Архипелаг ГУЛАГ, №21. Лагерщики, округа, стройки.

Глава 20. Псовая служба.

О генералах нет у нас материала. Знаем «гаранинские расстрелы» — а о Гаранине не знаем. О Френкеле подсобрался материальчик, а об Аврааме Завенягине — нет. Сверху любил его Берия, а снизу его хвалил Зиновьев — полагаем, что зверь был отменный, а иначе б ему Норильска не построили.

Когда сидишь в тюрьме или лагере — что тебе эти тупые люди на должности псов? их мелкие интересы? их ничтожные склонности? их служебные успехи и неуспехи? А теперь спохватываешься, что всматривался в них мало…

Может ли пойти в тюремно–лагерный надзор человек, способный к полезной деятельности? Может ли лагерщик быть хорошим человеком?

Всякий человек, у кого был хоть отблеск духовного воспитания, кто хоть как–то различает зло и добро, — будет инстинктивно отбиваться, чтобы не попасть в МВД. Но, допустим, не удалось. Во время обучения и первой службы начальство приглядывается и отчисляет тех, кто проявит вместо воли и твёрдости (жестокости и бессердечия) — расхлябанность (доброту). И потом все, кто не представляли, куда и на что идут, разобрались и ужаснулись. Быть постоянно орудием насилия, постоянным участником зла не каждый сможет.

А остальные втянулись, привыкли, и уже их судьба кажется им нормальной, полезной и почётной. А кому–то и втягиваться было не надо.

Бессердечных и жестоких людей среди лагерщиков значительно больше, чем среди населения в среднем. И чем дольше, непрерывнее и отметнее человек служит в Органах, тем с большей вероятностью он — злодей. «Старый чекист» — значит: и при Ягоде оказался хорош, и при Ежове, и при Берии, всем угодил.

О чекистах оперативно–следственного направления глава уже была. А лагерщики отдыхают, их работа не требует того активного злого давления, что там. В ЧКГБ надо быть острым и попасть в глаз, в МВД достаточно быть тупым и не промахнуться по черепу.

Лагерных работников было в РСФСР уже 1.10.1923 —12 тысяч, а 1.1.1925 —15 тысяч. К 1925 только 6% осталось царского надзорсостава. А уж средний лагерный комсостав и прежде того был полностью советский. А вот человеколюбия почему–то не получилось! Пострадало от них миллионов людей куда больше, чем от фашистов, — да ведь не покорённых, а своих соотечественников, на родной земле.

Черты лагерщиков

Спесь. Он живёт на отдельном острове, слабо связан с внешней властью, и на острове ему подчиняются все зэки и вольные. Власть его не имеет границ и не знает ошибок. Понимают себя они как особую расу прирождённых властителей. Из того, что никто не в силах сопротивляться, они выводят, что крайне мудро властвуют, что это — их «организационный» талант.

Из самодовольства следует тупость. Среди сахалинских чиновников Чехов встречал умных, деятельных, с научными наклонностями, изучавших местность и быт, писавших географические и этнографические исследования — но нельзя представить себе на всём Архипелаге одного такого лагерщика!

Cтарые крепостники были образованны: многие в Петербургах учились, а иные и в Геттингенах. Из них Аксаковы выходили, Радищевы, Тургеневы. Но из наших эмведешников никто не вышел. Крепостники сами управляли имениями или хоть разбирались в хозяйстве. Но чванные офицеры МВД, осыпанные всеми государственными благами, не могут руководить хозяйством. Они ленивы для этого и тупы.

Самодурство. Бесчисленны примеры бессмысленных распоряжений, единственная цель которых — показать власть. В Химках майор Волков замечает, что зэки не веселы. Приказывает: «Всем веселиться! Кого увижу скучным — в кондей!» Привезли новый этап, Ивановский представляется танцором Большого театра. Волков свирепеет: «В кондей на двадцать суток! Пойди сам и доложи!» Спустя время позвонил: «Сидит артист?» — «Сидит». — Сам пришёл?» — «Сам». — «Ну выпустить его! Назначаю его пом–коменданта». Этот же Волков велел остричь наголо женщину за то, что волосы красивые.

