«Великая фальшивка февраля» №4. Обстановка в России, ход переворота, выводы.
На переломе
С конца Русско-японской до начала Великой войны русская армия совершила гигантский скачок вперёд. Если в японскую войну русский артиллерийский офицер был хуже даже японского, то в Великую он был лучше даже германского, – стал лучшим артиллерийским офицером мира. Но если в 1904 году у него не было знаний, то в 1915 у него не было снарядов – получилось то же самое. С точки зрения «бородачей» виновато было «начальство». Если для «модернизации» низшего командного состава было достаточно 5-7 лет, то для модернизации среднего нужно было 10-15 лет. Для модернизации высшего – 20-30 лет. Получалась диспропорция: чем выше по «табели о рангах», тем хуже. Диспропорция была дана исторически: ген. А. Деникин в «Старой армии» пишет, что его сверстники по чину жили ещё психологией крепостного права, – а эта психология означает не только «социальную», но и техническую отсталость. Взяв на себя роль Верховного Главнокомандующего вооружёнными силами Империи, Государь Император не ограничивался «ролью». Он командовал и в самом деле, оставив ген. М. Алексееву только техническое проведение Его военных планов. А Государь Император был самым образованным человеком России. Может быть, и мира.
Государю Императору преподавали лучшие русские научные силы – и историю, и право, и стратегию, и экономику. За Ним стояла традиция веков и практика десятилетий. Государь Император стоял на верхушке современности – посещал лабораторию Ипатьева и подымался на самолёте И. Сикорского, был в курсе бездымных порохов и ясно видел роль авиации, которая по тем временам считалась делом отдалённого будущего. Государь Император сконцентрировал свои силы на победе – довёл армию до полной боевой готовности – дело только в том, что об Его усилиях и о Его квалификации никто ничего не знал.
Я не хочу рисовать старую Россию ни в чёрных тонах, как это делают левые, ни в белых, как это делают правые: нужно дать не чёрно-белую, а цветную фотографию, – цвета же были очень пёстрыми. С одной стороны, Д. Менделеев с периодической системой элементов, И. Сикорский с «Ильёй Муромцем», Циолковский с его ракетными двигателями; с другой стороны – Царь, который верил в Народ, и Народ, который верил в Царя. И посредине «средостение», которое, за редкими исключениями, не годилось никуда. Думаю, что самым идиотским учреждением этих лет была цензура.
До войны в России существовала гипертрофированная свобода печати. Во время войны, как и во всех воюющих странах, была введена военная цензура. Ею занималась всякая заваль военного ведомства. Эта цензура не только цензурировала, но и давила – официально и неофициально. Давить на правую печать было трудно, на левую намного легче. Поэтому получался ещё один парадокс – правое «Новое время» было сдержанно в своих военных обзорах и корреспонденциях, – левая печать захлёбывалась от военного патриотизма. Словом, в печати установился тон, которому никто не верил.
К осени 1916 года русская армия была наконец вооружена. Ген. В. Ипатьев пишет: «Войну мы свободно могли продолжать ещё очень долгое время, потому что к январю и февралю 1917 года мы имели громадный запас взрывчатых веществ в миллионах различных снарядов и более миллиона пудов свободных взрывчатых веществ».
Государь Император отдавал стройке русской военной промышленности массу внимания и громадные средства, но главная техническая заслуга лежит на А. Гучкове и В. Ипатьеве. Если А. И. Гучков был душой и мозгом февральского переворота, если ген. В. Ипатьев сейчас повторяет клевету на Царскую Семью, – то это не исключает их огромной организационной работы для вооружения русской армии.
К зиме 1916 года и тем более к весне 1917-го русская армия была вооружена до зубов. И об этом нельзя было писать. Нельзя было сказать стране, армии и петроградским «бородачам», что теперь уж русский артиллерист имеет достаточное количество артиллерии и что он уж не подведёт, что это всё-таки лучший артиллерист в мире и что за ним лежат «миллионы снарядов». В цензуре сидели гениальнейшие генералы старого времени – они предполагали, что обо всём этом немецкая разведка, которая пронизывала Петроград, ничего не знала. Как документально выяснилось впоследствии, немецкая разведка имела не только общее представление, но и точные цифры. А вот ни страна, ни армия, ни «бородачи» ничего этого не знали. Предыдущая же «ура-патриотическая» пропаганда подорвала всякое доверие и к тем намёкам, которые просачивались в печати.
