Слово живое и мёртвое, цитаты

Почти всякое иностранное слово можно, нужно и полезно заменить русским, а отглагольное существительное – глаголом.

Превыше всего – знать, любить, беречь и никому не давать в обиду родной наш язык, чудесное русское слово.

Немало словесных уродцев уже непоправимо «вошло» – не выгонишь! Но не из гущи народной пошло, не народом-языкотворцем создано, а ввели, насадили не шибко грамотные газетчики или редакторы.

У канцелярита есть очень точные приметы, общие и для переводной и для отечественной литературы.

Это – вытеснение глагола, то есть движения и действия, причастием, деепричастием, существительным (особенно отглагольным!), а значит – застойность и неподвижность. И из всех глагольных форм пристрастие к инфинитиву.

Это – нагромождение существительных в косвенных падежах, длинные цепи существительных в одном падеже – родительном, так что уже нельзя понять, что к чему относится и о чем идёт речь.

Это – обилие иностранных слов там, где их можно заменить русскими.

Это – вытеснение активных оборотов пассивными, почти всегда более тяжёлыми и громоздкими.

Это – тяжёлый, путаный строй фразы, невразумительность. Несчётные придаточные предложения, вдвойне тяжеловесные и неестественные в разговорной речи.

Это – серость, однообразие, стёртость, штамп. Убогий, скудный словарь: автор и герои говорят одним и тем же сухим, казённым языком. Всегда, без всякой причины и нужды, предпочитают длинное слово – короткому, официальное или книжное – разговорному, сложное – простому, штамп – живому образу. Канцелярит – это мертвечина. Он проникает и в художественную литературу, и в быт, в устную речь. Даже в детскую. Из газет, от радио и телевидения канцелярский язык переходит в повседневную практику. Много лет так читали лекции, писали учебники и даже буквари. Учителя питают той же сухомяткой чёрствых и мёртвых словес всё новые поколения ни в чём не повинных ребятишек.

Мы получили бесценное наследство, то, что создал народ за века, что создавали, шлифовали и оттачивали для нас Пушкин, Тургенев и ещё многие лучшие таланты нашей земли. За этот бесценный дар все мы в ответе. И не стыдно ли, когда есть у нас такой чудесный, богатый, выразительный, многоцветный язык, говорить и писать на канцелярите?!

Громоздкими канцелярскими оборотами трудно жечь сердца и затронуть душу. Обилие существительных, особенно отглагольных, тяжелит и сушит речь. Фраза со многими косвенными падежами неуклюжа и недоходчива. Причастия и деепричастия тоже не делают прозу благозвучной, ясной и никого не взволнуют.

В английской речи причастия и деепричастия встречаются куда чаще и звучат куда разговорней и непринуждённей, чем в русской. В 19 веке деепричастия хлынули к нам вместе с другими галлицизмами, Чехов высмеивал: «Подъезжая к станции, у меня слетела шляпа». Живой русской речи деепричастия несвойственны, и причастными оборотами люди говорят редко.

Ефим Дорош: «В минувшие годы сложился холодный, мертвенный язык: „головной убор“, „городской транспорт“, „осадки“… Что это, боязнь конкретности, боязнь подробностей? Тяготение к выхолощенным абстракциям? Любовь к выспренности? Или же стремление привести всё к единой норме?»

В английском тексте обычны безликие the man, the woman. Артикль или местоимение обязательны, без них обойтись нельзя. Русскому существительному этот «почётный караул» не нужен. В переводе лучше не повторять он или этот человек, эта женщина, а подставить либо имя героя, либо то, что в нём главное (мальчик, солдат, старик, прохожий). Чем конкретнее слово, тем лучше, образней и убедительней текст.

Распространённый штамп и живучий паразит нашей речи – расхожее словечко вещь. В перевод вещи попадают по милости французского chose, английского thing. А куда как лучше получается без этой пустопорожней скорлупки.

В.Г. Белинский: «Употреблять иностранное, когда есть равносильное русское слово, значит оскорблять и здравый смысл, и здравый вкус».

В большинстве случаев иностранное слово не нужно, даже вредно: разрывает художественную ткань, придает бытовой, лирической или трагической прозе официальную, казённую окраску.

Если книга – написанная по-русски или на русский язык переведённая – пестрит иноплеменными словами, это всегда плохо. Но есть среди них особенно зловредные, пронырливые и настырные слова, слова-паразиты, от которых отбою нет. Они не несут никакой информации, не прибавляют ничего нового. Это – всевозможные факты, моменты и иже с ними. В 99 случаях из 100 их можно выбросить без малейшего ущерба для фразы. Словесная труха эта отвратительно засоряет речь, сушит мысль и чувство, искажает образ, живых людей с их горем и радостью обращает в манекены.