Лагерные начальники понимают свой лагерь не как часть государственной системы, а как вотчину, безраздельно отданную им, пока они находятся в должности. Отсюда и всё самовольство над жизнями и хвастовство друг перед другом. Начальник одного лагпункта: «У меня профессор в бане работает!» А начальник другого: «А у меня — академик дневальным, параши носит!»

Жадность, стяжательство. Обогатиться за счёт бесплатного труда зэков и за счёт государственного имущества старается каждый. Никакие законные выгоды и преимущества не насыщают их. Ни высокая зарплата (с двойными и тройными надбавками «за полярность», «за отдалённость», «за опасность»), ни премирование, ни выгодный расчёт стажа. На Севере, где расположена половина Архипелага, год работы засчитывается за два, а «военным» для пенсии надо 20 лет. Окончив училище 22–х лет, офицер МВД может выйти на полную пенсию и ехать жить в Сочи в 32 года!

Ещё на Соловках начальники стали присваивать себе заключённых — кухарок, прачек, конюхов, дровоколов. С тех пор не прерывался и сверху не запрещался этот обычай. Тётя Маня Уткина обслуживала корову начальника лагерями и была за то награждена — стаканом молока в день. По нравам ГУЛАГа это было щедро.

Кто мог съесть или выпить за счёт пайка заключённых — обязательно это делал! отчего же не поживиться за счёт безответных рабов? А тем более во время войны, когда все вокруг хапают? Не живёшь так — над тобой другие смеяться будут!

От старых крепостников тем и отличаются они, что власть их — не пожизненна и не наследственна. Крепостники не воровали сами у себя, а лагерные начальники только и думают, как из своего же хозяйства украсть.

Воровали для начальства те самые зэки, которые получили по 10 лет за снопик соломы или пачку гвоздей! Военнопленных немцев начальник посылал воровать для себя стройматериалы. Они знали, что тот же начальник за кражу котелка картошки посылал их под трибунал и там лепили им 10 лет и 25.

Похоть. Положение лагерного начальника и его права открывали простор гаремным наклонностям. Начальник Буреполомского лагпункта Гринберг всякую новоприбывшую пригожую молодую женщину сразу требовал к себе.

Злость, жестокость. Не было узды ни реальной, ни нравственной, которая бы сдерживала эти свойства. Неограниченная власть в руках ограниченных людей всегда приводит к жестокости.

Как дикая плантаторша, носилась на лошади среди своих рабынь Татьяна Меркулова. Капитан Медведев любил иметь всегда полный изолятор, иначе он ощущал неполноту жизни. Начальник лагпункта Минаков самолично сдёргивал отказчиков за ноги с нар; он велел во всём бараке выставить рамы (25° мороза) и через проломы плескать внутрь воду вёдрами.

Они все знали (и туземцы знали): здесь телеграфные провода кончились! Развился у плантаторов и садизм. Они ходят и сегодня среди нас, вместе с нами могут оказаться в поезде, в самолёте.

Мамулов, чей брат был начальником секретариата Берии, гнал из Германии эшелоны с запломбированными вагонами — на свою станцию. Ошалевшие грабители наспех набросали вырванные из потолка люстры, музейную и бытовую мебель, сервизы в скатертях, и кухонную утварь, платья, бельё, фраки, цилиндры и трости. Привёз Мамулов из Германии и целый парк трофейных автомашин. Долгие месяцы лагерные мастерские перешивали ворованное.

Хорошие

Я — не видел. Лагерный начальник не может быть хорошим. «Хорошие» только те, кто никак не вырвется, кто ещё не ушёл, но уйдёт.

Например, у директора обувной фабрики М. Герасимова отняли партбилет, а из партии не исключили. Послали лагерщиком. Говорят, он тяготился должностью, с заключёнными был мягок. Через 5 месяцев вырвался и уехал. Можно поверить: эти 5 месяцев он был хорошим. Капитан Сиверкин, говорят, был хорошим. Так послали его в Парму, на штрафную командировку.

Знал я хорошего эмведешника, не лагерщика, а тюремщика — подполковника Цуканова. Он недолго был начальником марфинской Спецтюрьмы. Все зэки признают: зла от него не видел никто, добро видели все. Как мог он изогнуть инструкцию в пользу зэков — обязательно гнул. В чём мог послабить — непременно послаблял. Но перевели Спецтюрьму в разряд более строгих — и его убрали.