Словом, сидели «бородачи», и среди них вели пропаганду и «великосветские салоны», и Пуришкевичи, и Керенские, и большевики, и немцы. И никакого противодействия этой пропаганде не было. Весь Петербург талдычил об «усталости от войны». Совершеннейший вздор: Великую Северную войну Россия вела 21 год. Карл XII дошел до Полтавы, и никакая «усталость» не помешала. В феврале 1917 года чисто русской территории немцы не занимали, – если не считать небольших клочков в Белоруссии и на Волыни. Еды в России было сколько угодно – продовольственный экспорт был прекращён, – и только в Петрограде были некоторые перебои. Но был правящий слой, который хотел победы для себя, а не для России и который подорвал Россию с обеих сторон. И слева, и справа. Вот почему моя цветная фотография не нравится никому.
Всё тонуло в болоте правящего слоя. Тонули в крови фронтовики, тонули в тревоге и неведении «бородачи», и вся Россия тонула в слухах: «Слабовольный Царь, истеричная Царица, влияние Распутина, немецкий шпионаж…» И на этом психологическом фоне прозвучал первый выстрел русской революции – убийство Распутина. Оно подтвердило худшие слухи: если уж такие монархисты, как В. М. Пуришкевич, и такие Великие Князья, как Дмитрий Павлович, берутся за огнестрельные доводы, – значит, дело дрянь. Впечатление в низах было ужасающим: вот до чего дошло!
Так наш правящий слой реализовал стратегическую доктрину Клаузевица-Ганнибала: охват с левого фланга, охват с правого фланга, прорыв центра и – самоубийство.
Это было – справа. Слева шла травля министра внутренних дел А. Д. Протопопова. Если вы посмотрите литературу того времени или о том времени, то вы отметите странную черту: левые атакуют только А. Д. Протопопова. Никаких конкретных обвинений ему не предъявлялось, кроме одного: он-де был «распутинским ставленником». До его назначения министром, он был избран товарищем председателя Государственной Думы. Что ж, и Государственная Дума избирала его под распутинским влиянием? Его считали «изменником левому лагерю». А. Протопопов был, может быть, единственным свежим человеком среди рухляди правящего слоя, и именно он докладывал Государю Императору о настроениях петроградского гарнизона и о том, что положение в Петрограде «угрожающее». На основании этой информации Государь Император повелел ген. В. Гурко убрать из столицы ненадёжные части и заменить их гвардейскими частями с фронта.
С. Ольденбург пишет: «Ни градоначальник генерал-майор Балк, ни командующий войсками Округа, генерал-лейтенант Хабалов не считали положение дел угрожающим. Ни ген. Гурко, ни ген. Балк, ни ген. Хабалов повеления Государя Императора не выполнили, сославшись на то, что в казармах нет места, а запасные батальоны некуда вывести».
Итак: об «угрожающем положении» докладывал Государю Его министр. Об этом положении французскому послу говорил ген. В. Об этом положении практически говорил весь Петроград. И три генерала не могли найти места для запасных батальонов на всём пространстве Империи. Или места в столице Империи для тысяч двадцати фронтовых гвардейцев.
Это можно объяснить и глупостью, но всё в мире ограничено, – даже человеческая глупость. Это была измена. Заранее задуманная и спланированная. Маршевые батальоны из столицы не вывели – им, видите ли, не хватало места во всей России, гвардейские части в столицу не перебросили – им, видите ли, не хватало места в столице. Почти безоружная полиция и учебные команды насчитывали 10 000 человек – против двухсот тысяч ненадёжного гарнизона, не считая «вооружённого пролетариата».
