«Народная монархия» №3.2. Идея народа, империализм, свободы.

У ИСТОКОВ ИДЕИ

Всякий народ, в особенности великий, претендует на то, что он несёт человечеству какую-то свою идею.

В нашем соседстве есть два примера неудавшейся идеи, задачи, миссии. Польша XIV-XVI веков имела неизмеримо большие шансы на построение империи, чем Москва. Польша не подвергалась страшным налётам с востока, каким подвергалась Русь; её культурные, экономические и географические предпосылки были неизмеримо лучше наших. За Польшей одно время стоял весь европейский католический мир, который считал Польшу своим форпостом. Со времён Болеслава Смелого (начало XIII века) до Второй мировой войны Польша упорно разбивала себе лоб о Россию. Именно там ей чудилась её «миссия на востоке». Весной 1940 года полуживое правительство полуживой страны, уже полностью оккупированной немцами и Советами, требовало (из Лондона) восстановления Польши «от моря до моря», то есть, от Риги до Одессы. Нет сомнения в том, что это требование будет повторено. И нет сомнения в том, что его результаты будут прежними: дальнейшая порча русско-польских отношений.

Швеция Карла XII тоже мечтала о миссии на востоке. Швеция попробовала и бросила, Польша — пробует тысячу лет и никак бросить не может. Польский народ талантлив и боеспособен, но его ведёт галлюцинация. Как объяснить тот факт, что за тысячу лет Польша ни раза не поинтересовалась морем, которое лежало у неё под боком — в Штеттине (польское Штитно), в Данциге (польский Гданск) и в Кёнигсберге (польский Кролевец). Всё это передали немцам, и все усилия страны бросили по направлению Киев-Москва? Польша времён её расцвета поставила перед Россией времён её падения вопрос о «быть или не быть» — и получила свой ответ. Такой же вопрос Польша поставила перед Германией: без своих восточных областей Германия жить НЕ может. Как ответит история на этот вопрос? Линией Одер — Нейссе Польша использовала сегодняшний момент без попытки заглянуть в завтрашние века. Сегодня Польше удалось захватить восток Германии. Но ведь будут и завтрашние века!…

Историки нам не говорили тот факт, что Россия — старейшее национальное государство Европы: в середине IX века Киев говорил о своей исторической роли в тех же формулировках, как и Петербург начала XX. Одиннадцать веков назад таинственным образом между Финским заливом и Чёрным морем внезапно возникла государственность в готовом виде. Так как таких скоропостижных явлений в истории не бывает — то можно предположить, что ДО Рюрика какая-то государственность или идея государственности уже существовала на Великом Водном Пути. Но о ней мы, вероятно, не узнаем никогда и ничего.

Киевская государственность рождается в подозрительно готовом виде: сразу. Основная её черта — уменье уживаться. Эту черту можно оценить или понять только при сравнении с другими государственными организациями мира. Всякая европейская государственность рождается после долгой резни, в результате которой возникает «первый среди равных» и устанавливает абсолютизм. Классический пример — Франция Людовика XI. Из кровавой каши вековых феодальных войн возникает сильнейший, навязывающий свою волю остальным.

В Киеве древляне и поляне, торки и берендеи, варяги и финны — уживаются без всякой резни. Представьте себе Великий Водный Путь в Европе: сколько «заградительных отрядов» было бы понасажено на этом пути? Сколько торчало бы замков, «Раубриттеров» — рыцарей разбойников, какими пергаментами оградил бы своё право на пошлины каждый феод, который в Европе возникал на каждом перекрёстке каждого торгового пути? На Руси не было войны всех против всех, которая была характерна для Европы этих веков. Религиозных войн не было вовсе. Если бы организация русской государственности равнялась современной ей западноевропейской, то России не существовало бы: она не выдержала бы. Россия падала в те эпохи, когда русская организация перестраивалась на западноевропейский лад: удельные наследники Ярослава Мудрого привели к разгрому Киевскую Русь, отсутствие центральной власти привело к татарскому игу, петровская европеизация привела к крепостному праву, ленинское «догнать и перегнать» — к советскому.

Организация Киевской и Московской Руси в их лучшие времена была элементарно, гениально проста. Это была организация единства во имя общего блага: лозунг «общее благо — перед частным».