Надзор

Задача лагерного надзора та же — тащить и не пущать. У них прав меньше, а свои руки приложить приходится чаще. Заключённые перед ними так же бесправны и беззащитны, как и перед большим начальством.

У начальства и без того денег много — так им и брать можно много, а у надзора куда меньше — и брать разрешено меньше. Ограничение в воровстве обижает надзирателей, а жён их особенно, и оттого много бывает горечи против начальств. И бывают способны низшие надзиратели иногда с зэками сочувственно поговорить. В надзирателе, тюремном и лагерном, встретить человека бывает можно. В офицере же — почти невозможно.

В годы войны состав надзора исказился и замутился. Военные власти кого–то выхватили на фронт, а взамен стали попадать солдаты после госпиталя — отбирали потупей и пожесточе. А то попадали старики: сразу из дому по мобилизации. И вот среди этих седоусых были добродушные непредвзятые люди — разговаривали ласково, обыскивали кое–как, ничего не отнимали и ещё шутили. Никогда от них не бывало жалобы и рапорта на карцер. Но после войны они демобилизовались, и больше таких не стало.

Один еврей–надзиратель во время войны служил в подольском, где, как говорил, каждый день войны умирало от истощения 13–14 человек.

А вот старшина Ткач пришёлся к надзорсоставу как влитый, будто родился вместе с ГУЛАГом. И вдруг — исчез Ткач навсегда. Пронёсся слух, что его разоблачили как фашистского палача с оккупированной территории, арестовали и дали четвертную. Как случилось, что фашистский палач (не долее чем трёхлетний) семь лет после войны был на лучшем счету в МВД?

Конвой

«Конвой открывает огонь без предупреждения!» Конвою не страшны разбирательства, и объяснений ему давать не придётся. Всякий стрелявший прав. Всякий убитый виноват, что хотел бежать или переступил черту.

Стрелок вёл подконвойную группу, бесконвойный подошёл к своей девушке в группе, пошёл рядом. «Отойди!» — «А тебе жалко?» Выстрел. Убит. Оправдали.

К другому стрелку подбежал зэк с обходным листком (завтра освобождаться), попросил: «Пусти, я в прачечную (за зону) сбегаю, мигом!» — «Нельзя». — «Так завтра же я буду вольный, дурак!» Застрелил, и даже не судили.

В пылу работы легко заключённому не заметить затёсов на деревьях — воображаемого пунктира вместо колючей проволоки. Соловьёв повалил ель и очищает её от сучьев. Конвоир не окликнет зэка, он ждёт — и вот Соловьёв, не замечая, переступил зону, продолжая пятиться вдоль ствола. Выстрел! Соловьёв убит, а конвоиру — 100 рублей премия.

Но ещё больше сгущался произвол в офицерах Вохры.

В 1938 на Вишере с ураганною быстротою налетел лесной пожар — от леса да на два лагпункта. Охрана не выпустила зэков — и все сгорели. Так спокойнее. А если б выпущенные разбежались — судили б охрану.

Министерство придавало большое значение отбору стрелковой охраны МВД, да и военкоматы имели на то тайное указание. Усылают новобранцев служить в армии как можно дальше от своей местности, потому что войска должны быть чужды местному населению желательно и по расе (проверено в Новочеркасске в 1962 году). В подборе конвойных войск не без умысла повысили число татар и других нацменов: их меньшая просвещённость и худшая осведомлённость были ценностью для государства, его крепостью.

Научное комплектование и дрессировка этих войск начались лишь с конца 40–х и начала 50–х годов. Стали брать туда только 19–летних мальчиков и сразу облучать их идеологией. А до этого состав Вохры бывал пёстр и переставал быть задуманной стеной ужаса. Особенно размягчился он в годы войны: лучших тренированных молодых ребят передавали на фронт.

Пожилого отца Нины Самшель в 1942 году направили служить охранником в лагерь. «Отец горько рассказывал о жизни в лагере и о хороших людях там. Отца заключённые уважали: он никогда им не грубил и отпускал их по просьбам, например в магазин, и они у него никогда не убегали. Они мне говорили: „Вот если бы все конвойные были такие, как твой папа“. Он знал, что много людей сидит невинных, и всегда возмущался, но только дома — во взводе сказать так было нельзя, за это судили». В 1947 его посадили по 58–й! В 1950 в присмертном состоянии сактировали, и через 5 месяцев дома умер.