Петроградские заводы и склады переполнили оружием для действующей армии. Это оружие практически находилось в руках «пролетариата». Советская история СССР туманно указывает на то, что «рабочим удалось захватить 40000 винтовок». Ещё раз повторю: петроградский пролетариат, несмотря на его «революционную традицию», никакого участия в февральских днях не принимал. На поверхность революционных дней выплыл нерусский сброд, который уже после отречения Государя Императора заботился о том, как бы внести больше хаоса. Тысяч пять такого сброда в столице нашлось.
Полиция была безоружна – револьверы и шашки. О гарнизоне я уже говорил. Оставались «учебные команды» под командованием генералов, которые повелений Государя Императора не выполняли.
Государь Император был перегружен сверх всякой возможности. И верных, культурных помощников у него не было. Он заботился и о потерях в армии, и о бездымном порохе, и о самолётах И. Сикорского, и о производстве ядовитых газов, и о защите против ещё более ядовитых «салонов». На Нём лежало и командование Армией и дипломатические отношения, и тяжкая борьба с нашим недоношенным парламентом, и Бог его знает что ещё. И вот тут-то Государь Император допустил роковой недосмотр: поверил генералам Балку, Гурко и Хабалову. Именно этот роковой недосмотр и стал исходным пунктом Февральского дворцового переворота.
Попробуйте соединить отдельные точки этого плана в одну линию: срывается вооружение полиции, в столице концентрируются сотни тысяч заведомо ненадёжных людей, НЕ выполняется Высочайшее повеление об их уводе, НЕ выполняется Высочайшее повеление о переброске гвардии, НЕ выполняется Высочайшее повеление о подавлении бабьего бунта. В качестве исходной идеологической базы этого «плана» стоит распутинская легенда, вышедшая из тех же кругов.
Легенда – живучее существо. Легенда о распутинском влиянии живёт до сих пор, хотя советские данные не оставляют никакого сомнения в том, что никакой политической роли Распутин не играл. Легенда выросла, как писал историк русской армии А. Керсновский, «из августейших салонов». Тот же акад. В. Ипатьев повторяет её в своих мемуарах как не подлежащий сомнению факт. В качестве доказательства распутинского влияния он приводит такой факт: «супруга одного «почтенного генерала» просила отправить её мужа в Крым на казённый счёт в поезде для раненых. Получив от Красного Креста отказ, она, вместе со своей сестрой, вдовой тоже генерала, отправляется к Распутину и устраивает своему мужу бесплатный проезд». Есть намёк на то, что протекцию оказали не бесплатно. Итак, вот вам «влияние». Проезд из Петербурга в Крым стоил первым классом рублей пятьдесят, и за пятьдесят рублей жена и вдова генерала («обе состоятельные женщины», отмечает ген. Ипатьев) идут к «старцу». Других примеров у академика Ипатьева нет. Едва ли кто-либо из его американских читателей уловит полную несообразность этого примера. А легенда укреплена ещё больше: выдающийся учёный, царский генерал, беспристрастный человек, стоящий вне партий и вне политики… И вот даже он… Выпуская книгу, проф. В. Ипатьев мог и был обязан навести справки, проверить слухи по материалам послереволюционной Следственной комиссии. Убийство Распутина превратило легенду в факт: не из-за прихоти же, в самом деле, люди пошли на убийство!
Подготовку Февраля вели люди, которые, как и цареубийцы 11 марта 1801 года, не нуждались в деньгах: богатейшие люди России. В Феврале Петроград представлял собою пороховой погреб, к которому оставалось поднести спичку. Роль этой спички или «случая» пришлась на долю чухонских баб.
Детонатор при погребе
Ни левые, ни Государственная Дума – никто кроме «военного ведомства» этого погреба создать не мог технически. Было ли это демонстрацией «глупости» или подготовкой «измены» – каждый решает по-своему, но третьего объяснения нет. И вот при этом погребе сам по себе создался и «детонатор»: чухонское бабьё Выборгской стороны.
