, а что — нет.

Сейчас психологическая теория получает больше пользы от изучения практики, чем практика от изучения теории. И лишь до недавнего времени физика была немногим лучше — развитие паровых двигателей принесло больше пользы физической теории, чем наоборот.

Вот почему статья про боль акцентирует клиническую технику изучения боли. Как отмечали ряд комментаторов, в контексте текущей интуиции, радикальный бихевиоризм определяет боль контринтуитивно. Полноценных доказательств нет, как и нет необходимости принимать поведенческую теорию и отказываться от всех остальных. Смысл этого текста в демонстрации, что поведенческая теория боли не менее жизнеспособная, чем любая другая, какой бы контринтуитивной она ни была, поэтому «не хуже, чем когнитивные техники» — это очень важный результат в поддержку поведенческой модели. Принципы, что полезны в объяснении еще множества проблем, объясняют боль не хуже разношерстных когнитивных теорий.

Разговор о боли

Генест, ссылаясь на исследования о возможности говорить о ненаблюдаемых от третьего лица событиях (например, уровне опьянения или близорукости [оба контрпримеры спорны и объяснимы как отчеты о растянутых во времени активностях — прим. ред.]), парирует, что разговор о боли — это не обращение к слушателям, а отчет о субъективном переживании.

Откуда возникают слова, которые люди используют для описания боли, и почему они используют именно эти слова? Поведенческая теория предполагает, в отличие от классической психофизики, что эти слова не описывают внутренние состояния, а индуцируют определенное поведение слушателей в силу истории социального подкрепления.

Например, люди с мигренью формально описывают внутренние состояния, но если наблюдать, что происходит после разговора на растянутых временных промежутках, становится заметна функция этих описаний. Рахлин и Джамнер попросили группу людей без мигрени заполнить анкету боли Макгилла, притворившись, будто у них есть мигрень.

Их описание «воображаемой» боли и описания настоящей боли у группы людей с «настоящей» мигренью ничем не различались. Это не полноценное доказательство, но некоторое свидетельство того, что описание боли — социальная активность, которую разделяют все люди с общим культурным контекстом, и которая формально выглядит как буквально описание внутренних состояний.

Когнитивная модификация поведения

Майлс считает, что в контексте боли когнитивная теория не имеет смысла. Хорошая поведенческая и физиологическая теория не предполагают когнитивных элементов — двум зрелым и здоровым лошадям не нужна помощь третей, чтобы везти повозку. Однако физиологическая и поведенческая теория еще не настолько зрелые и здоровые. Когнитивные теории помогают описывать и обобщать эффективную клиническую практику.

Есть отдельная проблема применения когнитивной теории в клинической практике: терапевты формально занимаются «когнитивной модификацией поведения», но между их работой и экспериментальной когнитивной психологией нет никакой связи (Рахлин, 1977a, b). Применение теории на практике — это невозможное требование.

Турк и Саловей отмечали, что не стоит ожидать успеха от лабораторного исследования когнитивной модификации поведения, поскольку испытуемые «не страдают от дефицита копинговых навыков». Это заявление заслуживает внимания, поскольку единственные приемлемые свидетельства связи самоописаний и контроля боли — это исследования с испытуемым в лаборатории Турка, Мехенбаума и Дженеста (1983). В этом исследовании некоторые субъекты с низким болевым порогом катастрофизировали.

Без этого исследования остаются только клинические исследования в пользу эффективности когнитивной модификации поведения. Как отмечалось, клинические исследования тяжело проводить и интерпретировать. Поэтому комментарии работы Фордайса ограничились тем, что его методы просто ничем не хуже других.

Но когнитивистам этого недостаточно. Им важно сказать, что когнитивно-поведенческие техники лучше чисто поведенческих техник. Иначе, зачем вообще нужны когнитивные вмешательства? Почему просто не прибегнуть к поведенческим?