Далеко не всякое иностранное слово, которое пытались вводить даже такие исполины, как Пушкин, Герцен, Толстой, прижилось и укоренилось в русском языке. Многое, что вначале привлекало новизной или казалось острым, ироничным, с годами стёрлось, обесцветилось, а то и совсем отмерло. Тем более не прижились все эти солиситоры, бидлы и гиги – они не обогащают язык, ничего не прибавляют к каретам, коляскам, двуколкам.

Мало кто помнит, что слесарь и контора – слова немецкие, они давным-давно обрусели, так же, как и минуты, секунды, лампы и множество другого. Но вот выходит из печати сборник рассказов, и – жив курилка! – мелькают никому не нужные бейлифы и ланчи.

Пусть каждое слово будет только там, где оно – единственно верное, самое выразительное и незаменимое! А в девяти случаях из десяти иностранное слово можно, нужно и нетрудно заменить русским.

Американизмы вторгаются сейчас чуть ли не во все языки мира, особенно в западноевропейские. Французское правительство приняло закон о защите языка, о запрещении включать во французский язык новые англицизмы. Во Франции год от году растет тревога всех, кому дорог родной язык.

Находятся и у нас дамочки обоего пола, которые уже сварганили незаконнорожденный жаргончик – какой-то амрусский – и из пижонства или по недомыслию щеголяют им на каждом шагу. Но зачем же нам этот жаргон пополнять, давать ему доступ в газету, в журнал, в книгу, зачем же его узаконивать?!

В. Берков: «Черта исландского народа – любовь и интерес к родному языку. Язык и литература на протяжении веков сплачивали народ. О богатстве исландского языка писалось много. Много писалось и об исландском пуризме – стремлении не допускать иностранные слова в язык. В исландском почти нет иностранных слов: то, что в других европейских языках выражается интернационализмами, здесь обозначается словами, созданными из средств родного языка. Для таких понятий, как революция, социальный, техника, космос, мутация, калория, спектр, стадион, автобус, кинофильм, атом, факультет, энергия, фотоаппарат и для тысяч других современный исландский язык использует свои слова, а не заимствования. При бурном развитии современной науки и техники, когда каждый день приносит новые понятия, такая борьба против иностранных слов очень нелегка, но пока она ведётся успешно. Причина этой борьбы кроется в стремлении народа сохранить в чистоте то, что он считает одним из своих национальных достояний, – язык».

Родной язык – драгоценнейшее достояние каждого народа, будь он велик или мал. Бесспорно, в бережной и ревнивой любви исландцев к родному языку есть большая мудрость.

Нельзя, невозможно позволить канцеляриту, проникающему почти в каждый национальный язык (канцелярит наполовину состоит из слов «всеобщих»), оттеснять и вытеснять национальный, родной язык.

Это невозможно не только потому, что «общепонятный» словарь очень ограничен, не вмещает великого множества оттенков мысли и чувства, а значит, сделал бы речь и литературу бедной, нищей, скованной, а ведь в картотеке Института русского языка собрано 440 тысяч слов. В 17-томном академическом Словаре русского языка – 150 тысяч слов.

Это невозможно ещё потому, что «международные» слова почти все – с латинскими корнями и приставками. Перейти на всеобщий язык значило бы отказаться от исконно своих, родных слов, вытеснить их заёмными или искусственно составленными, по сути – отказаться от родной речи! Это такая противоестественная дикость, что и обсуждать нечего.

В путевых заметках хорошего писателя читаем: «Удивительна способность русского языка так обкатать чужое слово, что оно уже и чужим не кажется. Теперь у английского parking образовалось целое семейство близких и дальних родственников. Тут и „припарковаться“, и „парковочка“… Шофёр нашего посольства однажды сказал: „Ну-кась я вот тут припаркуюсь бочком, авось да никто не выгонит“. И на слух все слова тут были русские».

Русский язык в своей необъятности, гибкости и силе может многое усвоить и преобразить. Однако язык не всеяден, это ведь не страус, глотающий камни, и незачем ему поглощать чуждую пищу без разбору и меры.

