«Россия в концлагере», № 30. Динамо.

«Динамо» — пролетарское спортивное общество войск и сотрудников ГПУ, один из подотделов ГПУ — заведение отвратительное в самой высокой степени, даже по советским масштабам. Официально оно занимается физической подготовкой чекистов, неофициально оно скупает всех выдающихся спортсменов СССР и во всех видах спорта занимает в СССР первое место. К какому-нибудь Иванову, подающему надежды в области вратарского искусства подходит специальный вербовщик-скупщик и говорит:

— Переходите к нам, тов. Иванов. Сами понимаете, паёк, ставка, квартира…

Перед квартирой устоять трудно. Но если Иванов устоит даже и перед квартирой, жучок подозрительно говорит:

— Что, стесняетесь под чекистской маркой выступать? Н-да, придётся вами поинтересоваться.

«Динамо» выполняет слежку в спортивных кругах, «Динамо» занимается хозяйственной деятельностью, строит стадионы, монополизировало производство спортивного инвентаря, имеет ряд фабрик — всё это строится и производится исключительно трудом каторжников. «Динамо» в корне подрезывает спортивную этику («морально то, что служит целям мировой революции»).

На «Мировой спартакиаде» 1928 г. я в качестве судьи снял с беговой дорожки одного динамовского чемпиона, который разодрал шипами своих беговых туфель ногу своего конкурента. Конкурент выбыл из спортивного фронта навсегда. Чемпион же, уходя с дорожки, сказал мне: «Ну, мы ещё посмотрим». В тот же день вечером я получил повестку в ГПУ; невесёлое приглашение. В ГПУ мне сказали, чтобы этого больше не было. Этого больше и не было, я в качестве судьи предпочёл больше не фигурировать.

Нужно отдать справедливость и «Динамо». Своих чемпионов оно кормит блестяще. Это один из секретов спортивных успехов СССР. Иногда чемпионы выступают под флагом профсоюзов, иногда под военным флагом, иногда даже от имени промысловой кооперации, в зависимости от политических требований дня. Но все они прочно закуплены «Динамо».

В годы, когда я ещё мог ставить рекорды, мне стоило больших усилий отбояриться от приглашений «Динамо». Единственной возможностью было прекратить всякую тренировку, по крайней мере официальную. Потом наши отношения с «Динамо» всё ухудшались, и если я сел в лагерь не из-за «Динамо», то не от избытка симпатий.

На территории вольного городка расположен динамовский стадион. На стадионе — низенькие деревянные домики, канцелярии, склады, жилища служащих. В первой комнате — биллиардный зал. На второй двери надпись: «Правление «Динамо»». Вхожу. Очки запотели, снимаю их и, почти ничего не видя, спрашиваю:
— Могу я видеть начальника учебной части?

Из-за письменного стола подымается некто туманный и, уставившись на меня, молчит. Молчу и я. И чувствую себя в нелепом положении. Некто туманный разводит руками.

— Ёлки-палки или, говоря вежливее, сапен-батон. Какими вы путями, товарищ Солоневич, сюда попали? Или это, может быть, вовсе не вы?
— По-видимому, это я. А попал, как обыкновенно — по этапу.
— И давно? И что вы теперь делаете?
— Примерно месяц. Чищу уборные.
— Ну, это же совсем безобразие. Что вы не знали, что существует в ББК отделение «Динамо»? Словом, с этой секунды вы состоите на службе в пролетарском спортивном обществе «Динамо». О должности мы поговорим потом. Ну, садитесь, рассказывайте.

Я протёр очки. Передо мною — фигура мне не известная, но ясно выраженный одессит: его собственная мамаша не определила бы процент турецкой, еврейской, греческой, русской и прочей крови, текущей в его жилах. Где это я мог его видеть? Понятия не имею. Я сажусь.

— Насчёт моей работы в «Динамо» дело не так просто. Мои статьи…
— А плевать нам на ваши статьи. Очень мне нужны ваши статьи. Я о них даже и спрашивать не хочу. Что, вы будете толкать штангу статьями или вы будете толкать её руками? Вы раньше рассказывайте.

Я рассказываю.