После войны эта разболтанная охрана ещё оставалась год–два, и повелось, что вохровцы стали о своей службе тоже говорить «срок». Они понимали позорность своей службы, о которой соседям и не расскажешь. В Ортау один стрелок нарочно украл предмет из КВЧ, был разжалован, судим и тут же амнистирован, — и стрелки завидовали ему: вот додумался! молодец!

Ещё в первые послереволюционные годы провозгласили, что самоокарауливание — обязанность советских заключённых. Не без успеха его применяли на Соловках, широко на Беломорканале и на Волгоканале: всякий социально–близкий, не желавший катать тачку, мог взять винтовку против своих товарищей.

Самоохранники были жестоки к своим братьям, тянулись выслужиться, удержаться в собачьей должности, иногда и сводили старые счёты выстрелом наповал.

И в юридической литературе отмечено: «во многих случаях лишённые свободы выполняют свои обязанности по охране колонии и поддержанию порядка лучше, чем штатные надзиратели». Эта цитата из 30–х годов, а Задорный подтверждает и о конце 40–х: самоохранники были озлоблены к своим товарищам, ловили формальный повод и застреливали.

Глава 21. Прилагерный мир.

Зараза Архипелага — в людских отношениях, нравах, взглядах и языке — просачивается в передаточную зону, а потом расходится по всей стране.

Пока власть пыталась (или не пыталась) перевоспитать заключённых через лозунги, КВЧ, почтовую цензуру и оперуполномоченных, — заключённые быстрее перевоспитали всю страну. Блатное миропонимание легко захватило всесоюзный идеологический рынок, пустующий без более сильной идеологии. Лагерная хватка, жестокость, бесчувствие и враждебность работе легко покорили прилагерный мир и отразились на всей воле. Так Архипелаг мстит Союзу за своё создание.

Близ каждой лагерной зоны стоит посёлок вольных. Иногда из этих посёлков вырастают знаменитые города — Магадан, Норильск, Дудинка, Игарка, Балхаш, Джезказган, Ангрен, Тайшет, Братск, Совгавань.

Некоторые городки начали жить до Архипелага, но затем оказались в окружении множества лагерей — и превратились в одну из провинциальных столиц Архипелага. Такой город дышит лагерным окружением, офицеры–лагерщики и солдаты охраны ходят по нему, как оккупанты; лагерное управление — главное учреждение города; телефонная сеть — не городская, а лагерная; автобусы ведут в лагеря; все жители кормятся от лагерей.

Крупнейшая такая столица — Караганда. Она наполнена ссыльными и бывшими заключёнными. Как песок рассыпано вокруг неё лагпунктов.

Кто живёт в прилагерном мире? Коренные жители (их может и не быть), вохра, лагерные офицеры и их семьи, надзиратели с семьями, бывшие зэки.

Прошла сталинская эпоха — а многие бывшие зэки так и не уехали из прилагерного мира и правильно сделали. Там они хоть полулюди, в центральных частях Союза не были бы и ими. Они останутся там до смерти, приживутся и дети как коренные.

Полурепрессированные люди с «нечистыми» паспортами, как бывшие зэки, живут здесь не по доброй воле: в ином месте им будет хуже с работой и жильём, а может быть, и совсем жить не дадут.

Вольняшки — приехавшие на лихие заработки. Ведь в далёких гиблых местах можно работать втрое хуже, чем в метрополии, и получать вчетверо большую зарплату: за полярность, за удалённость, за неудобства, да ещё приписывая себе труд заключённых.

Вольняшек берут прорабами, десятниками, мастерами, завскладами, нормировщиками. Ещё берут их туда, где использование заключённых затруднило бы конвоирование: шофёрами, трактористами, экскаваторщиками, линейными электриками, ночными кочегарами.

Отношения

Вольняшки сдруживались с нами и делали всё, что запрещалось лагерным режимом и уголовным законом: бросали письма зэков в «вольные» почтовые ящики посёлка; продавали вещи зэков — деньги брали себе, а зэкам несли пожрать; вместе с зэками разворовывали производство; вносили в зону водку.