В вопросе организационных способностей русское общественное сознание безнадёжно запуталось в понятиях и терминах. Опоздание сибирского экспресса на три часа вызывало скулёж: «наша русская безалаберность — то ли дело у немцев!». У немцев экспресс обслуживает тысячу вёрст плотно населённой местности — наши экспрессы покрывали пять и восемь тысяч вёрст по тайге, пустыням, заносам, разливам и прочим достопримечательностям наших просторов. Но когда в Германии выпадает снегу на пять сантиметров больше обычного — немецкие экспрессы опаздывают не хуже наших. Нас приучили думать, что быт повседневной жизни в Европе организован неизмеримо лучше нашего.

Без Батыев, Карлов и Наполеонов деньги копятся совершенно иными темпами, чем в их присутствии. Первую паровую машину изобрёл русский Ползунов — и она работала на Алтайских промыслах за двадцать лет до Уатта и Стивенсона. Об этом писала советская пресса — и я ей не поверил. Потом это подтвердила и немецкая пресса — вероятно, ей можно поверить.

Немецкого мужика со времени тридцатилетней войны не жёг никто. Организация европейского и американского хозяйства — результат многовекового и почти беспрепятственного накопления материальных ценностей… Но там, где накопление ценностей не играет решающей роли, жизнь организована «без применения умственных способностей».

У нас есть бани, в Германии и в Европе их нет. Немецкий мужик моется в лоханке — кое-как и для очистки не столько тела, сколько совести. Он не купается вовсе. Когда мы с сыном в 1932 году купались в горной речке Чу за озером Иссык-Куль — киргизы съезжались табунами глазеть на сумасшедших русских, которые ни с того, ни с сего лезут в воду. Почти так же глазели на нас немецкие мужики в Баварии, Мекленбурге, Померании и Нижней Саксонии: вот, взрослые люди, а полощутся в воде, как дети.

На Невском проспекте дома нумерованы так: с одной стороны чётные, с другой — нечётные. В каждом доме нумерованы все квартиры. Над каждым подъездом — дощечка с номерами всех квартир. У главного подъезда — доска с номерами квартир и именами жильцов. На каждом доме номер на фонаре — видно днём и ночью. На Кляйштрассе в Берлине дома нумерованы так: с одной стороны от 1 до 200, с другой от 200 до 400. Сейчас нумерация домов перестраивается по русскому образцу, но для нумерации квартир догадки ещё не хватило.

Это мелочь, но именно она отвечает на вопрос не о богатстве и накоплении капиталов, а об организационных способностях. Организация тем лучше, чем она проще. Организация Европы средних веков была чудовищно сложна: феоды, привилегии, цехи, таможни, Церковь, города — всё это отгорожено друг от друга невероятною законодательной неразберихой, горами пергаментов, грамот, договоров, кодексов, конституций и прочего. И всё это разрывало «общее благо» в клочки частновладельческих интересов. Если бы Киевская Русь повторила европейские пути, то на её месте, может быть, выросла бы государственность, но, может быть, и до нынешних времён не выросло бы никакой.

Валы, засеки, сторожки, остроги, станицы и прочее — одни из самых важных явлений в русской истории. Их вызвали исторические условия, для их постройки нашлись психологические данные, и всё это обусловило рождение формы правления, какой нигде больше в мире не было — «самодержавия» — своеобразного сочетания авторитета и демократии, принуждения и свободы, централизации и самоуправления. Русская историография проворонила очевидные вещи нашей истории.

Северо-Американские Соединённые Штаты — наиболее типичная демократия нынешнего времени. САСШ могут целый год мусолить план Маршалла. Даже в вопросах жизни и смерти САСШ действуют теми методами, которые я определил бы термином — канализационные методы политики. Эти методы возможны только в исключительно благоприятных геополитических условиях — Россия живёт в исключительно неблагоприятных.

Войны, которые вела Европа, не были войнами на жизнь или на смерть. На жизнь или смерть Европа воевала против гуннов и арабов. С тех пор европейские войны были поверхностными войнами. Какая бы ненависть не разделяла немцев и французов, они друг для друга остаются всё-таки своими людьми. Россия для Польши и Германии была колониальным вожделением. Им в России нужны были земля и рабы. Даже половцам и татарам скромно нужны были только рабы. Польша, кроме рабов и земли, посягала даже на религию России, чего не делали ни Кончак, ни Батый.

Эта объективная обстановка автоматически централизировала власть. И Киевская Русь держалась до той поры, пока существовала центральная и сильная княжеская власть. С распадом этой власти — погиб и Киев.