— Ну, в общем всё в порядке. Страницы вашей истории перевёртываются дальше. Мы здесь такое дело развернём, что Москва ахнет. На начальника лагпункта вы можете наплевать. Вы же понимаете, у нас председатель — сам Успенский (начальник ББК); заместителем его — Радецкий (начальник третьего отдела (лагерное ГПУ)). Что нам УРО? Хе, плевать мы хотели на УРО.

Я смотрю на начальника учебной части и соображаю, что за ним не пропадёшь и что он собирается моими руками сделать себе карьеру. Но кто он? Спросить неудобно.

— А жить вы с сыном будете здесь. Мы вам отведём комнату. Ну да, сына вашего мы тоже устроим. Если «Динамо» за что-нибудь берётся, так оно это устраивает на бене мунес. А вот, кстати и Батюшков идёт. Вы не знакомы с Батюшковым?

В комнату вошёл крепкий, по-военному подтянутый человек. Это был Федор Николаевич Батюшков, один из лучших московских инструкторов, исчезнувший с московского горизонта из-за политизации физкультуры. Мы с ним обмениваемся подходящими к данному случаю междометиями.

— Так, словом, все дороги ведут в Рим. Но, главное, сколько?
— Восемь.
— Статьи?
— 58–6 и так далее.
— И давно вы здесь?

Рассказываю.

— Ну, уж это вы, И. Л., извините — это просто свинство. Если вам самому нравится чистить уборные, ваше дело. Но ведь вы с сыном. Неужели, вы думали, что в России есть спортивная организация, в которой вас не знают? В мире есть солидарность классовая, национальная, но превыше спортивной солидарности — нет ничего. Мы бы вас в два счёта приспособили бы.

— Вы, Ф. Н., не суйтесь, — сказал начальник учебной части. — Мы уже обо всём договорились.

— Ну, вы договорились, а я поговорить хочу. Эх и заживём мы тут с вами. Будем играть в теннис, купаться, пить водку...

— Послушайте, Батюшков, — официальным тоном прервал его начальник учебной части. — Что вы себе позволяете? Ведь, работа же есть.

— Ах, плюньте вы на это, к чёртовой матери, Яков Самойлович. Кому вы будете рассказывать? Ивану Лукьяновичу? Да он на своём веку сто тысяч спортивных организаций ревизовал. Что он не знает? Ещё не хватало, чтобы мы друг перед другом дурака валять начали. Вид, конечно, нужно делать…

— Ну, да вы понимаете, — забеспокоился начальник учебной части. — Понимаете, нам нужно показать класс работы.

— Ну, само собой разумеется. Делать вид — единственное, что мы должны будем делать. Вы уж будьте спокойны, Я. С.; И. Л. тут такой вид разведёт, что вы прямо в члены ЦК партии попадёте. Верхом ездите? Нет? Ну, так я вас научу. Будем вместе прогулки делать. И. Л., приятно увидеть человека, который за спорт дрался всерьёз. Мы же, низовые работники, понимали, что кто-кто, а уж Солоневич работал за спорт всерьёз, по совести. Это не то, что Медовар. Медовар просто спекулирует на спорте. Почему он спекулирует на спорте, а не презервативами, понять не могу.

— Послушайте, Батюшков, — сказал Медовар. — Идите вы ко всем чертям. Много вы себе позволяете.

— А вы не орите, Яков Самойлович. Я ведь вас знаю. Вы милейшей души человек. Вы сделали ошибку, что родились перед революцией и Медоваром, а не тысячу лет назад и не багдадским вором.

— Тьфу, — плюнул Медовар. — Разве с ним можно говорить? Вы же видите, у нас серьёзный разговор, а эта пьяная рожа…

— Я абсолютно трезв. И вчера, к сожалению, был абсолютно трезв.

— На какие же деньги вы пьянствуете? — удивился я.

— Вот, на те же самые, на которые будете пьянствовать и вы. Великая тайна лагерного блата. Не будете? Это оставьте. Обязательно будете. Через месяц вы будете ругать себя за то, что не сели в лагерь на пять лет раньше, что вы были дураком, трепали нервы в Москве. Уверяю вас, самое спокойное место в СССР — медгорское «Динамо». Не верите? Ну, поживёте — увидите.

Впоследствии я убедился в том, что в «Динамо» ББК ГПУ, среди заваленных трупами болот, девятнадцатых кварталов и беспризорных колоний можно было действительно вести курортный образ жизни.

На другой день мы с Медоваром пошли в третий отдел «оформлять» моё назначение.