Если можно было работу заключённых записать на вольных, — это непременно делали: ведь за работу заключённого денег не заплатят, а дадут пайку. В некарточные времена был смысл закрыть наряд зэку кое–как, чтоб неприятностей не было, а работу переписать на вольного. Получив за неё деньги, вольняшка и сам ел–пил, и зэков подкармливал.

Зэку давали за штукатурку одного квадратного метра 32 копейки. С частного человека штукатур берёт уже червонец, и в вечер зарабатывал двести рублей. Токарь в войну получал за вычетами 800 рублей в месяц, а хлеб на рынке стоил 140 рублей, то есть он не мог на всю семью принести двести граммов в день! Так торжествовала социалистическая система.

Зэки к вольняшкам относились скорее дружественно. Сложней были отношения зэков с десятниками и мастерами цехов. Как «командиров производства» их ставили давить и погонять заключённых.

— Что? сидишь, кулацкий сынок? Твой отец всё землю пахал да коров набирал — думал в царство небесное взять. И где он теперь? В ссылке умер? И тебя посадил? Не–ет, мой отец был поумней: он сызмалетства всё дочиста пропивал, изба голая, в колхоз и курицы не сдал, потому что нет ничего, — и сразу бригадир. И я за ним водку пью, горя не знаю.

И получалось, что он прав: Синебрюхову после срока в ссылку ехать, а Муравлёв — председатель месткома строительства.

Нанимает их не прораб, а отдел кадров, который подбирает частенько бездельников или дураков. За материалы и фонд зарплаты прораб отвечает своим карманом, а Муравлёв то по неграмотности, то по простодушию транжирит этот фонд, подписывает непродуманные наряды, принимает дурно сделанную работу. И прораб рад был бы такого десятника заменить на инженера–зэка, но из бдительности не велит отдел кадров.

Прораб для заключённых — постоянный пригнёт и враг. Прораб уже не входит с бригадирами в дружеские отношения и в сделки. Он режет их наряды, разоблачает их тухту (сколько ума хватает) и всегда может наказать бригадира и любого заключённого через лагерное начальство.

Всю зиму ходил Горшков в старорусской короткой поддёвке. Материал верха держался замечательно. Носит её Горшков уже 32-й год не снимая, а до этого ещё сколько–то лет его отец надевал, — и так выяснилось, что отец его был казённый десятник. Но хоть десятники тогда назывались казёнными, но казёнными они стали именно теперь, а раньше это были — артисты.

Фёдор Васильевич и сейчас хвалил старый порядок:

— Что теперь прораб? Он копейки не может переложить из статьи в статью. А раньше придёт подрядчик к рабочим в субботу: «Ну, ребята, до бани или после?» Мол, «после, после, дядя!» «Ну, нате вам деньги на баню, а оттуда в такой–то трактир». Ребята из бани валят гурьбой, а уж он их в трактире ждёт с водкой, закуской, самоваром… Попробуй–ка в понедельник поработать плохо.

Нам теперь это называют: потогонная система, бессовестная эксплуатация, игра на низких инстинктах человека, и выпивка с закуской не стоила того, что выжимали из рабочего на следующей неделе. А сырая пайка, равнодушно выбрасываемая из окна хлеборезки, — разве стоила больше?..

Духовные центры посёлков — главная Чайная в догнивающем бараке и заплёванный семячками, затоптанный Клуб с бубнящим динамиком над дверью, с матерщиной на танцах и поножовщиной после киносеанса.

Есть женщины, попрекаемые всеми за то, что без них пропали бы одинокие мужики. А есть женщины, замыслившие иметь мужика постоянного. Такие ходят к лагерной вахте, когда освобождают, и хватают за рукава незнакомых: «Иди ко мне! У меня угол есть, согрею. Костюм тебе куплю! Ну, куда поедешь? Ведь опять посадят!»

Ещё есть над посёлком оперативное наблюдение, есть свой кум и свои стукачи: смотрят, кто принимает письма от зэков, кто продавал лагерное обмундирование за углом барака.

Ощущение бесконтрольной власти штыка и мундира так уверенно реет над Архипелагом и его прилагерным миром, так передаётся каждому, что вольная женщина с девочкой, летящая на свидание к мужу в лагерь, по первому требованию сотрудников МВД в самолёте даёт обшарить себя и раздеть догола девочку. С тех пор девочка постоянно плакала при виде Голубых.