Переведём эту обстановку на язык современной демократии. Князю в Киеве, Царю в Москве или Императору в Петербурге докладывают: половцы в Лубнах, татары — на Уче, поляки — в Смоленске, шведы — под Полтавой, Наполеон — в Москве и т.д. Князь, Царь или Император созывает верхнюю и нижнюю палату парламента. Начинаются прения о политике, войне и кредитах. Создаются согласительные комиссии. Квакеры говорят о половецких достижениях. Предприимчивые люди страны снабжают половцев, поляков и шведов русским оружием, зарабатывая на этом пятьсот процентов. Адмиралы восстают против генералов, генералы — против центральной власти, центральная власть зависит от голосующего «человека с улицы». Человек с улицы одурманен сенсациями, на человека с улицы давит «общественное мнение», формируемое чёрт знает кем — и половцами (пятая колонна), и налогоплательщиками, и спекулянтами. И пока всё это демократически происходит — врываются половцы и сажают всех на кол. Прения прекращены.

Нечто близкое к этой утопической картине произошло и с нашим недоношенным парламентом. Он начал свою жизнь яростной атакой на центральную власть. Кое-как его разогнали. Он тормозил вооружение страны. И в самый переломный момент войны сам стал центральной властью, разрешил въезд в Россию половецкой пятой колонне, предложил половцам и печенегам мир без аннексий и контрибуций, развалил армию и страну.

Парламентские способы обсуждения вопросов жизни и смерти страны и нации — для России были технически невозможны — как во время Владимира Святого, так и во время Николая Александровича. А когда дело шло о вопросах канализации, то Россия действовала парламентарными способами: можно поговорить, время есть…

Организация русской государственности от Олега до Николая Второго: вопрос о жизни и смерти — компетенция самодержавия, а вопросы канализации — компетенция самоуправления.

Эта система продолжалась одиннадцать веков. Киевская Русь интересна не как театр военных и политических действий между Ростиславовичами и Мстиславовичами. Она интересна, как эмбрион русской государственности, в котором заложены принципы, на которых эта государственность стояла и будет стоять: уживчивость, организованность, упорство, боеспособность и умение подчинять личные интересы интересам целого. Илья Эренбург в 1941 году почти буквально повторил летописные афоризмы Святополка о «чести русского имени». Вячеслав Молотов в 1939 году повторил политические требования Олега. Русская общественность при Владимире Мономахе так же протестовала против попыток пересадить к нам из Византии смертную казнь, как она протестовала при Ленине-Сталине. Православие Русь приняла прочно и окончательно: без религиозных войн и инквизиции, почти без ересей и попыток заменить его чем-либо иным.

РУССКИЙ ИМПЕРИАЛИЗМ

Я русский империалист, как и почти все русские люди. Когда я в первый раз публично признался в этом, сконфузился даже кое-кто из читателей «Голоса России»: ах, как же так, ах, нельзя же так, ах, на нас обидятся все остальные… Люди, вероятно, предполагали, что величайшую империю мира можно было построить без «империалистических» черт характера, и что существование этой империи можно скрыть от взоров завистливых иностранцев. Русская интеллигенция была настроена против русского империализма, но не против всех остальных.

В гимназиях и университетах мы изучали историю Римской Империи. Мы привыкли думать, что римская империя была великим братом — и эта мысль была правильной.

Русская интеллигенция относилась сочувственно ко всяким империям — кроме нашей. Я отношусь сочувственно ко всяким империям, но в особенности, к нашей. Редьард Киплинг писал: «Трагичен для мира будет тот день, когда Британская Империя перестанет расширяться» — теперь она распадается. Мы переживаем трагический момент мировой истории, когда Российская Империя морально отсутствует: при её наличии сегодняшний мировой кабак был бы невозможен. Но и распад Британской Империи — тоже трагедия.

Наполеон Третий пустил крылатый предвыборный лозунг: «Империя — это мир» — и воевал с Австрией, Россией и Германией. Он поступил с предвыборным лозунгом так, как с ним принято поступать после выборов. Но настоящая империя — это, действительно, «мир»… Ибо империя есть сообщество народов, уживающихся вместе. Это — общность, отсутствие таможен, провинциализма, феодальных войн и феодальной психологии. Римская Империя была благом, Британская Империя тоже — благом была и Русская Империя: она заменила на Кавказе, в Средней Азии и в десятках других мест бесконечную и бессмысленную войну всех против всех таким государственным порядком, какого и сейчас нигде в мире нет. Если в дружинах первых киевских князей были и тюрки и берендеи, то у престола русских императоров были и поляки, и немцы, и армяне, и татары. Ни одна окраина России не подвергалась такому обращению, какому подвергалась Ирландия. Сейчас об этом не принято говорить, но нам нужно помнить.