Нехватка вооружения отчасти объясняется нехваткой рабочих. В Петрограде эту нехватку кое-как восполнял приток женских рабочих рук из окрестностей Петрограда. В энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона, в статье «Санкт-Петербург» – в подстрочном примечании сказано, что из ста жителей окрестностей Санкт-Петербурга в 1897 году 96 показали своим родным языком не русский язык. 23 февраля 1917 года был «Международный женский день», кое-как использованный большевиками: чухонские бабы вышли на улицы Выборгской стороны и начали разгром булочных.
На этом отрезке истории скрестились две несовместимые линии развития: безусловная необходимость для страны сменить свой правящий слой и такая же невозможность менять его во время войны и подготовки к войне. Монархия стремилась пройти это «узкое место» эволюционным путём. Не прошла. Разные люди играли в этом процессе свою роль. Сейчас, когда процесс завершён, нам он кажется «исторически предопределённым», но это древний спор между детерминизмом и индетерминизмом. Основной пружиной революции был А. И. Гучков. Основной толчок революции дали чухонские бабы. Чухонские бабы не имели никакого понятия о том, что они делают. Горькая ирония истории заключается в том, что А. И. Гучков понимал не больше чухонских баб.
«Канны» А. И. Гучкова
Все фигуры на шахматной доске заговора – самого трагического и гнусного в истории человечества, расставлены. С верхов общества пущена в широкий оборот клевета о Распутине, о шпионаже, о вредительстве – клевета, которую даже В. М. Пуришкевич развозил по фронтам. Гвардию заблаговременно убрали из столицы – и её «бессмысленно губили на Стоходе», как писал ген. Б. Хольмстон. Гвардию заменили «маршевыми батальонами», для размещения которых не нашлось, видите ли, места во всей России. Предупреждение Протопопова, предупреждение прессы, приказы Государя Императора не помогли: маршевых батальонов из столицы не удалили. Приказов Государя о переброске в столицу гвардейской кавалерии не выполнили. Столица была во власти «слухов» и в распоряжении маршевых батальонов. Не хватало одного: повода.
В феврале 1917 года в Петербурге действительно начались хлебные «перебои». Их обострили всё те же слухи: хлеба скоро вовсе не будет. Обыватель бросился закупать и сушить хлеб в запас. В литературе указывали на сознательную подготовку этих перебоев. Указания эти проверить невозможно, но хлебный бунт был наилучшим поводом к Февралю: хлебные перебои дискредитировали власть в гуще населения, а даже и маршевые батальоны ставились в неудобное психологическое положение: стрелять в голодных баб? Одно дело – социалисты и революционеры, другое дело – бабы, которым, может быть, дома детишек кормить нечем. И вот на этом фоне А. И. Гучков разыграл свои «Канны». О заключительном плане этих «Канн» рассказывает сам А. И. Гучков:
«Я не только сочувствовал этим действиям, но и принимал активное участие. План заключался в том, чтобы захватить между Царским Селом и Ставкой императорский поезд, вынудить отречение, арестовать существующее правительство, затем объявить о перевороте и о лицах, которые возглавят правительство».
Это было заключительной частью гучковского стратегического плана. Эта часть была выполнена на сто процентов: императорский поезд оказался отрезанным от столицы и от армии. Государь Император оказался в буквальном тупике, и никакого выхода у Него не было.
С. Ольденбург пишет: «Поздно гадать о том, мог ли Государь не отречься. При той позиции, которую занимали ген. Алексеев и ген. Рузский, возможность сопротивления исключалась: приказы Государя не передавались». Приказы Государя не только не передавались – они отменялись.
Получив веские данные о положении дел в Петрограде, Государь Император решил лично отправиться в столицу, но перед этим Он отдал приказ об отправке туда шести кавалерийских дивизий и шести пехотных полков – из самых надёжных – плюс пулемётные команды. (На фронте «надёжных частей» было сколько угодно.) И этот приказ Государя Императора был сорван: ген. Рузский своей властью прекратил отправку войск в помощь ген. Иванову и вернул обратно в Двинский район уже отправленные эшелоны. В ту же ночь из Ставки было послано на Западный фронт от имени Государя предписание: уже отправленные части задержать на больших станциях, остальных – не грузить.