Глава 22. Мы строим.

— оправдывают ли себя лагеря в политическом и социальном смысле?
— оправдывают ли они себя экономически?
— самоокупаются ли они?

Для Сталина лагеря были местом, куда можно было загонять миллионы людей, — для испугу. Лагеря были выгодны несчётному числу лагерных офицеров, они давали им «военную службу» в безопасном тылу, спецпайки, ставки, мундиры, квартиры, положение в обществе. Эти паразиты всеми силами поддерживали Архипелаг и боялись всеобщей амнистии, как моровой язвы.

В лагеря набирались не только инакомыслящие. Набор в лагеря явно превосходил политические нужды и нужды террора — он соразмерялся с экономическими замыслами. Лагерями и ссылкой вышли из кризисной безработицы 20–х годов. С 1930 года не рытьё каналов изобреталось для лагерей, но лагеря соскребались для задуманных каналов. Деятельность судов определяли заявки хозяйственных управлений.

Труд зэков использовался для работ унизительных и особо тяжёлых, которых никто не захочет делать при социализме. Для работ в отдалённых диких местностях, где можно будет не строить жилья, школ, больниц и магазинов. Для работ кайлом и лопатой — в расцвете Двадцатого века.

На Беломорканале даже автомашина была в редкость. Всё создавалось «пердячим паром». На Волгоканале (в 7 раз большем по объёму работ) прорыли киркой, лопатой и тачкой 128 километров — 5 метров в глубину и 85 метров в ширину. Будущее дно Рыбинского моря было покрыто массивами леса. Его свалили вручную, без электропил, а сучья и хворост жгли инвалиды.

Кто кроме заключённых работал бы на лесоповале по 10 часов, идя 7 километров до леса и назад, при тридцатиградусном морозе? Кто кроме туземцев корчевал бы пни зимой? На приисках Колымы тащил бы на себе короба с добытою породою? А кого можно было в рудники на 12–часовой рабочий день спускать на сухое бурение? — туманом стоит силикатная пыль, масок нет, и через 4 месяца отправляют человека умирать. Кого можно было в не защищенные от завалов и затоплений шахты спускать на лифтах без тормозных башмаков? Для кого одних в XX веке не надо было тратиться на технику безопасности?

И как же это лагеря были экономически невыгодны?..

Прочтите в «Мёртвой дороге» Побожия о высадке и выгрузке с лихтеров на реке Таз: в дикой тундре, где не ступала нога человека, заключённые тащат на себе тысячи привезённых брёвен, строят причалы, прокладывают телефонную линию, кладут рельсы и катят в эту тундру паровозы и вагоны, которым никогда не суждено уйти отсюда своим ходом. Зэки спят по 5 часов в сутки на голой земле, окружённой табличками «зона». Они живут в шалашах из веток и мха, комары разъедают их незащищённые тела, от болотной жижи не просыхает их одежда, уж тем более обувь.

Перед войной строили железную дорогу Котлас—Воркута, где под каждою шпалой по две головы осталось.

Лагеря были выгодны покорностью рабского труда и его дешевизной — даже не дешевизной, а бесплатностью, потому что за покупку античного раба всё же платили деньги, за покупку же лагерника — никто не платил.

Даже после войны признавали индустриальные помещики: «з/к з/к сыграли большую роль в работе тыла, в победе». Как незаменимы были лагеря, выяснилось в хрущёвские годы во время комсомольских призывов на целину и на стройки Сибири.

Самоокупаемость

Слюнки на это текли у государства давно. Ещё «Положение о местах заключения» 1921 года хлопотало: «содержание мест заключения должно окупаться трудом заключённых». С 1922 года некоторые исполкомы ещё и старались выжать из них прибыль. Требовал самоокупаемости также и Исправительно–трудовой кодекс 1924 года. В 1928 настаивали, что обязателен «возврат государству затрат на места заключения».

Очень хотелось лагерьки иметь — и чтобы бесплатно! С 1929 года все исправтрудучреждения страны включены в народно–хозяйственный план. А с 1931 декретирован переход всех лагерей и колоний на полную самоокупаемость! В 1932 юристы торжествуют: «расходы на исправительно–трудовые учреждения сокращаются».