Мировую историю мы изучали в искажённом виде и без сравнения. Наша интеллигенция выискивала и мусолила кровь и грязь в стройке нашей империи. Ей не приходило в голову спросить себя или наших профессоров о том, где же было больше грязи и крови. Кровь и грязь — неизбежность всякой человеческой жизни: «В беззакониях зачат есмь и во гресех роди мя мати моя». Грехи, ошибки, заблуждения и преступления были в истории всякой страны. Вопрос в том: где же их было меньше.

Янки сделали правильно, заменив столбы пыток американской конституцией. Англичане делали правильно, пытаясь внести человеческий порядок в неистовую смесь княжеств, каст и религий Индии. Рим делал правильно, объединяя средиземноморские племена. Россия поступала правильно, объединяя в одну империю свои 150 народов и племён. Рим поступал правильно, завоёвывая Лациум и Италию. Великобритания поступала правильно, завоёвывая Шотландию и Австралию. САСШ поступали правильно, завоёвывая Дальний Запад от индейцев и Техас от испанцев. Россия поступала правильно, завоёвывая Балтику и Кавказ.

Сейчас мы можем оценить и сравнить три успешные имперские стройки — на фоне десятков безуспешных. Успешными будут: Великобритания, Россия и Рим. Безуспешными: Испания, Польша, Франция, Германия и ещё десятка два.

Из трёх успешных строек — русская имеет наиболее почтенный возраст и объединила наибольшую территорию с наибольшим количеством людей.

Из всех успешных строек — русская прошла наиболее тяжкие испытания, Британская не прошла никаких: со времён Вильгельма Завоевателя ни один вражеский воин ни разу не вступал на территорию Британских Островов. Рим переживал нашествия, но неизмеримо более слабые, чем Россия. Основные нашествия пришлись уже на время упадка.

Основная разница в стройке трёх империй заключается вот в чём: Рим и Великобритания создали из организаторов империи привилегированный слой. Организаторы Римской Империи разбогатели неслыханно. На базе Великобританской Империи создали свои чудовищные состояния лорды, леди, банкиры и судовладельцы. На базе Империи Российской никто из русских не заработал ничего. Ни копейки. Даже русское дворянство не получило ничего: ни в Сибири, ни на Кавказе, ни в Финляндии, ни в Польше. Для русского мужика не отняли ни клочка земли: ни от финнов, ни от поляков, ни от грузин.

Только два народа могли жаловаться на неравноправие: поляки и евреи. С Польшей был у нас тысячелетний спор о «польской миссии на востоке»; русская политика по отношению к Польше была неразумной, но поляки разума проявляли ещё меньше. В еврейском вопросе было много безобразия, но защита крестьянства от еврейских торговцев и ростовщиков — была тоже правильна, а погромов русское правительство не устраивало никогда.

В 1912-1917 гг. филологический факультет Петербургского университета считался лучшим в мире. Юридический факультет начинал считаться лучшим в мире. На юридическом факультете подвизался проф. И. Петражицкий, чистокровный поляк — творец первой русской психологической теории права. Он начал свою карьеру в германских университетах, побывал в Кракове и потом обосновался в Петербурге. Позже он репатриировался к себе на родину, где оказался гражданином второго сорта.

Неизвестные мне преимущества филологического факультета привлекали к нему американских студентов. В их числе были и настоящие индейцы. Я не знал об их научных успехах, но они участвовали в нашей спортивной жизни, и я тогда никак не понимал, что их так привлекает к «русской демократии». После моего западноевропейского опыта я это кое-как понял.

По тем временам я измерял достоинство людей по объёму их мускулатуры — как, вероятно, измерялось оно во времена Олега. Но я не измерял человеческое достоинство по принципу национальной принадлежности. Думаю, что то же было и в дружинах киевских князей. То же было и у престола Императоров Всероссийских.

Это свойство характеризует русскую доминанту и при Олеге, и при Николае Втором, оно сделало «Империю Рюриковичей» и «Империю Романовых». Если бы это было иначе, то империя, включающая в свой состав сотни народностей, одиннадцать веков не продержалась бы.