В подтверждение клинической эффективности когнитивных дополнений поведенческих техник, Турк и Саловей ссылаются на Рыбштейна-Блинчика (1979): 11 пациентам с хронической болью предлагали использовать «умеренные» слова для описания боли, например «чувствую онемение» или «чувствую зуд» вместо «чувствую боль». Затем знающий цели исследования терапевт слушал их описания и говорил, что боль будет легче, если они продолжат умеренные описания. Неудивительно, что пациенты этой группы следовали инструкциям и умренно описывали боль, давая ей более умеренные оценки, чем пациенты в контрольных группах. Их болевое поведение воспроизводилось с меньшей частотой, когда его измерял экспериментатор — они знали, что он участвует в исследовании.

Не то, чтобы преуменьшить результаты исследования, но когда Турк и Саловей говорят что это вмешательство привело к снижению «болевого поведения, замеченного медперсоналом», то принимают желаемое за действительное. Рыбштейн-Блинчик сообщает, что медперсонал не видел разницы между болевым поведением проходящих лечения пацентов и других.

Респонденты и операнты

Для Скиннера (1938), респондент — это поведение под контролем триггеров и изменяемое класическими, или павловским, обусловливанием. Оперант — это поведение под контролем последствий и изменяемое оперантным обусловливанием. Скиннер предположил, что некоторое поведение по своей природе и всецело респондентное — возможно, то, что опосредует автономная нервная система — тогда как есть поведение по своей природе и всецело оперантное — возможно, то, что опосредует соматическая нервная система. Слюноотделение у собак — прототипный пример респондентного поведения, клевание у голубей — прототипный пример оперантного поведения.

Вскоре стало ясно, что любое поведение совмещает респондентные и оперантные элементы: слюноотделение контролируется последствиями, а клевки контролируются триггерами — второе называют автошейпингом. Автошейпинг оказался настолько достоверным и закономерным процессом, что стал одним из двух-трех стандартных методов в США для изучения самого классического обусловливания (Локурто, Террес и Гиббон, 1981; Рескрола, 1984).

Сейчас есть консенсус насчет того, что не существует «чистых оперантов». Тейтельбаум (1977) пишет, что все операнты эволюционируют из респондентов, вне зависимости от их финальной формы. Эта идея согласуется с представлениями Мельзака о параллельных процессах в физиологии боли. Тейтельбаум показал, что развитие паттернов пищевого поведения по мере развития мозга крысы или человека соответствует изменениям в паттернах пищевого поведения после операций. Сначала пищевое поведение стереотипное, рефлекторное и относительно не изменяемое последствиям. По мере развития высших центров мозга пищевое поведение становится все более своеобразным, относительно нерефлекторным и крайне подверженным отбору последствиями. Другими словами, пищевое поведение крыс и людей возникает как респондент и эволюционирует в оперант. Став оперантом, у поведения снижается респондентный компонент. Во время стресса или экстремальной депривации у взрослых оперантное пищевое поведение может становиться респондентным — например, «инстинктивный дрейф» у свиней (Бреланды, 1961).

В случае пищевого поведения у млекопитающих вроде крыс, свиней и людей, нормальное респондентное и нормальное оперантное поведение различаются топографиями, хотя они пересекаются. У голубей нормальное респондентное и оперантное поведение имеют одинаковую топографию — клевки, хотя их пытались различить (Шварц и Гамзу, 1977). Лучший способ различить респондентое и оперантное поведением — провести эксперименты, где одни аспекты поведения контролируются триггерами, а другие — последствиями. По мере усложнения, паттерны клевков с большей вероятностью окажутся под контролем их общих последствий, то есть паттерны — это операнты. А отдельные клевки будут контролироваться триггерами, то есть клевки — это респонденты. Таким образом, респонденты и операнты тесно взаимосвязаны. [Cм. статью про респонденты и операнты как единый феномен индукции — прим. пер].

Боль как наблюдаемое поведение не менее сложное, чем голубиные клевки кнопки. Ближе ли боль к пищевому поведению млекопитающих — и ее респондентные и оперантные топографии различаются — или она ближе к пищевому поведению птичьих — и ее респондентные и оперантные топографии совпадают, а различие остается только в возможной сложности растянутого во времени паттерна — это вопрос, который предстоит исследовать.

