«Великая фальшивка февраля» №2. Революция и война 1905 года, межвоенный период России.
Что есть революция?
Условимся так, революция — широкое, народное и насильственное движение, направленное на свержение или изменение существующего государственного и социального строя.
Революция 1905 года была народной, массовой и насильственной. Её участники ставили себе разные цели, шли разными путями, называли разные вещи одним именем и одни вещи – разными именами. Крестьянские восстания против дворянства охватили почти всю европейскую Россию. Военные восстания – бунт на броненосце «Потёмкин», захват Кронштадта 26 и 27 октября, восстание Черноморского флота 14 ноября, восстание в Москве, начатое 2 декабря. Пресненское восстание в Москве длилось десять дней, вооруженное восстание в Горловке, Новороссийске, в Туркестане, на Кавказе и пр., и наконец, всеобщая забастовка, которая на три дня парализовала транспорт, промышленность и административный аппарат.
Вину в этой революции не следует сваливать ни на чьи частные плечи: это было историческое явление, в котором желания и цели отдельных лиц так перекрещивались, что получалось глупо, как и со всякой революцией.
Крестьянство воевало против помещиков. Пролетариат ставил во главу угла социально-экономические требования. Солдаты и матросы восставали против остзейской дисциплины. Интеллигенция – во имя собственной власти. В 1905 году, как и в 1917-м, цели разных групп интеллигенции были несовместимы. Разница между событиями 1905 года и «революцией» 1917-го была огромной. Революция 1905 года была всё-таки патриотической – при всём безобразии её внешних форм. Россия до 1905 года задыхалась в тисках сословно-бюрократического строя, который «самодержавие» осторожно и настойчиво ликвидировало и без революции. Россия того времени была единственной культурной страной мира, в которой не существовало народного представительства, в которой существовали сословная администрация и неполноправная масса крестьянства. Социально-административный строй России был отсталым строем. Это положение не касается монархического принципа, ибо монархи «бывают разные». В России до 1905 года монархия «ограничивалась цареубийством» и сдавливалась пережитками крепостничества. Государь Император Николай Второй был выдающимся человеком, но «самодержавным» Он не был. Он был в плену или, как ещё резче выражается генерал А. Мосолов, «в тюрьме» – так же, как и Его предок Император Павел Первый. Его возможности были весьма ограниченными – несмотря на Его «неограниченную» власть. И если при Императоре Николае Первом Россией правили «сто тысяч столоначальников», то при Императоре Николае Втором их было триста тысяч. Правили нацией они. Страна боролась против них. Но против них же в других формах боролось и «самодержавие». Линия монархии и линия нации совпадали. И всё шло более или менее гладко до военных катастроф Японской войны.
Эта война началась со студенческой демонстрации к Зимнему дворцу с пением «Боже, Царя храни». Страну охватил патриотический подъём. Потом он стал гаснуть: ни одной победы, сплошные поражения, закончившиеся гибелью всего флота при Цусиме, поражением при Мукдене и сдачей Порт-Артура. Нация талантливая, энергичная и боеспособная начала искать виновников. И если неудачи Крымской кампании имели удовлетворительное объяснение: против России выступали такие первоклассные европейские государства, как Франция и Англия, плюс Турция; то Японская война ударила по национальному самолюбию. Даже с «япошками» не можем справиться!
Если неудачу Японской войны персонифицировать в лице ген. А. Куропаткина по той же схеме, как развал 1917 года персонифицирован в лице А. Керенского, то можно сказать так: ген. А. Куропаткин был до войны русским военным атташе в Японии – о степени японской военной подготовленности он обязан был знать. Он не знал. Потом в качестве военного министра он обязан был подготовить армию. Он не подготовил. Потом в качестве главнокомандующего армией он обязан был вести её к победам. Он не привёл ни к одной. Советская историческая литература подчёркивает героизм офицеров и причины поражения объясняет исключительно бездарностью командования. Объяснение неудовлетворительное, ибо неполное: ген. А. Куропаткин был результатом социального слоя. Да, интендантство, поставляя армии валенки на картонных подошвах, стесняло манёвренные возможности ген. Куропаткина, но ген. Куропаткин отвечал и за интендантство. Да, русское вооружение отставало от японского, как оно отставало от турецкого в войну 1877 года и от союзного в Крымскую войну. Может быть, не хватило денег на артиллерию, но почему не хватило знания о закрытых позициях артиллерии? Радиотелеграф изобрели в России, но почему он был на японском флоте и его не было на русском? Таких вопросов можно поставить бесконечное количество. Сумма ответов на эти вопросы проста: устарелый правящий слой страны, базирующийся на её устарелом социальном строе, не годился никуда. Из этого бесспорного факта был сделан спорный вывод: «долой самодержавие». Спорный потому, что «монархия» не связана ни со слоем, ни со строем, а «самодержавие» в старой Москве означало – национально-суверенную монархию, ограниченную Церковью, Соборами и традицией. В Санкт-Петербурге XVIII века оно обозначало монархическую вывеску над диктатурой дворянства, и в XIX столетии оно обозначало центральную единоличную власть, «ограниченную цареубийством» и пытавшуюся вернуться к московским истокам этой власти. Кое-что из этого мы начинаем понимать только сейчас, но в 1905–1906 гг. вопроса о понимании не ставилось: страна пришла в разъярённое состояние.