Я не хочу идеализировать нашего прошлого. Всякий мужик рассматривал всякого цыгана, как ещё не пойманного конокрада. Русские правительства рассматривали почти всякого поляка, как проводника «Польской миссии на Востоке», то есть «Польша от моря до моря» и католицизма от Балтики до Тихого Океана.

В России были удельные войны, но не было внутринациональных войн. Кровавые споры между Новгородом и Суздалем, между Вильной и Москвой были спорами за первенство в общем национальном доме, который всеми спорившими признавался своим домом. И хотя новгородцы, разбив Андрея Боголюбского, продавали суздальских пленников по цене половины барана, новгородцы никогда не утверждали, что они — один народ, а суздальцы — другой. Этого до Польско-Литовской унии не говорили даже в Вильне. Князь Острожский, великий ревнитель православия, основатель первой русской типографии, идя против Москвы, вероятно, искренне считал, что Русь призвана объединить именно Вильна. В его время были достаточные основания считать «Сердцем России» именно Вильну. Но с того момента, когда стало обозначаться первенство Москвы, или — когда в Москве стал формироваться наш государственный строй демократического самодержавия, — массы повернули в её сторону, и дальнейшие споры стали безнадёжными.

В Киевской Руси не было, по-видимому, даже и этих споров. Кривичи и дреговичи, варяги и славяне, «тюрки и берендеи», сколотили свою кооперацию таинственно быстро и необычайно прочно.

Русская книжная интеллигенция веками «размышляла у парадного подъезда» Западной Европы. Дальше подъезда она не шла. Но так как Западная Европа не была единой, то российский интеллигент размышлял сразу у трёх подъездов: философского — германского, революционного — французского, и вообще демократического — английского. В Англии была демократия, но не было философии и революции. В Германии была философия, но не было революции и демократии, во Франции была революция и демократия, но философской конкуренции Франция последнего столетия не выдерживала. Интеллигенция так и бродила: от подъезда к подъезду. В конце XVIII века «душа её принадлежала короне французской». После свержения этой короны, она стала «прямо геттингенской» (Ленский у Пушкина), а в милюковский период русская интеллигентская душа угнездилась на Темзе. До американского парадного подъезда русская общественная мысль пока ещё не добрела. [В конец девяностых мы видим, что автор абсолютно прав: добрела таки, потому что никогда не была русской. (Прим. редакции)]

У нас Ольга воевала с древлянами, и новгородцы били суздальцев. Древляне растворились, а войны новгородцев с суздальцами мы сейчас представить не можем. По летописному сказанию, Добрыня крестил славянских язычников мечом, а Путята огнём, но альбигойских войн у нас не было. Оценивая британские островные свободы, мы начисто забываем об основных фактах нашей и английской истории.

Наше национальное единство родилось в эпоху Олега, и войны, которые велись до установления всероссийского центра, были войнами за этот центр — а не за его ликвидацию. Войнами за централизм, а не за сепаратизм.

Российская Империя строилась в процессе нечеловеческой борьбы за существование. Британская строилась в безопасности: Англия сидела за своими проливами, как барон за своими стенами, и при всякой внешней неудаче или угрозе могла «сидеть и ждать». Мы такой возможности не имели никогда.

Российскую Империю народ строил и отстраивал ценою беспримерных в истории жертв. Единственное, что он на этой стройке заработал — шаткая безопасность от Батыев. Британская Империя строилась на торговле — в том числе на торговле рабами и опиумом. Британская Империя воевала чужими наёмными силами. В Крымскую войну в Гамбурге была основана целая контора по вербовке немецких ландскнехтов для войны против России. Во Вторую мировую войну в английской армии были польские, чешские, индусские и прочие войска. Всё, что сейчас распространяется о «страшных напряжениях» Англии во Вторую мировую войну — есть просто вздор.

Великое тягло государственной обороны России из века в век падало на русские плечи. Мы никогда не воевали наёмными армиями, никогда не зарабатывали ни на рабах, ни на опиуме.

На географически привилегированном острове торговая нация выдвинула свой организующий слой, который действительно пользовался таким комфортом и такими свободами, какими у нас не мог пользоваться никто. Вину за наш географический сквозняк и его политические и экономические последствия наша наука взвалила на плечи самодержавия. Заслугу островного положения Англии та же наука приписала «демократии». Хотя в масштабе всей Империи любых свобод в России было гораздо больше, чем в Англии.