Кларк, Лог и Мэтсон правы в том, что самая фундаментальная и распространенная причина боли — повреждение тканей. Но повреждение тканей — это лишь безусловный стимул респондентной боли. Помимо прямого провоцирования, боль подвержена классическому и оперантному обусловливанию. Стоило разделять надвое не саму боль, а ее причины — соответственно есть два способа контролировать боль. Если боль — это наблюдаемое поведение, то она контролируется, как и любое другое наблюдаемое поведение — респондентным и оперантным обусловливанием.

Целое и часть

Бернштейн, Грэм, Лог и Плейс не согласны с молярным возражением «бихевиоризму внутреннего организма». Считать, что части живого организма по-отдельности работают, как живой организм целиком — это как считать, что карбюратор работает, как автомобиль. Молекулярный бихевиоризм не объясняет психические состояния, включая боль, без теории внутреннего организма.

Когда просят объяснить психические состояния, которые никак не сказываются на наблюдаемом здесь и сейчас поведении, молярные бихевиористы указывают на паттерн наблюдаемого поведения в прошлом: настоящее психическое состояние — часть этого паттерна. Молекулярные бихевиористы не могут воспользоваться этим вариантом, поскольку в их фреймворке нет паттерна как функциональной единицы. Вместо этого им приходится лезть организму под кожу, но внутреняя бихевиористов ничем не лучше внутренней мифологии менталистов.

Кураре

Кэмпбелл и Фосс, ссылаются на «факт», что парализованные ядом кураре пациенты чувствуют боль, но не совершают никакого поведения. Будь этот «факт» правдой, он не заменит полноценное доказательство несостоятельности поведенческой теории боли. Оба комментатора предлагают представить человека парализованного ядом от рождения до смерти. Почувствует ли он боль? Поведенческая теория отвечает «нет».

Вернемся к «факту». Фосс не приводит никаких ссылок. Возможно, его стоматолог сказал ему об этом, поскольку речь идет о кураризированных стоматологических пациентах. Но давать пациентам стоматологии кураре — редкое явление.

Кэмпбелл приводит два источника неудачного применения кураре как обезболивающего. В одном семиста пациентов после операции опросили, помнят ли они что-нибудь об операции, даже если сновидение. Девять пациентов рассказали о сновидениях. Из них один сон был отвергнут как неубедительный. Среди оставшихся восьми шесть сообщили о дискомфорте во сне, и только трое сообщили о боли. Двое сказали, что во время операции бодрствовали.

Поскольку большинство пациентов обезболивали комбинацией из нескольких агентов, включая курареподобный релаксант, — это исследование в лучшем случае нерелевантное.

К счастью, 216 пациентов обезболили «чистой» ливерпульской техникой из смеси закиси азота, кислорода и курареподобного релаксанта. Шестеро из них сообщили, что видели сны; трое утверждали, что испытывали боль во сне; и только двое описали события в операционной. Цитируя автора «Нет достаточных доказательств, что описанные события действительно происходили во время операции». Причина могла быть в чересчур легкой анестезии, в из-за прекращения анестетического эффекта, в разговоре хирурга и пациента до операции, и еще множестве неуточненных факторах.

Понятно, почему анестезиолог не рискует тем, что даже 1 из 100 пациентов почувствует боль во время операции. Но как насчет тех 210 пациентов, которые не чувствовали боли или дискомфорта и не помнят происходящего в операционной? Вполне возможно, что, в отличие от стоматологических доз закиси азота и кислорода, хирургические дозы — это эффективные анестетики, которые самостоятельно вызывают потерю сознания. В этом случае исследование Хатчинсона нерелевантно. С другой стороны, если дозы закиси азота и кислорода было недостаточно, чтобы вызвать полную анестезию и потерю сознания, тогда это исследование представляет собой убедительное доказательство не только поведенческой теории боли, но и поведенческой теории сознания.

Текст и оформление: Вероника Пачина.
Оригинал: Rachlin, H. (1985). Pain and behavior. Behavioral and brain sciences, 8(1), 43-53.