Банальное объяснение провала революции 1905 года говорит о том, что революцию ликвидировали «уступки» манифеста 17 октября. Московское вооруженное восстание началось второго декабря, а всеобщая забастовка – седьмого декабря, то есть самая высокая волна революции поднялась через полтора месяца после Высочайшего Манифеста.
Революция 1905–1906 годов не была «замазана уступками», а подавлена вооружённым путем. Если бы в эти годы Риманы и Мины, Свердловы и Дубасовы действовали так же, как в 1917 году действовали Алексеевы и Брусиловы, Рузские и Хабаловы, то 1917 год мы имели бы в 1905. Но в 1905 году правящий слой ещё не имел в своем прошлом столыпинской реформы, а перед его будущим ещё не стояла перспектива банкротства. Поэтому в 1905 году правящий слой поддержал Монархию, а в 1917 году – изменил Ей. В феврале 1917 года никакой революции не было: был бабий хлебный бунт, и генерал Хабалов вопреки прямому повелению Государя отказался его подавить. Генерал Хабалов, видите ли, боялся пролития крови. Это биологическое чудо: генерал, боящийся пролития крови. Революция началась в марте и стала «углубляться» по той же схеме, по какой углублялась Великая Французская революция. С той разницей, что наши якобинцы оказались гораздо серьёзнее французских.
Между двумя революциями
1905 год дал России конституцию, но ни революция, ни конституция не решили ничего, почти ничего не улучшили. Дальнейшая русская жизнь привела только к обнажению её «трагических противоречий». С. Ольденбург пишет о Государе Императоре: «Новый порядок вещей не соответствовал Его идеалам, но Государь сознательно остановился на нём в долгом и мучительном искании выхода из трагических противоречий русской жизни».
Основное трагическое противоречие — в начале XX века в стране продолжал существовать сословный строй. Основное население страны – её крестьянство было неполноправным экономически и политически, в бытовом и в административном отношении. Законопроект о крестьянском равноправии внёс в Законодательные Палаты ещё П. А. Столыпин. Государственный Совет кромсал и откладывал этот законопроект, как мог, и только осенью 1916 года, накануне революции, этот проект попал на рассмотрение Государственной Думы – да так и остался нерассмотренным…
Гений русского народа был зажат в железные тиски крепостничества и его пережитков, которые существовали до 1917 года. Дворянство сохранило почти полную монополию управления государством. Министрами, губернаторами и земскими начальниками могли быть только дворяне. Земскими самоуправлениями по закону и «по должности» заведовали предводители дворянства. Неравноправную крестьянскую массу целиком отдали под дворянскую опеку.
Была ли эта опека благодетельна или губительна? Было и так и так. Русский дворянский суд был лучшим в мире, причем между ним и «вторым местом» был зияющий прорыв. Командный состав армии – откуда дворянство уходило прежде всего – был катастрофой. Дворянское правительство при всех своих недостатках было абсолютно неподкупным. Знать около правительства воровала как только могла: если вы перечитаете воспоминания ген. Мосолова, Бьюкенена или Палеолога, то вас поразят безмерные богатства, которые сверкали на петербургских приёмах и балах, но это было призрачное богатство – его экономическая база уже не существовала. Наряду с этими богатствами рядовой русский офицер, по словам ген. П. Краснова, «если не всегда голодал, то недоедал всегда», а ведь это было в довоенной России! Быт этого офицерства я лично знал потому, что вырос в таких гарнизонных городах, как Гродно, Вильно, Минск, – быт был ужасающий.