ОТСТУПЛЕНИЕ О СВОБОДАХ

Русский рабочий времён Николая Второго был свободнее английского рабочего времён м-ра Эттли. Английский рабочий рассматривает профсоюзы, как величайшее достижение своих свобод. Я же профсоюзы рассматриваю, как великое ярмо на шею мирового пролетариата. Без всяких профсоюзов русский рабочий питался лучше рабочего британских островов. Он имел свободу труда, не стеснённую законами о планировании рабочей силы. Самодержавие охраняло его реальные интересы лучше всех профсоюзов мира. Русский босяк имел преимущества, каких английский пролетариат лишён начисто: русский рабочий мог в любой момент плюнуть на Тулу или на Ростов и двинуться в Хиву или на Амур. Английский пролетарий этой свободы лишён. Даже в границах своей Империи он не может передвигаться: его не пускают в Канаду, в Австралию, в Южную Африку. Ибо Австралия и прочие населены «независимыми нациями», и они не пускают к себе даже участников войны. Победа Первой мировой войны была проиграна, и победа Второй мировой войны проигрывается сумасшедшими темпами.

Русская печать времён Николая Второго была слишком свободной. Она была ограничена штрафами. Каждый штраф с лихвой окупался повышением тиража. Ибо суд — это реклама. А реклама — это тираж. Свобода печати привела к тому, что печати сейчас ни один дурак не верит. Мировая печать превратилась в фабрику лжи. Настоящая свобода печати будет достигнута только тогда, когда суд присяжных (а не цензура или главлит) будут карать каждого автора, допустившего ложь. И не штрафом, а посерьёзнее. Пока этого нет, свобода печати аналогична «свободе любви». Свободу любви можно понимать, как свободу выбора в любви. Но ту же свободу любви нам проповедовали, как свободу проституции. Сегодняшняя свобода печати есть свобода проституции печатным словом.

В 1814 году русское самодержавие разгромило французский режим, созвало Венский Конгресс и организовало Священный Союз. В Европе царил почти полный мир — никто не был ограблен и почти никто не был обижен. Победу демократии в Первой мировой войне м-р Черчилль называет сплошным безумием: «Эта история — список преступлений, глупости и страданий».

Английская поговорка гласит: «Англия проигрывала все сражения, кроме последнего». В своё время она проиграла два последних сражения: против Франции Жанны Д'Арк и против Америки Георга Вашингтона. Это обозначает примерно то же, что для нас означал бы разгром в Польше или отделение Сибири. Английская песенка поёт:

«Никогда, никогда, никогда
Англичанин не будет рабом!»

Британская армия и британский флот строились не на всеобщей воинской повинности, не на долге каждого англичанина защищать Англию, а на захвате в рабство матросов и солдат — которых вербовщики спаивали в кабаках, в пьяном виде отвозили на суда, где они работали как на галерах эпохи гребного флота.

Русская армия от Олега до Николая Второго никогда не вербовала своих бойцов ни куплей, ни спаиванием. Она не захватывала и не покупала рабов на плантации. Россия первая предложила миру и Лигу Наций, и разоружение, и Гаагский Трибунал. Невозможно себе представить, чтобы при наличии Империи Российской и Императоров Всероссийских Лига Наций и ООН превратились бы в то, во что превратила их борьба правительств и партий, парламентов и профсоюзов, трестов и деятелей, ораторов, танцоров и жулья.

Если бы наша историческая наука исследовала бы факты, а не агитировала в пользу галлюцинаций, то мы знали бы об истоках нашего государственного бытия что-то более вразумительное, чем отдельные эпизоды борьбы за киевский великокняжеский стол. Но мы этого почти не знаем. Все светочи науки, которые нам освещали наше прошлое, нутром принадлежали ко всяким в мире коронам — кроме русской. Это повторяет историю убогой нашей «военной миссии». Наши генералы учились у итальянцев эпохи Возрождения и у поляков эпохи вырождения, у шведов Карла XII и у немцев Фридриха Великого, у Наполеона и у Клаузевица — то есть у всех армий, которых разбила наша собственная. Но у нашей собственной — как же было учиться? Русская армия была самой победоносной армией мировой истории. Так, может быть, русскую военную мысль следовало бы строить на основании её опыта, а не опыте Колелони, Собесских, Карлов, Фридрихов и прочих.