— А, это пустяки, — говорил Медовар. — Одна формальность. Гольман, наш секретарь, подпишет — и всё в шляпе.
— Какой Гольман? Из высшего совета физкультуры?
— Ну, да. Какой же ещё?

Розовые перспективы стали блекнуть. Гольман был одним из активистов, которые делали карьеру на политизации физкультуры, я был одним из немногих, кто с этой политизацией боролся и единственный, который из этой борьбы выскочил целиком. Гольман же после одной из моих перепалок с ним спросил кого-то из присутствующих:

— Какой это Солоневич? Тот, что в Соловках сидел?
— Нет, это брат его сидел.
— Ага. Так передайте ему, что он тоже сядет.
Мне, конечно, передали.

Гольман оказался пророком. Гольман встретил меня корректно, даже церемонно. Долго и въедчиво расспрашивал, за что я сел и потом сказал, что он против моего назначения ничего не имеет, но он надеется на мою безусловную лояльность.

— Вы понимаете, мы вам оказываем исключительное доверие, и если вы его не оправдаете…

Это было ясно и без его намёков, хотя никакого доверия Гольман мне не оказывал.

— Приказ по линии «Динамо» подпишу я. А по лагерной линии Медовар получит бумажку от Радецкого о вашем переводе и устройстве. Ну, пока.

Часа через два с расстроенным видом пришёл Медовар.

— Эх, ничего с вашим назначением не вышло. Стопроцентный провал. Вот, чёрт бы его подрал.

Стало очень беспокойно. В чём дело?

— А я знаю? В третьем отделе на вас какое-то дело лежит. Бумаги вы в подпорожском отделении украли. Я говорю Гольману, вы же понимаете; зачем Солоневичу какие-то там бумаги красть, разве он такой человек? Гольман говорит, что он знать ничего не знает. Раз Солоневич такими делами и в лагере занимается…

Я соображаю, что это тот самый стародубцевский донос, который я считал ликвидированным. Я пошёл к Гольману. Гольман отнёсся ко мне корректно, но сухо. Я повторил свой старый довод, что если бы я крал бумаги с целью саботажа, я украл бы какие угодно, но только не те, по которым 70 человек должны были освобождаться. Гольман пожал плечами.

— Мы не можем вдаваться в психологические изыскания. Дело имеется, и вопрос полностью исчерпан.

Я ухватился за последнюю соломинку, за Якименко. Ненадёжная соломинка, но чем я рискую?

— Начальник УРО тов. Якименко вполне в курсе этого дела. По его приказу в подпорожском отделении это дело было прекращено.
— А вы откуда знаете?
— Да он сам мне сказывал.
— Ах, так? Ну, посмотрим, — Гольман снял телефонную трубку.
— Кабинет начальника УРО, тов. Якименко? Говорит начальник оперативной группы Гольман. Здесь у нас в производстве имеется дело по обвинению некоего Солоневича в краже документов Подпорожского УРЧ… Ага. Так. Так. Ну, хорошо. Пустим на прекращение. Да, здесь. У меня в кабинете. — Гольман протягивает мне трубку.
— Вы, оказывается, здесь. — слышу голос Якименки. — А ваш сын? Великолепно! Где работаете?

Я сказал, что вот собираюсь устраиваться по старой специальности, по спорту.

— Ага. Ну, желаю вам успеха. Если что-нибудь будет нужно, обращайтесь ко мне.

И тон и предложения Якименки оставляют во мне недоумение. Я так был уверен, что Якименко знает историю с БАМовскими списками. И — вот.

— Значит, вопрос урегулирован. Очень рад. Я знаю, что вы можете работать, если захотите. Но, тов. Солоневич, никаких прений! Абсолютная дисциплина!
— Мне сейчас не до прений.
— Давно бы так. Не сидели бы здесь. Сейчас я занесу Радецкому для подписи бумажку насчёт вас. Посидите в приёмной, подождите.