Но в пределах этого быта шли «противоречия». Русская артиллерия была лучшая в мире. Русские артиллерийские офицеры ставили русские казённые заводы так, как по тем временам не поставили ни один завод в мире. В то же время интендантство воровало, как последний карманный вор. Причём воровство это шло – как в Японскую войну – «на счёт русской крови».
Морис Палеолог, французский посол в Петербурге в предреволюционные годы, был очень внимательным наблюдателем. Не обходится и без некоторой клюквы о Государыне Императрице. По мнению «салонов», она была «мистически предана» Распутину, а о гемофилии Наследника Цесаревича и о гипнотическом лечении Распутина в воспоминаниях не сказано ни слова.
М. Палеолог пишет ещё об одном противоречии: «невежестве русского народа» и его «элите». Он пишет о некультурной и отсталой массе и об элите «блестящей, активной, плодотворной и сильной». «Нигде больше в мире экспериментальные и положительные науки не представлены так достойно, как в России». Список имён этой элиты занимает у Палеолога две страницы – причём часть этих людей он знал лично. Палеолог смертельно боялся русской революции, ибо революция в России означала бы переброску почти всех германских сил на Западный фронт, – что впоследствии и случилось.
Итак: с одной стороны – Павлов и Менделеев, Толстой и Врубель, и с другой – «мужики». Но при всей своей наблюдательности русского мужика М. Палеолог видеть не мог.
Сословный строй был дан России исторически, и немногие страны мира обошлись без этого строя. Строй умирал, но ещё не умер. Вне политики существовала работающая разновидность дворянства. На судьбы России оно, к сожалению, не никак не повлияло. Ф. Кони – в области суда, Л. Толстой – в области литературы, Дягилев – в балете, Станиславский – в театре, Ипатьев – в химии и прочие ставили мировой рекорд в своих областях.
Герцены и прочие не заботились о завтрашнем дне и могли заниматься Гегелем сколько угодно – жаль, что они занимались именно Гегелем. Были накоплены огромные культурные ценности, которые потеряны сейчас почти бесповоротно. Правящее сословие страны разделилось на три части: ничтожное меньшинство – аполитичная – пошла на работу. Остальное дворянство разделилось на кающееся и секущее – на революцию и реакцию – почти без промежуточного звена.
Если отстранить дворянство от ведущей роли в земстве, то земство попадёт или в некультурные руки крестьянства, или в революционные руки интеллигенции. Если дать дворянству ведущую роль – неминуема оппозиция крестьянства. Администрация: если сломать дворянскую монополию – значит, нужно открыть двери или купечеству, у которого административных кадров ещё нет, или интеллигенции, которая начнёт «свергать». Если оставить эту монополию, то купечество и интеллигенция пойдут в революцию. И так плохо, и так нехорошо. Скорострельного выхода из положения не было.
На основное противоречие наслаивались десятки других. Финляндия была практически независимой страной, и в том же 1916 году в Государственной Думе ещё рассматривался закон о равноправии русских в Финляндии – хороши «завоеватели». Хива и Бухара управлялись своими ханами и эмирами по своему адату и шариату. Но Грузия не имела никакого национального управления, и было неизвестно, как его организовать в кавказских условиях. От западнорусских губерний в Государственный Совет попадали исключительно польские магнаты, но преподавание польского языка и литературы было запрещено. Подозрительный еврей-банкир Манус свободно ходил в великокняжеские салоны. Русское крестьянство рассматривало Распутина как своего представителя, а великокняжеские салоны пустили по всему миру распутинскую клевету.
Служба информации русской монархии была поставлена из рук вон плохо, монархия была изолирована от массы, и ген. А. Мосолов констатирует: «Бюрократия, включая министров, составляет одну из преград, отделяющих Государя от народа. Бюрократическая каста имела собственные интересы, не всегда совпадавшие с интересами страны и Государя. Другая преграда – это интеллигенция. Эти две силы построили вокруг Государя истинную стену – настоящую тюрьму…» А «ближайшая свита не могла быть полезной Императору ни мыслями, ни сведениями относительно внутренней жизни страны».