Это же относится и к русской государственности. Ведь люди, которые искали — они нашли: и законы Хаммураби и остатки империи Инков, раскопали древнюю Трою и гробницу Тутанкамона… Может быть, что-то можно было найти и о свободах Киевской Руси, как нечаянно что-то нашёл проф. Кизеветтер о Всероссийских Съездах Московской?

Ни о чём решающем наши историки не говорят — они проговариваются. И неизбежно возникает логическая нелепица, какой переполнены все наши исторические исследования: если были Всероссийские съезды и неприкосновенность личности, то о «деспотии» речи быть не может. Если русский мужик в середине 17 века имел по свинье и прочему на душу населения, то над бездной он не стоял. Если Пётр Первый бежал от Софии, от Нарвы, от Гродны и под Прутом увяз так, что и бежать было некуда, то только при величайшей свободе от логики можно возвести его в чин героя и полководца. Если Пестель агитационно запарывал своих солдат, то его можно квалифицировать только прохвостом. Но нам говорят: Пётр шведов разбил потому, что научился от них, Толстой написал «Войну и Мир» потому, что учился у Диккенса, Александр Второй ввёл суд присяжных потому, что научился от Англии. Считалось немыслимым, чтобы что-то существенное, кроме самовара, указа, кнута и водки, мы бы соорудили «своею собственной рукой».

Этот ход мыслей повторяется и в историографии Киевской Руси: откуда бы всё это могло взяться? Ясно — спёрли у Византии. Ключевские, которые жили за чужой духовный счёт, не могли себе представить, что кто-то в России жил на свой собственный.

Давая обзор нашей «Начальной Летописи» Ключевский стыдливо потупляет свои очи перед его «твёрдым и цельным историческим мировоззрением»:

«Начальная летопись рассказывает о первых веках нашей истории… Всего важнее идея славянского единства, которая в начале XII века совсем не поддерживалась современной действительностью… В обществе, где сто лет назад ещё приносили идолам человеческие жертвы, мысль уже научилась подыматься до связи мировых явлений… Вчитываясь в оба свода, вы чувствуете себя в широком общерусском потоке событий… Составители сводов собрали материал местных записей, летописей и сказаний, и свели их в последовательный погодный рассказ».

Тысячу лет назад мысль уже научилась «подыматься до связи мировых явлений». Мы сейчас сказали бы: мыслить в мировом масштабе. Откуда же вчерашние поклонники Перуна и Даждь-бога в двести лет научились тому, чему Европа не научилась за две тысячи?

Официально научный ответ: Византия. Не могли же дреговичи сами выдумать что-то путное? Самобытность римского и английского государственного строительства не оспаривает ни один из существующих источников. Самобытность русского не признаёт ни один из существующих источников. Раз было что-то путное, то, очевидно, что дреговичи откуда-то его спёрли.

Ключевский недоумевает: откуда же взялась идея славянского единства, если она не поддерживалась «современной действительностью». Это была идея единства Русской Земли. На Любечском съезде князья клянутся «всею Землёю Русской», признавая этим свои удельные грехи. Даниил Паломник, пробравшись в Иерусалим, возжигает на Гробе Господнем лампаду «за всех христиан Земли Русской». У самых истоков русского государственного строительства идея национального единства возникает как-то сразу. Это — основной факт всей нашей истории, её основная идея. Этой идеи Русь не могла заимствовать от Византии потому, что такой идеи в Византии не было.

Это всегда признавали русские государи. В Византии никто не «морщился», как никто не морщился и в Европе. Здесь быть царём значит обеспечить себе полную безнаказанность — omnia impune facere.

У Годунова было родство с династией и бесспорное право избрания. И русская московская знать, вероятно, по инициативе Василия Шуйского, отыскала слабый пункт, который впоследствии и погубил Годунова: легенду об убийстве царевича Дмитрия. Пропагандный отдел знати был поставлен блестяще и нащупал правильную линию: подрыв моральной основы царствования. И тень Дмитрия стала бродить по стране. Кто бы в Византии, в Риме или в Мадриде заботился бы о трупе ребёнка, убитого двадцать лет назад? Василий Шуйский капнул ядом в самую сердцевину московского абсолютизма: в его нравственную опорную точку. И всё пошло из стороны в сторону, всё казалось Божьей карой за то, что Москва терпит цареубийцу. Это было 350 лет назад. В в моих скитаниях по РСФСР, УССР и пр. социалистическим республикам я раза три слыхал тот же вариант: «Так нам и нужно, Царя не уберегли»…

Даже Ленин-Сталин «казнью Николая Кровавого» не хвастались. Даже московские коммунисты ёжились при напоминании об этом убийстве: «да, конечно, это была политическая необходимость», но в глаза не смотрели. Кто бы в Византии стеснялся таким пустяком?