Что касается войск Юго-Западного фронта (гвардии), то Ставка ещё днём 1 марта сообщила ген. Брусилову, чтобы отправка не производилась до особого уведомления!.. «Меры противодействия революции – отправка войск в восставший Петроград – были отменены именем Государя, но помимо Его воли».
Между тем Бубликов признавал: «Достаточно было одной дисциплинированной дивизии с фронта, чтобы восстание было подавлено».
Может быть, не нужно было даже и дивизии: там, где «восстание» натыкалось на сопротивление, оно таяло, как дым: на трубочном заводе поручик Гесс застрелил агитатора, и вся толпа разбежалась, бросив и знамёна и лозунги. Так что, может быть, хватило бы и семисот Георгиевских кавалеров ген. Иванова. Но не пустили и их. В Таврическом дворце время от времени вспыхивала паника: вот придут части с фронта – и тогда что?
Государь отдал приказ о переброске в столицу шести кавалерийских дивизий и шести пехотных полков и пулемётных команд – и направился в заранее подготовленный для Него тупик. Поезд застрял на станции Малая Вишера – в 150 километрах от Петрограда, потом вернулся на станцию Дно и направился в Псков, в Ставку Северного фронта, которым командовал ген. Рузский.
В Пскове вечером 1 марта произошла историческая беседа между Государём Императором и ген. Рузским. До этой беседы Государь Император провёл сорок часов в поезде и был начисто отрезан от какой бы то ни было информации. В Ставку ген. Рузского Государь Император прибыл как на опорный пункт. Сейчас же Он получил телеграмму от ген. Алексеева с готовым манифестом об ответственном министерстве. Этому министерству была посвящена историческая беседа между Государём Императором и ген. Рузским. Часть этой беседы передаёт С. Ольденбург по записи князя Васильчикова, со слов ген. Рузского – за точность передачи ручаться нельзя. До этой беседы ген. Рузский сказал свите Государя Императора: «Нужно сдаваться на милость победителей». И по-видимому, беседа была посвящена именно вопросу этой капитуляции.
«Ген. Рузский с жаром доказывал необходимость ответственного министерства. Государь возражал спокойно, хладнокровно и с чувством глубокого убеждения: «Я ответственен перед Богом и Россией за всё, что случилось и случится. Будут ли министры ответственны перед Думой и Государственным Советом или нет – безразлично. Я никогда не буду в состоянии, видя, что делается министрами не ко благу России, с ними соглашаться, утешаясь мыслью, что это не моих рук дело…»
«Государь перебирал с необыкновенной ясностью взгляды тех лиц, которые могли бы управлять Россией в ближайшие времена… И высказал своё убеждение, что те общественные деятели, которые составят первый же кабинет, совершенно неопытные в деле управления и, получив бремя власти, не справятся со своей задачей».
Сейчас мы обязаны отдать должное «необыкновенной ясности» Государя Императора: «деятели» действительно не справились. Государь Император, – если верить этой записи, – категорически отказывался от «ответственного министерства». С. Ольденбург дополняет этот отказ своими соображениями: «Бунт усмиряется не уступками, а вооружённой силой. Однако было уже сделано всё, чтобы вооружённая сила не смогла применить своего оружия».
Ген. Рузский посылает в Ставку телеграмму, в которой сказано, что «при существующей обстановке он не считает возможным сосредоточение железнодорожных батальонов к Пскову, прибытие же их может только осложнить обстановку». Этим отрезается для Императорского поезда возможность прорваться в Петроград.
Итак: фронтовые дивизии и полки оставлены. Железнодорожные батальоны оставлены. Ген. М. Алексеев сколачивает единый фронт генералитета уже не для ответственного министерства, а с требованием отречения. Ген. М. Алексеев ссылается на данные Родзянки. В распоряжении ген. Алексеева, кроме данных Родзянки, должны были быть и данные военной контрразведки, которая работала скандально плохо, но которая могла уловить положение в Петрограде, – уловил же его пресловутый Бубликов: довольно одной дисциплинированной дивизии, и вся охваченная превентивной паникой толпа просто разбежится.