Ген. А. Мосолов в качестве начальника канцелярии Министерства Двора был в курсе дела. Государю приходилось действовать почти вслепую. Это нужно учесть для будущего. Должна быть создана такая служба информации, какую имеют большевики. В секретных сводках для членов ЦК партии есть всё, без пессимизма и оптимизма, объективное изложение положения вещей. У русской Монархии этого не было. Это одна из основных её технических ошибок. Очень серьёзная ошибка, – ибо нет в природе людей, которые были бы свободны от «влияния». А «влияние» достигается не внушением, а информацией. Информация хромала. И если ген. Мосолов выражается корректно, то А. Суворин, издатель крупнейшей в России монархической газеты, формулирует это положение вещей в 1904 году менее корректно: «Государь окружён глупцами или прохвостами». Тринадцать лет спустя Государь Император повторяет формулировку А. Суворина: «Кругом измена, трусость и обман». Само собою, эта формулировка не относилась ни к Керенскому, ни к Ленину.
«Трагические противоречия русской жизни» иногда принимали нелепый характер. Государственный Совет, из желания насолить П. А. Столыпину, провалил его проект модернизации петербургской полиции и вооружения её броневиками. И в феврале 1917 года петроградская полиция имела на вооружении револьверы и сабли. Единственная «реформа», которая удаётся П. Столыпину, – реформа Государственной Думы 3 июня. Создаётся народное представительство, которое хоть как-то работает. Организовано оно отвратительно. Саша Чёрный писал: «Середина мая – и деревья голы, / Точно Третья Дума делала весну…» Никакой весны не сделали ни Первая, ни Вторая, ни Третья. Весну сделала Четвёртая – под «мудрым» водительством Пуришкевича, Шульгина, Милюкова и Керенского. Все четверо делали одно и то же дело. Во время войны речи В. Шульгина почти не отличались от речей П. Милюкова и в печати они были запрещены военной цензурой. В. Пуришкевич говорит с трибуны Думы истерический вздор, и ему принадлежит «первый выстрел русской революции» – убийство Распутина. Но это было уже во время войны.
До войны почти единственным светлым пятном была недолгая деятельность П. Столыпина. В эмиграции склонны преувеличивать значение его реформ. По существу, кроме «третьеиюньской» Думы, никаких реформ не было: основная реформа – закон о «столыпинском мужике» – была только началом: до войны на отруба перешло только 8% крестьянского землевладения. Остальные попытки П. А. Столыпина похоронил Государственный Совет. Особенный интерес представляет проект о выборах в Государственный Совет от западных губерний. Право на участие в выборах имели только крупнейшие помещики. В западных девяти губерниях крупнейшими помещиками были поляки. От девяти западных губерний с 2–3 % польского населения в Государственный Совет попадали исключительно поляки. П. А. Столыпин предложил снизить ценз. Правые протестовали с классовой точки зрения, – это-де «создаёт нежелательный прецедент», то есть поставили классовую точку зрения выше национальной. Левые были против из соображений интернационализма, то есть поставили национальный принцип выше классового, но не русский национальный принцип. Этот законопроект чуть не привёл к отставке П. Столыпина, которая уже была предрешена, – П. А. Столыпин выступал против правых и против левых, и Государю Императору оставалось: или распустить обе законодательные Палаты, или отказаться от П. А. Столыпина. Пуля Д. Богрова автоматически решила этот вопрос, но оставила корабль русской государственности в трагическом положении. И вот в этом трагическом положении, в переплёте «трагических противоречий», невооружённая Россия вступила в войну с до зубов вооружённой Германией.
Война
Культурно и экономически предвоенная Россия росла невероятными темпами, но «трагические противоречия» – оставались. В Первую мировую войну Россия вступила при разложившемся правящем слое, при неудовлетворительном командовании армией, при недостатке вооружения, при незаконченном раскрепощении крестьянства, при разладе между монархией и верхами, при разладе в среде Династии, при парламенте, который только и ждал подходящего момента для захвата власти – при Пуришкевичах, Шульгиных, Милюковых и Керенских, которые делали одно и то же дело, и при архаическом административном аппарате.
Статс-секретарь С. Крыжановский, ближайший помощник П. А. Столыпина, пишет: «Основная язва нашего старого бюрократического строя – засилие на верхах власти старцев: Гр. Сельский, Горемыкин, Штюрмер, кн. Голицын. Усталые телесно и духовно, люди эти жили далёким прошлым и заботились только о сохранении своего положения и покоя, они были неспособны к любому творчеству».
И дальше: «Министры подкапывали друг друга у престола, поносили в обществе… Административный и полицейский фундамент Империи остался в архаическом состоянии, совершенно неприспособленным к новым требованиях жизни, и государству пришлось поплатиться за это, когда настали трудные времена».
Бар. Н. Врангель, отец Главнокомандующего, пишет то же самое: «Между высшим обществом и народом образовалась пропасть, утерялась всякая связь. Часть «их» стала подкапываться под правительство, лучшая часть отошла в сторону от общественных дел и была заменена людьми, которые преследовали лишь свои собственные интересы, а не желали блага стране».