Русская и византийская духовные доминанты полностью отличаются. Византийство — преобладание формы над содержанием, юрисдикции над совестью, интриги над моралью. Византия похожа на Карфаген — Государство-Город, за которым, вместо «нации», стояла только территория с сырьевыми и людскими ресурсами. У Византии не было «родной землицы», «национальной идеи», легитимной монархии и «национальной армии». Всё, что было в Византии, было противоположностью тому, что выросло в России. В России содержание всегда предпочиталось форме, совесть — букве закона, мораль — силе, а сила — интриге. От Олега и до Николая Второго — у нас была и есть «родная земля», за которую мы лезли на все мыслимые рожны и ломали все мыслимые рожны.

Разумеется, были и «влияния». За 11 веков литературного существования Россия сменила такие «влияния»: 1) варяжское, 2) византийское, 3) хазарское, 4) татарское, 5) польское, 6) голландское, 7) шведское, 8) французское, 9) немецкое, 10) английское. Теперь, надо предполагать, очередь американского влияния. За одиннадцать веков из русского человеческого сырья властители дум пытались изваять: нордического морехода, византийского царедворца, польского шляхтича, голландского шкипера, французского скептика, немецкого философа и английского парламентария. На тучных пастбищах этих влияний паслись стада профессоров. Они пытались переделать русского тысячелетнего Ивана то в феодала, то в шейлока, то в республиканца, то в социалиста. Кроме временных кабаков из этого ничего не вышло. На протяжении веков мы были очень хорошими монархистами, но я не припоминаю примеров республиканских добродетелей, которыми жил Древний Рим и с которыми помирает Франция.

Вторжение феодальной идеологии в Киев, шляхетской — в Москву и марксисткой — в Петербург привели нас: к татарскому игу, к крепостному игу и к социалистическому игу. Вероятно будут очередные влияния, вторжения, философии и концлагеря. Ещё более вероятно то, что они кончатся так же, как кончились и предыдущие: из-под надгробной плиты, сооружённой Карлом Марксом над русской национальной доминантой, вдруг подымется, казалось бы, давным-давно похороненный, Александр Невский, и вдруг окажется, что жив именно Александр Невский и что от Карлов Марксов осталась только образцово-показательная труха.

«Византийское влияние» относится к числу легенд, созданных нашими книжниками и фарисеями. Влияли печенеги и леса, торговля и Византия. От Византии Русь получила христианство, которое не повлияло на национальный характер народа. От Византии Русь получила культуру, которая стала развиваться в противоположном византийству направлении. И если иностранные дипломаты упрекали московских и петербургских дипломатов в «византийстве», то ведь дипломатия не принадлежит к числу профессий, в которых требуется «честная игра»: просто русские дипломаты почти всегда оказывались ловчее иностранных.

Не было и политического влияния. Единоличная монархия рождалась на Руси из совершенно иных источников, чем византийская. В Византии цареубийство было нормальным способом замещения престола, а Киевская Русь знает только один случай попытки последовать византийской традиции: Святополк Окаянный. Русская Церковь его прокляла, все от него отвернулись, он бежал и погиб, оставив в назидание потомству только свою кличку «Окаянного».

Не имела отношения к Византии и киевская система престолонаследия, которая предоставляла престол следующему по старшинству брату. Это — пережитки родового быта, где старейшиной был просто старший. В Византии родового быта не было — не было и такой системы. С этой системой боролась Киевская Русь в лице Владимира Святого, Ярослава Мудрого и Владимира Мономаха. Попытки эти были близки к успеху, но они были сорваны феодальными влияниями и тенденциями, которые росли в Киеве.

За исключением трёх указанных князей, в Киеве был политический хаос, осложнённый борьбой за престол и парламентаризмом: киевском вече. Киевское вече, как и новгородское, было демократией в кавычках: там сидели «вятшие мужи», что означает диктатуру капитала. В угоду этой диктатуре была составлена «Русская Правда», и от этой диктатуры киевские низы бежали на север: так русская эмиграция из Киева создала московское самодержавие.

И.Л. Солоневич