Главнокомандующие фронтами и флотами – за исключением ген. Хана Нахичеванского, поддержали «единый фронт». В телеграммах Государю Императору была вся та фразеология, которую вы ещё и сейчас можете найти на страницах правой прессы: и коленопреклонение, и рыдание, и «помощь Божию», и всё, что хотите, – но во всех них стояло требование отречения. Государь Император оказался начисто изолированным от армии и от столицы, – как это и планировал А. Гучков. Телеграммы главнокомандующих означали отказ от повиновения и от поддержки. Оставалась вооружённая охрана Императорских поездов. Что было делать?
План А. И. Гучкова удался на сто процентов. Дальнейшие проценты он стал приносить впоследствии – вплоть до сегодняшнего дня. А. И. Гучков в сопровождении В. В. Шульгина приехал в Псков диктовать Императору условия отречения. Этой диктовки Император не принял, – текст отречения написал Он сам.
Так был закончен «династический переворот», который, если верить С. Ольденбургу, стал вчерне намечаться ещё в столыпинские времена.
В чём, собственно, «фальшивка»?
Много десятилетий склоняется фраза «народная Февральская революция». Я, опираясь на правые источники, а также на общеизвестный ход событий 1916–1917 гг., пытался показать, что к Февралю «народ» не имел никакого отношения. И А. Мосолов, и И. Якобий, и С. Ольденбург – люди правые, оперируют всё время терминами «дворцовый заговор», «военно-дворцовый заговор», «измена бродила вокруг престола».
Февраль 1917 г. – почти классический случай военно-дворцового переворота, уже потом переросшего в март, июль, октябрь и так далее… Революционные элементы в стране существовали, – в гораздо меньшем количестве, чем в 1905 г. В 1905–1906 гг. их подавили. В 1917 г. их подавлять не захотели. Левые русские деятели несколько лет хвастались своими достижениями Февраля – пока ряд документов не показал с очевидностью, что в февральских событиях они были совершенно ни при чём. Дальнейшие события показали, что хвастаться вообще нечем.
«Осевую» роль в этом перевороте играл генералитет. Без активной, технически тщательно продуманной помощи генералитета ни А. Гучков, ни даже пресловутый Бубликов не могли сделать ничего. Из каких же соображений действовал русский генералитет?
Самое вероятное объяснение сводится к тому, что политически он был вопиюще неграмотен. И очень может быть, что Гучкову и прочим людям Земгора и Военно-Промышленного Комитета, удалось убедить генералов в том, что политика Государя Императора действительно ведёт армию к поражению и страну к гибели. Вне сомнения, на генералитет производилось сильное давление справа. Самое снисходительное объяснение могло бы заключаться в том, что генералитет был искренне уверен в неспособности Государя Императора, во влиянии Государыни Императрицы (Распутин к этому времени уже отпал) и в том, что «вся страна» настроена против Монарха. Это не очень лестное объяснение, но наименее нелестное, какое можно подыскать.
Зачем это нужно?
Между Царём и Народом если и было «средостение», то не было антагонизма. Если Государь Император делал для России и для народа всё, что было в человеческих силах, – но и Народ отвечал Ему своим доверием. Обе революции: и Февральская и Октябрьская вышли вовсе не из народа, а из «средостения», которое хотело подчинить себе и Монархию и Народ.
Российская монархия петербургского периода не была гармоничной монархией, какой была московская. Дворцовые заговоры и перевороты шли почти непрерывным «фронтом».
Ещё о феврале
Верхи нашего бывшего правящего слоя – и в столыпинские времена, и в 1916-1917 гг., и в правительствах белых армий – продемонстрировали своё полное моральное и политическое разложение, предав монархию и Россию в 1916–1917 гг. – офицерство и Россию в 1918–1920 гг.
Я критикую не «режим», а «слой».