Это всё отзывы правых людей привилегированного слоя, не Керенских и не Лениных. Самый правый русский историк – И. Якобий даёт ещё более жуткую картину: «Помойными ямами были столичные салоны, от которых «неслись отвратительные миазмы»… Русский правящий класс оплёвывал самого себя, как слабоумный больной, умирающий на собственном гноище». Государыня Императрица пишет Своему Супругу о «ненависти со стороны прогнившего высшего общества».
Тот же И. Якобий пишет: «Любопытно и поучительно сравнивать рассказы дипломатов о настроениях столичного общества в начале XIX века с тем, что дипломаты писали во время Великой войны. Те же пересуды, та же эгоистическая близорукость, та же злоба к Монарху, то же предательство. За сто лет высшее русское общество не изменилось».
Ген. А. Мосолов сообщает: «Думали, что переворот приведёт к диктатуре Вел. Кн. Николая Николаевича, а при успешном переломе в военных действиях и к его восшествию на Престол. Переворот считался возможным ввиду распрей в Императорской Фамилии…». «Легкомысленные представители общества думали исключительно о своём благополучии… Они обрушились на Государя и на Государыню. Видя невозможность отделить Императрицу от Царя, они начали мечтать о дворцовом перевороте». Свои впечатления он суммирует так: «Мне казалось, что столица объята повальным сумасшествием».
С. Ольденбург пишет ещё осторожнее: «Измена бродила вокруг Престола…» Он приводит симпатичный факт: «Дошло до того, что представитель Союза Городов, городской голова Тбилиси Хатисов, ездил на Кавказ предлагать Вел. Кн. Николаю Николаевичу произвести переворот и провозгласить себя царём». Вел. Кн. Николай Николаевич отклонил это предложение под предлогом «монархических чувств армии», но оставил этот преступный разговор без последствий и даже не доложил о нём Государю Императору.
Председатель Центрального комитета кадетской (милюковской) партии, кн. П. Д. Долгоруков писал в январе 1917 года: «Дворцовый переворот не только нежелателен, но скорее гибелен для России. Дворцовый переворот не даст никого, кто явился бы общепризнанным преемником монархической власти на Русском Престоле». Даже кадетская партия возражает против переворота.
С. Ольденбург констатирует: «Настроение общества, не говоря уже о широких массах, не благоприятствовало перевороту». Дальше он говорит: «В конце концов та группа, которая заранее поставила себе целью свержение Императора Николая Второго, продолжала разрабатывать планы дворцового или военного переворота».
Из кого состояла эта группа? С. Ольденбург называет только одно имя – А. Гучкова, который действительно был главным стратегом «февраля». Но кто были остальные? На этот вопрос даёт ответ французский посол в Петрограде М. Палеолог, который стоял за русскую монархию.
Иностранец, республиканский посол в монархической стране, доказывал Родзянке, что «царизм есть основной стержень России, внутренняя скрепка всего русского общества и единственная связь, объединяющая народы Империи». И взывал: «Если царизм падёт, он увлечёт за собою в гибель всё здание России!»
М. Палеолог с недоумением рассказывает о том, что князья и Великие Князья, представители финансовой и земельной знати, на своих приёмах открыто говорили о свержении Государя и о том, как они уже пропагандируют в частях гвардии – в первую очередь в Павловском полку, который первым начал «революцию». М. Палеолог ни на какие слухи не ссылается: на этих приёмах он присутствовал лично и сам всё это слышал.
Его изумляла откровенность заговорщиков, которые под хмельком всё это выбалтывали в присутствии посторонних лиц, в том числе и посла союзной державы. Он называет имена и говорит, что эта аристократическая агитация велась даже среди личного конвоя Его Величества. И приводится их «план» – принудить Государя Императора к отречению, заключить Государыню Императрицу в монастырь, возвести на престол Наследника Цесаревича при регентстве Вел. Кн. Николая Николаевича.
И вот с такими «трагическими противоречиями» и с таким правящим слоем Россия вступила в Первую мировую войну. Первая мировая война была намного страшнее войны 1812 года. В 1812 году мы воевали почти против «всей Европы». В 1914-м – в союзе с почти «всей Европой». Но в 1812 году наш правящий слой ещё не был «слабоумным больным, умирающим на собственном гноище». В 1914-м он уже был истинно слабоумным.