Кое-кто пишет: нашему языку никакие нововведения не страшны, всё полезное он усвоит, лишнее отбросит, за века ничто не замутило его чистых вод, не замутит и впредь. Но ведь в веках не было миллионных тиражей газет и книг, да и миллионного читателя, ибо сама грамота была не так уж широко доступна народу. И не было радио, телевидения, новых источников информации – и, увы, нередко источников порчи языка. А теперь они ежедневно, ежечасно обрушивают на нас водопады, лавины сообщений, новостей – и… тех же канцеляризмов.

Со столь мощным потоком уже не так легко справиться. За нынешнее десятилетие промышленность может загрязнить реку сильнее, чем за минувшую тысячу лет. То же и с языком. Теперь самые чистые воды можно замутить, загубить очень быстро. И правы те, кто бьёт тревогу, зовёт встать на защиту природы и на защиту языка.

Язык живёт и меняется, но нельзя допускать, чтобы он менялся к худшему. Не пристало человеку быть рабом стихии. Его долг – спасать от мертвечины всё, что ему дорого. Быть рачительным хозяином языка, не дать живой воде его уйти понапрасну в песок.

Каждая реакция, ситуация, каждый обобщённый алгебраический значок канцелярита вытесняет из обихода с полдюжины исконных русских слов, обозначающих конкретные оттенки чувств.

Это и есть оборотная сторона канцелярита: язык утрачивает краски, понемногу забываются, выпадают из обихода образные, полнозвучные, незатрёпанные слова. Они пылятся бесполезным грузом в литературных запасниках, вдали от людского глаза, и уже не только школьник, но и иной писатель, редактор слыхом не слыхал об отличном, ярком, выразительном слове и должен искать в толковом словаре его значение…

«Вошло в язык» безграмотное «переживать» в значении волноваться, огорчаться. Сначала словечко это было одной из примет пошлой, мещанской речи, оно могло прозвучать в едкой пародии Аркадия Райкина, вложенное в уста какой-нибудь обывательницы: «Ах, я так переживаю!». А потом началась цепная реакция. Спортивный комментатор восклицает: «Мы переживаем за наших ребят!» – и слышат его миллионы болельщиков.

Телевизионный «Клуб путешественников» рассчитан на самую массовую аудиторию, и вдруг в передаче трижды повторяется: «Он олицетворяет в себе …» Докажите после этого школьнику, что это – ошибка, что олицетворять можно только собою, а в себе – воплощать. Кстати, одно время передачу эту называли клубом… путешествий, ведь клуб объединяет людей! Хорошо, что хоть через годы название исправили.

Есть счастливые исключения, но общий, обиходный наш словарь становится год от году бедней, ограниченней. Всюду одни и те же наскучившие штампы, каждому незатасканному слову радуешься, как доброму другу.

Говорят и пишут: я ошибся, просчитался, иногда – дал маху, даже – сел в лужу… Но часто ли встретишь старое, выразительное – я оплошал? О подростке пишут: ловкий, находчивый, толковый, реже – смышлёный. А как удачно в недавнем переводе: расторопный паренёк! Мог бы человек поставить обычное, стёртое «Мы теперь старые, слабые», ан нет, нашёл «Мы старые и немощные». Девять из десяти переводчиков сказали бы, ему стало холодно. А насколько лучше и как теперь нечасто встретишь: ему стало зябко. Пишут, что человеку холодно, он промёрз, дрожал от холода, реже – застыл, окоченел, и совсем уже редко встретишь продрог.

Он кидается in the battle. Спросили с десяток молодых переводчиков, как бы они это передали, и все отвечали: кинулся в бой, в битву, кто-то прибавил в гущу драки, в сражение. А тот, кто переводил, нашёл отличное, редкое, подходящее к рыцарским фантазиям юного героя и почти уже забытое слово: герой кинулся в сечу!

Не так-то просто передать стиль и манеру каждого автора. Мопассан несравнимо лаконичней Бальзака, Ренар писал совсем иначе, чем Роллан, а Брэдбери или Сэлинджера не сравнишь с тем же Фолкнером. Классика и современность, романтизм и реализм, эпопея и короткий рассказ, философское раздумье и сатира – всё это требует особой интонации, особых слов, разной окраски.

Стиль и манера письма у каждого своя. Никто не покушается стричь под одну гребёнку Льва Толстого и Чехова, Алексея Толстого и Олешу. У одних – прозрачная, ясная речь, короткая, предельно чёткая фраза, у других – длинные плавные (или совсем не плавные!) периоды, усложнённое повествование, требующее внимания и вдумчивости.