Увеличить доходы ещё проще: надо прижать заключённых! Знал ГУЛАГ, куда ветер дует! Тут подсыпались и Шесть Условий Товарища Сталина. А с 37–го и по 50–е забыт был хозрасчёт и Шесть Условий, а главной стала Бдительность.

В соловецкий период на принудительный труд делалась официальная 40%-ная скидка — считалось почему–то, что труд из–под палки не так производителен. Линию тянули и вели верно: сделать Архипелаг бесплатным.

Но как ни лезли, как ни рвались, как ногти все о скалы ни изломали, — не было самоокупаемости на Архипелаге — и никогда её не будет.

От заключённых не дождёшься ни социалистической самоотверженности, ни даже капиталистического прилежания. Они смотрят только, как не идти на работу: развалить обувь, испортить лебёдку, свернуть колесо, сломать лопату, утопить ведро. Всё, что лагерники делают для родного государства, — откровенная халтура: сделанные ими кирпичи можно ломать руками, краска с панелей облезает, штукатурка отваливается, столбы падают, столы качаются. Везде недосмотры и ошибки. — В 50–е годы привезли в Степлаг новенькую шведскую турбину. Зимой влезли зэки в сруб между брёвнами и турбиной и развели костёр погреться. Отпаялась серебряная пайка лопастей — и турбину выбросили. Стоила она три миллиона семьсот тысяч. Вот тебе и хозрасчёт.

А при зэках вольным тоже как бы ничего не надо, будто строят не своё, а на чужого дядю, ещё и воруют крепко.

Третья причина — неспособность заключённых жить без надзирателей, без лагерной администрации, без охраны, без лагерных частей и управлений вплоть до самого ГУЛАГа; без цензуры, без ШИЗО, без БУРа, без придурков, без каптёрок и складов; неспособность передвигаться без конвоя и собак.

А ещё бывают недосмотры самого Руководства. Как ни планируй земляные работы — почему–то они приходятся на осень да на зиму. Или вот лесоповалу Архангельского управления запланировали выпускать мебель, но упустили запланировать им поставки древесины, из которой эту мебель делать.

Или вот на Колыме в марте 1938 поставили 500 человек бить шурфы 8–10 метров в вечной мерзлоте. Сделали — половина зэков подохла. Надо бы взрывать, так раздумались: низко содержание металла. Покинули. В мае затекли шурфы, пропала работа. А через два года в колымский мороз хватились: да шурфовать же! да то самое место! срочно! людей не жалеть!

Или в Усть–Вымлаге (1943) хотели перевыполнить план молевого сплава, нажали на лесоповал, и собралось в генеральной запони слишком много древесины — 200 000 кубометров. Выловить её до зимы не успели, она вмёрзла в лёд. А ниже запони — железнодорожный мост. Если весной лес не распадётся на брёвна, а пойдёт целиком — сшибёт мост, начальника — под суд. И пришлось: выписывать динамит вагонами; опускать его зимой на дно; рвать замёрзшую сплотку и потом выкатывать брёвна на берег — и сжигать (весной они уже не будут годны для пиломатериалов). Этой работой был занят целый лагпункт, двести человек. Вот тебе и самоокупаемость.

А весь ПечЖелДорлаг строил дорогу на Воркуту — извилистую, как попало. Потом уже готовую дорогу стали выпрямлять. А железная дорога Лальск — Пинюг? В 1938 крупные лагеря согнали, 45 километров построили — бросили… Так всё и пропало.

А дорога Салехард — Игарка? Насыпали сотни километров дамб через болота, оставалось 300 километров до соединения двух концов. И тоже бросили.

Ну да эти небольшие ошибки во всякой работе неизбежны. Никакой Руководитель от них не застрахован.

Инвалидному лагерю под Красноярском после войны велели делать мебель. Лес эти инвалиды валили лучковыми пилами, до лагеря везли лес на коровах. Себестоимость дивана оказывалась 800 рублей, а продажная цена — 600…

От всех этих причин не только не самоокупается Архипелаг, но приходится стране ещё дорого доплачивать за удовольствие его иметь.

Вотчина

Ещё усложняется хозяйственная жизнь Архипелага тем, что социалистический хозрасчёт нужен государству, нужен ГУЛАГу, — но начальнику отдельного лагеря на него наплевать: ну поругают немного, ну от премии отщипнут.