Русская интеллигенция во всех областях человеческого творчества дала мировые имена, но ходу ей не было. Самый наглядный пример: было учреждено министерство воздухоплавания, министром назначили завалящего генерала Кованько. Не лучше ли было бы назначить И. И. Сикорского? Но это вызвало бы революцию. Был учреждён пост «главнонаблюдающего за физическим развитием» – на этот пост назначили генерала Воейкова, который не понимал в этом ничего, и не назначили А. Чаплинского, который был знатоком и энтузиастом. Но А. Чаплинский тоже вызвал бы «революцию». Слой стоял плотной стеной.
«Живые силы» страны были везде, где угодно и сколько угодно – кроме администрации и армии. Живые силы были в литературе и живописи, в биологии и химии, в технике и промышленности – были везде и в огромном количестве. У нас был тип промышленных деятелей, каких нигде больше в мире не было: дельцы-идеалисты, вроде Потанина или Верещагина (брата художника). Люди, которые строили промышленность и хозяйство, не интересуясь личной прибылью. Почему можно предположить, чтобы русский народ, так одарённый вообще, а в государственном отношении в особенности, был бы начисто лишён государственно-строительных «живых сил»? Они были, но ходу им не было. Ещё бы 10-20 лет без заговоров и революций – эти люди всё равно пробились бы к власти. Но им ходу не было, да и они сами часто не хотели идти. Когда издателю «Нового Времени» А. С. Суворину неофициально предложили место в Государственном совете, он отказался наотрез: принять это предложение значило бы погубить газету: марка Государственного совета не делала чести никому.
Все эти деятели оставались вне власти, вне участия во власти, и над каждым из них сидел какой-то, прости Господи, губернатор, кое-как окончивший суррогат университета, вне «хороших манер» не имевший никакой ни движимости, ни недвижимости. Получался тупик.
Слой можно было ломать. Слой можно было размывать. Эволюция не удалась. Но мы не знаем: а что получилось бы из «революции»? Расчёт Государя Императора остается всё-таки правильным расчётом. Кинжал Брута не предусмотрел даже Цезарь. Святой Елены не предусмотрел Наполеон. А были – «великие люди». Царя-Освободителя почему-то не называют «великим», хотя для России он сделал безмерно больше, чем Наполеон для Франции. У Царя-Освободителя тоже был свой план. Виновен ли Царь-Освободитель в «непредусмотрительности», когда с манифестом о созыве Земского собора в кармане он был убит изуверской бомбой?
Нет никакого оправдания революции – ни Февралю, ни Октябрю. Нет никаких положительных сторон ни в Феврале, ни в Октябре. И в ней не было никакого «народа». Были грязь, предательство, бездарность, бесчестность, безмозглое своекорыстие – кровь и грязь, грязь и кровь…
В грязи и крови родился Февраль. В грязи и крови погибнет Октябрь, его законный наследник. А платить – придётся нам. И не только нам: платит и ещё будет платить все человечество. Заплачена уже поистине страшная цена, но заплачена ещё не вся. Кровь Царя-Искупителя на нас и на детях наших. Тут ничего не поделаешь. Это уже факт.
Русская революция не имела никаких оправданий – ни моральных, ни социальных, ни экономических, ни политических. Её устроил правящий и ведущий слой – университетская, военная, земельная и финансовая знать. И каждая в своих узкоэгоистических интересах.
Исходной позицией революции были не «возмущение народных масс», не «неудачи войны» – были клевета и предательство. В этом предательстве первая скрипка принадлежит военным кругам: П. Н. Милюков никому не присягал – военные круги присягали. Без военных верхов «дворцовый заговор» пяти московских купцов остался бы стопроцентной маниловщиной.
Февраль был вызван – по словам Царя-Искупителя – «изменой, трусостью и обманом». Этой измене и этому предательству нет никакого оправдания. И даже нет никаких смягчающих вину обстоятельств: предательство в самом обнажённом виде. Но, говоря о предательстве, мы обязаны знать, кто, как и зачем занимался этой профессией, начиная от казни Царевича Алексея Петровича и кончая Февралём. Если мы не будем знать, нас предадут ещё и ещё и ещё…