Люди пишут для того, чтоб их понимали. Однако написанное остаётся подчас невразумительным. Непонятным аж до головной боли. Один литератор искусством простоты и ясности ещё не овладел, другой из принципа не считает нужным стремиться к простоте, а третий о ней и не задумывался. Один строго отбирает и выбирает слова, отбрасывает всё лишнее, добивается сжатости и ясности. Другой не боится лишних слов, фраза у него кудрявая, прихотливая или широкая, размашистая… Может показаться, что и речь тогда свободнее, палитра богаче. Но подчас неразборчивость жестоко мстит.

Почти всегда лучше отсеять вспомогательные глаголы, неизбежные в западных языках. Это тоже – азбука профессии. Вспомогательный глагол с инфинитивом делает фразу тяжёлой, громоздкой. Незачем переводить «смог наконец разгадать», «мог отчётливо видеть» – все эти can и could в русском тексте не нужны.

В медицину ввели когда-то термин инвазия – и вот он уже украшает статью теоретика-лингвиста. Спрашиваешь: зачем она вам понадобилась, инвазия, ведь это просто вторжение, нашествие, проникновение? Внятного ответа не получаешь, но заменить слово автор отказывается наотрез, он уверен: если просто и понятно, значит, не научно.

Старый учёный пишет свои статьи просто, доходчиво. А ретивый редактор (притом учёный муж!) ему указывает: «Мы обнаружили» – это, мол, для частного письма, а в научной статье надо писать «нами обнаружено». Ох, не этим сильна наука…

Человек пришел посмотреть на торжественную и скорбную процессию – хоронят королеву.

– I’m late? – говорит он. И ему возражают:
– Not you, sir. She is.

У английского слова late два значения. Герой спрашивает, имея в виду первое: Я не опоздал? И слышит в ответ второе значение: Вы не покойник, сэр. Покойница (или – скончалась) она.

Как быть? Переводчику пришлось отказаться от игры буквальной, на двойном смысле именно этого слова, и обыграть нечто соседнее.

– Все кончено?
– Не для вас, сэр. Для неё.

Слово обыграно другое, а смысл и настроение сохранились – ничего не отнято у автора, не прогадал и читатель.

Да, это всякий раз сложно и подчас спорно. Бесспорно одно: необходимо искать какие-то замены, чтобы не тускнели краски автора и ничего не терял читатель. Что-то выйдет удачно, что-то похуже. Одно плохо всегда – обычное оправдание, сноска: «непереводимая игра слов». Это – расписка переводчика в собственном бессилии. Конечно, порой ты и впрямь бессилен перед какой-то уж очень головоломной задачей. Тогда вернее пожертвовать игрою слов здесь и, может быть, взамен сыграть в другом месте, где у автора ничего такого нет, а переводчику что-то придумалось. Но чем меньше потерь, тем лучше, и отступать без боя стыдно.

Поначалу шли жаркие споры: Лис в сказке или Лиса? Кое-кто рассуждал наивно-формалистически, ссылался на биографию Сент-Экзюпери: мол, в его жизни была «другая женщина», а потому Лисица в сказке – соперница Розы. Пойти на поводу у приземлённой, упрощённой трактовки очень легко.

Убеждена: биографическая справка о роли женщин в жизни Антуана де Сент-Экзюпери пониманию «Маленького принца» не помогает и к делу не относится. Уж не говорю о сказочной традиции, начиная со знаменитого Рейнеке-лиса, о том, что по-французски le renard мужского рода. Но ведь в сказке Сент-Экзюпери Лис прежде всего друг. Роза – любовь, Лис – дружба, и верный друг Лис учит Маленького принца верности, учит всегда чувствовать себя в ответе за любимую и за всех близких и любимых.

Каждому, кто работает в печати, всякий раз надо проверить себя, хоть на миг задуматься: а не ввожу ли я, не повторяю ли, не поддерживаю то, что лишь засоряет нашу литературу, нашу речь? Мы не всегда бережём богатство наше, нашу гордость – родной язык, как не всегда умеем беречь родную природу, озёра, леса и реки.

А ведь и за то и за другое мы в ответе перед будущим, перед детьми и внуками. Им передаём мы заветное наследие дедов и прадедов. Им – жить на этой земле, среди этих лесов и рек, им – говорить на языке Пушкина и Толстого, им – читать, любить, твердить наизусть, постигать умом и сердцем всё лучшее, что создано за многие века в родной стране и во всем мире. Так неужели мы осмелимся их обделить и обездолить?

Как мы учим детей говорить сегодня? Как будут они говорить завтра? Это и есть будущее языка, от этого зависит его судьба. А родной язык – это ведь и духовный мир человека и народа, его честь и совесть.

Нора Галь