Главное удобство и удовольствие для начальника отдельного лагеря — иметь самостоятельное натуральное хозяйство, своё уютное маленькое поместье. Там, где полагался один портной, надо было устроить портняжную мастерскую, где один сапожник — сапожную мастерскую, а сколько ещё других полезнейших мастеров хотелось бы иметь у себя под рукой!

Выход был — нагрузить всё тех же заключённых работяг, немножко обмануть ГУЛАГ и немножко — производство. Работяги больше работали, меньше ели — но укреплялось поместное хозяйство, и разнообразнее и приятнее жилось офицерам.

В некоторых лагерях у начальника был большой хозяйственный замах, да ещё находил он инженера с фантазией — и в лагерной зоне вырастал могучий хоздвор, выполняющий промышленные задания. Но в плановое снабжение материалами и инструментами он втиснуться не мог, поэтому, не имея ничего, должен был делать всё.

Кенгирский хоздвор имел свою литейку, свою слесарную мастерскую и даже кустарно изготовил свои сверлильный и точильный станки! Токарного сами сделать не смогли, но тут употреблён был лагерный ленд–лиз: станок среди бела дня украли с производственного объекта.

Взялся хоздвор отливать для фабрики крышки канализационных люков. Получились. Но не стало чугуна. Тогда с фабрики же поручили заключённым воровать первоклассные английские чугунные кронштейны (оставшиеся от дореволюционной концессии), в лагере их переплавляли и отвозили фабрике люками, за что лагерю переводили деньги.

Теперь читатель понимает, как такой деятельный хоздвор укреплял самоокупаемость да и всю экономику страны.

И чего только не брался делать этот хоздвор! Брались делать глиняные трубы для канализации. Ветряк. Замки. Водяные насосы. Ремонтировать мясорубки. Сшивать трансмиссионные ремни. Чинить автоклавы для больницы. Точить свёрла для трепанации черепа. Да ведь чего не возьмётся делать безвыходность! Проголодаешься — догадаешься. Ведь если сказать: не сумеем — завтра погонят за зону. А в хоздворе намного вольготней: ни развода, ни ходьбы под конвоем, да и работать помедленней, да и себе что–то сделаешь. Больница расплачивается «освобождением» на два денька, кухня — «добавком», кто–то махоркой, а начальство ещё и хлебца подбросит.

Ветряк сделали, а вот пружины, которая поворачивала бы его по ветру, не нашли. Пришлось просто привязать две верёвки и наказать двум зэкам: как ветер изменится, так бежать и за верёвки поворачивать ветряк.

Делали и свои кирпичи: женщина резала струной глиняную полосу, а дальше кирпичи шли на транспортёр, который эта же женщина и приводила в движение. О, бессмертная изобретательность хитрых зэков! Две оглобельки плотно прилегали к тазу работницы, и пока она руками отрезала кирпичи, — сильным и частым вилянием таза одновременно двигала и ленту конвейера!

Работы

Когда в Москве ломали старые, простоявшие более века, дома, то балки не только не выбрасывали, не только не шли на дрова — но на столярные изделия! Это было звенящее чистое дерево. Такова была у наших прадедов просушка.

При постройке ж–д к Улан–Батору расконвоированным заключённым велели говорить монголам, что они — комсомольцы и добровольцы. Выслушав, монголы отвечали: заберите вашу дорогу, отдайте наших баранов!

Возможно ли составить список работ, выполненных зэками?.. На каких картах сохранились тысячи временных лесных лагучастков, разбитых на пару лет, а потом снятых начисто? А полный список всех островков Архипелага — устойчивых лагерей, кочующих точек вдоль строительства трасс, централов и пересылок, КПЗ и тюрем каждого города? Ещё и сельхозколонии с подкомандировками и промколонии? Москву и Ленинград пришлось бы отдельно вычерчивать — лагучасток в полукилометре от Кремля начал строительство Дворца Советов. В 20–е годы Архипелаг был один, а в 50–е — совсем другой. Как представить движение во времени? Сколько надо карт?

Легче перечислить, чем заключённые никогда не занимались: изготовлением колбасы и кондитерских изделий.

А.И. Солженицын