Джозеф Шишкович | 4
Джозеф переворачивает на сковородке три свиные сосиски, одну за другой, стараясь смотреть в сторону, чтобы запах не слишком попадал в ноздри. В Нью-Йорке он одно время находил говяжьи, но здесь… Стоит искать лучше. Потому что это проще, чем отучить истинного немца от сосисок.
— Вы обещали, герр Йозеф! — Клаус глотает последний кусок омлета и громко стукает ложкой по столу. — Обещали рассказать!
— Что именно, родной? — Шишкович ухмыляется себе под нос — школа не смогла убить в этом мальчике любопытство и это прекрасно.
— Почему «корабельная крыса»? — небесно-голубые глаза сверкают чистым детским интересом. — Вы говорили, что ваш дед…
— Недолюбливал отца, да, — устав от слишком близкого соседства со свининой, он перекладывает сосиски на опустевшую тарелку, чтобы два раза не мыть, и садится напротив. — Видишь?
Джозеф вытягивает правую руку, растопыривая пальцы. Клаус замирает с сосиской в зубах и видит колотые шрамы, что живут вместе со своим хозяином уже тридцать лет.
Длинные пальцы сжимают тонкое детское запястье, и по выступающим синим венам стекает тонкая струйка крови. Серо-голубые глаза деда кажутся такими же красными, как она.
— Он что?
— Учил меня писать, — семилетний Йося шмыгает носом. — Хотел, чтоб я правильно держал пальцы…
— До крови правильно, стало быть, — дед разжимает пальцы, и испуганный внук отбегает в сторону, пропуская его вперёд, туда, где в дверях, ведущих в кухню, скрестив руки на груди, стоит отец. — А ты что скажешь, а?
— Ничего нового не скажу, — лицо его решительным образом ничего не выражает, словно это не он сейчас в шаге от того, чтобы получить по лицу. — Я не думал, что у него кровь пойдёт…
Слышится шлепок, Йося закрывает лицо руками. Медленно разлепив пальцы, он видит, что дед опирается рукой на стену. Совсем рядом с головой отца.
— Ты вообще когда-нибудь думаешь, изобретательный наш? — он шипит, как кот. — Ты вообще понимаешь, что творишь?
— Объясни мне, — чёрные брови сходятся на переносице. — Раз такой умный.
— Йося, иди сюда!
Не смея ослушаться, мальчик подходит к деду, и тот, с лёгкостью поднимая его на руки, снова сжимает его запястье, заставляя разжать пальцы. Кровь на нежной детской коже всё ещё течёт.
— Смотри внимательно, крыса ты корабельная, — обычно ласковый голос его подобен раскатам грома. — А лучше с лапищей своей сравни.
«Крыса» молчит, послушно поднимая руку, и даже сам Йося видит разницу — ладонь отца широкая, квадратная, с крепкими пальцами, в то время как у него и у деда — узкая и треугольная, и пальцы длинные, как веточки.
— Это руки художника, болван, — продолжает шипеть он. — Если ты ещё хоть раз повредишь их…
— Да понял я, — отец опускает глаза, признавая своё поражение.
Сбоку слышится характерное покашливание. Тут же повернув голову, Йося тянет измученные руки к матери. На этот раз поражение признаёт уже дед.
— Совсем с ума сошли, — она берёт сына на руки, и он тут же обнимает её за шею, пряча лицо в её плече. — Вы его до слёз довели!
Острые детские плечи вздрагивают — словно получив разрешение от матери, сын начинает плакать навзрыд. Почему всё должно быть так? Почему эти двое просто не могут заткнуться и оставить его в покое? Почему?
— Я не… — раскаты грома куда-то пропадают, резко сменяясь дождём.
— Иди домой, папа, — мать гладит Йосю по спине и чуть раскачивает, как маленького.
— Кошечка моя…
— Иди, я сказала, — теперь уже в её голосе слышится гроза.
— Но твой муж…
— Я сама разберусь со своим мужем!
Йося вздрагивает от хлопка двери и поворачивает голову, глядя на отца. Тот стоит, опустив голову и сжимая кулаки. На шее его опасно пульсируют могучие артерии.
— Неужели я настолько…
Его речь прерывает детский плач из соседней комнаты. Мать устало выдыхает.
— Нет, — отвечает она на недосказанный вопрос. — Пожалуйста, иди успокой Давида, а я, — её губы прижимаются к макушке сына, — так и быть, займусь руками художника…
Клаус молчит долго, вплоть до самой школы. Заботливый отец не мешает его размышлениям. Такое и правда нелегко осмыслить.
Глядя в тёмный омут своей памяти, Джозеф пытается найти хотя бы искру злости. На отца, на деда, на то, что ему пришлось перебинтовать руку и не писать ещё две недели… И не находит.
Никто из них тогда не был злодеем. Но каждый хотел быть героем.
— Герр Йозеф?
— М? — он смотрит на сына, тот задумчив и немного печален.
— Скажите, а у меня руки художника? — небесно-голубые глаза так же полны дождя.
Что за очаровательное создание… Почему ему нужно получить какое-то посмертное одобрение от неродного прадеда, которого он никогда не знал? Причём за то, в чём он даже не виноват!
— Подними руку, родной…
Клаус послушно поднимает, растопыривая пальцы.
Его ладонь узкая и треугольная.