Джозеф Шишкович | 3
— Папа, папа, — маленький Йося прыгает вокруг отца, пока тот роется в книжном шкафу. — А как вы с мамой познакомились?
— А ты с какой целью интересуешься? — на него смотрят тёплые карие глаза, похожие на крепкий чёрный чай. — Уже жениться собрался, маленький серцеед? На Ханне, надеюсь?
— На Ионе, но не обо мне речь! — сын обиженно поджимает губы. — Не увиливай!
Отец слегка посмеивается и, протянув руку, лохматит и без того торчащие во стороны чёрные кудри. Когда он улыбается вот так, хитро, ехидно, Йося не может больше злиться. Никогда не мог.
— Иди сюда, любопытный мой, — закрыв шкаф, отец подходит к окну. — Для этой истории нужно видеть море.
Когда сын послушно подходит, сильные солдатские руки поднимают его на подоконник. Мать потом будет ворчать, но какая разница, если за городскими крышами виден манящий голубой горизонт!
— Впервые я встретил твою маму на Ланжероне, — лицо его освещает до странности счастливая улыбка. — Набережная — лучшее место для таких встреч…
— Как это было? — морской бриз холодит их лица.
— Сначала я увидел её со спины, — отец в кои-то веки не увиливает от вопросов, это ли не чудо. — Белая шляпка, лёгкое голубое платье с белыми оборками, словно она оделась в само море, понимаешь? — его пальцы сжимают плечо сына. — И длинная-длинная чёрная коса, кажется, до колен…
Йося молчит, с удивлением глядя на сияющие тёплые глаза. Так вот, как выглядит до смерти влюблённый мужчина… До странности красиво.
— А потом она обернулась, — отец облизывает пересохшие губы. — И я влюбился в её глаза… Ты знаешь, какие у неё глаза, — он качает головой. — Это была любовь с первого взгляда, — острый подбородок ложится на детскую голову. — И ты — плод этой любви, понимаешь?
— Ага, — сын смущённо посмеивается, чувствуя, как горят щёки. — Понимаю...
Джозеф приоткрыл глаза и долго смотрел в потолок, где между досками слишком громко пели назойливые сверчки. Почему вдруг отец пришёл к нему во сне? Почему именно сегодня? Неужели Бог ему на что-то намекает?
Не на то ли, что Клаус всё же заслуживает знать правду?
Шишкович потёр разболевшиеся от неожиданного пробуждения веки и нехотя зажёг ночник. Подняв руку и растопырив пальцы, он всмотрелся в давние детские шрамы. Но острые ямки на тонкой коже хранили гробовое молчание.
Словно издеваясь над ним.
Джозеф зажмурился и сел на кровати, позвоночник тут же ответил ему знакомой тянущей болью. Пересохшие губы сами изогнулись в горькой усмешке.
В те времена, о которых заботливо напомнил сегодняшний сон, полный детской наивности и юношеской любви, ничего у него не болело.
Поднявшись на ноги, он наскоро влез в брюки, схватил первую попавшуюся рубашку, которая выглядела не слишком мятой, и, в наглую проигнорировав висящий на стуле галстук, вышел из комнаты.
Прочь… Прочь!
С заметным трудом натянув ботинки и накинув пальто, Джозеф выбежал из дома. Но детские воспоминания были быстрее.
— Мама-а, — Йося прыгает вокруг дивана, где мать кормит младшего брата. — Ма-ам…
— Что такое, дорогой? — она улыбается, но в серо-голубых глазах — только усталость.
— А как вы с папой поженились? — сын опирается руками ей на колени, чтобы точно не сбежала. — Он мне рассказывал, что это была любовь с первого взгляда…
— Да-а-а, — мать прижимает Давида к себе, словно прикрываясь им, как щитом. — Он был такой статный, красивый, в новой форме… Почти такой же, как сейчас.
Из горла вырывается счастливый звук, слишком похожий на мяуканье. Она смеётся и гладит его по волосам. Совсем не так, как отец.
— Но как дедушка позволил вам пожениться? — вспоминая их последнюю ссору, Йося хмурится. — Он же…
— Он сам виноват, — мать устало качает головой. — Сам сказал — приводи любого, кто понравится, лишь бы был еврей… Никто не уточнял, чтоб некрещёный.
— А? — сын удивлённо моргает. — Отец был крещён?
— А ты не знал? — она чуть приподнимает брови. — Как иначе он попал на флот, как тебе кажется?
Йося делает шаг назад, отпуская её колени. Действительно, евреев ведь не принимают на госслужбу… Но отец дослужился аж до инженера.
Ничего странного, что дед, будучи правоверным, так его недолюбливает…
— Мя, — Давид показывает брату язык и прижимается к маминой груди, словно пытаясь вызвать у него зависть. — Мя-мя.
— Йосенка, дорогой, — она гладит младшего сына по голове и смотрит на старшего, слегка нахмурившись. — Я скажу тебе то же, что сказала тогда отцу — еврейство передаётся по матери.