Я сижу в приёмной. Здесь — центр ГПУ ББК. Из кабинетов выходят и входят личности пинкертоновского типа. Тащат арестованных. Рядом со мною под охраной двух оперативников сидит старик, судя по внешнему виду, священник. Он прямо, не мигая, смотрит вдаль, за стенки третьего отдела и как будто подсчитывает оставшиеся дни его земной жизни. Напротив — неопределённого вида парень с измождённым лицом скелета. Женщина беззвучно плачет, уткнувшись лицом в колени. Это, видимо, люди, ждущие расстрела, мелкоту сюда не вызывают. Меня охватывает чувство гнусного, липкого отвращения в том числе и к самому себе: почему я здесь сижу не в качестве арестованного, хотя и я ведь заключённый? Нет, нужно выкарабкиваться и бежать, бежать, бежать…

Приходит Гольман с бумажкой в руке.

— Вот это для перевода вас на первый лагпункт и прочее, подписано Радецким. — Гольман недоуменно пожимает плечами. — Радецкий вызывает вас к себе с сыном. Как будто он вас знает. Завтра в девять утра.

О Радецком я не знаю ничего, кроме того, что он Дзержинский или Ягода в Карельском или ББКовском масштабе. Какого чёрта ему от меня нужно? Да ещё с Юрой! Опять в голову лезут десятки беспокойных вопросов.

Вечером ко мне приходит начальник колонны:
— Солоневич старший, к начальнику лагпункта.

Вид у начальника колонны мрачно-угрожающий. Теперь, мол, ты насчёт загибов не поговоришь… Начальник лагпункта смотрит совсем уж инквизитором.

— Ну-с, гражданин Солоневич, — начинает он леденящим душу тоном. — Потрудитесь-ка вы разъяснить нам всю эту хреновину.

На столе у него целая кипа моих требований. А у меня в кармане бумажка за подписью Радецкого.

У обоих удовлетворённо-сладострастный вид. Вот, дескать, поймали интеллигента. Вот мы его сейчас. Во мне подымается острая режущая злоба на всю эту стародубцевскую сволочь. Ах, так думаете, что поймали? Ну, мы ещё посмотрим, кто — кого.

— Какую хреновину? — спрашиваю я спокойным тоном. — Ах, это. С требованиями? Это меня никак не интересует.
— Что вы мне тут дурака валяете! — вдруг заорал начальник колонны. — Я вас, мать вашу…
Я протягиваю к лицу начальника колонны лагпункта свой кулак:
— А вы это видали? Я вам такой мат покажу, что вы и на Лесной Речке не очухаетесь…

По тупой роже начальника мелькает ощущение, что если некто поднёс ему кулак к носу, значит, у него есть основания не бояться; мелькает ярость, оскорблённое самолюбие, и много мелькает того же, что мелькало на лице Стародубцева.

— Я вообще с вами разговаривать не желаю, — отрезываю я. — Будьте добры заготовить мне на завтра препроводительную бумажку на первый лагпункт.

Я протягиваю начальнику лагпункта бумажку, на которой над жирным красным росчерком Радецкого значится: такого-то и такого-то немедленно откомандировать в непосредственное распоряжение третьего отдела, начальнику первого лагпункта предписывается обеспечить указанных…

У начальника третьего лагпункта глаза на лоб лезут. «В непосредственное распоряжение третьего отдела!» Значит, временно опальный и крупной марки чекист. И сидел-то он тут не иначе, как с «совершенно секретным предписанием». Сидел, высматривал, вынюхивал…

Начальник лагпункта вытирает ладонью вспотевший лоб. Голос у него прерывается.

— Вы уж, товарищ, извините. Сами знаете, служба. Всякие тут люди бывают. Стараешься изо всех сил… Ну, конечно и ошибки бывают. Я вам сейчас же. Подводочку вам снарядим. Не нести же вам вещички на спине. Вы уж, пожалуйста, извините.

Если бы у начальника третьего лагпункта был хвост, он бы вилял хвостом. Но хвоста у него нет. Есть только беспредельное лакейство, созданное атмосферой беспредельного рабства.

— Завтра утречком всё будет готово. Вы уж не беспокойтесь. Уж, знаете, так вышло. Вы уж извините.

Я извиняю и ухожу. Начальник колонны забегает вперёд и открывает передо мной двери. В бараке Юра меня спрашивает, отчего у меня руки дрожат. Нет, нельзя жить, нельзя здесь жить, нельзя здесь жить… Можно сгореть в этой атмосфере непрерывно сдавливаемых ощущений ненависти, отвращения и беспомощности. Нельзя жить. Господи, когда же я смогу, наконец, жить не здесь?

И. Л. Солоневич