Mio tesoro
Тонкий стилет торчит в углу стола, будто насмешка над всей его работой. Изящная рукоять выполнена из жёлтого и белого золота, а окончание украшено нежно-голубым топазом.
Это его любимый цвет.
Ювелир пытается сосредоточиться на чертеже, но проклятый клинок всё время лезет в глаза. Будто хочет чего-то... Почти как его предыдущий хозяин. Наглый итальянец с острой улыбкой и тёплыми руками.
Одна рука сжимает его локоть, выравнивая позицию. Другая — накрывает ведущую ладонь. Джозеф замирает, чувствуя чужое дыхание на своём затылке. От него пахнет сигаретным дымом и чьей-то кровью. Собственной или чужой — кто теперь скажет, что хуже?
— Вот так, mio tesoro, — голос Габриэля тих и вкрадчив, но от него бросает в дрожь. — Не стесняйся использовать обе руки.
— Тебе обычно достаточно одной, — бурчит он в ответ, послушно следуя указаниям.
— Я начал стрелять раньше, чем читать, знаешь ли...
И это заметно, но Шишкович решает не говорить этого вслух. С такими людьми лучше позволять себе лишних дерзостей.
— Если целиться слишком долго, руки начнут дрожать, - вкрадчивый голос будто обволакивает его горло. — Стреляй!
Джозеф нажимает на курок сразу же, как слышит команду, даже не успев сообразить...
Неужели им так легко управлять?
Новая дыра зияет в деревянной мишени. На полпути от центра.
Нежно-голубой топаз смотрит на него, будто насмехается, и ювелир не может отделаться от мысли, что надо выбросить сие творение или перековать, но рука никак не поднимается. Ведь это его творение.
И только его.
Он воткнул стилет в стол в тот момент, когда ему пришлось вернуть подарок себе, но это не принесло ему покоя. Отчего-то разрыв связей никогда не приносил покоя.
Новая дыра зияет в середине чужого лба. Его хозяин разжимает руки и падает на спину. Светлые детские глаза полнятся слезами.
— Герр Йозеф, — его губы дрожат. — Вы пришли за мной... Вы правда пришли за мной...
— Конечно, родной, — Джозеф заключает его в объятия, хотя в правой руке всё ещё дымится пистолет. — Конечно...
— Вот вы где, - пальцы, пахнущие кровью, скользят по плечу ювелира. — Клаус, ты не ранен?
В его голосе искреннее беспокойство, но мальчик не смотрит на него. Он прячет лицо в плече Шишковича, и на мгновение кажется, что для него больше не существует никого в мире.
И не сказать, что это лишено оснований.
— Мы не можем здесь оставаться, — Джозеф смотрит на Габриэля со всей серьёзностью.
— Конечно, - тот кивает так буднично, будто не понимает, о чём речь. — Я отвезу вас домой...
— Мы не можем вернуться туда, — ювелир не отводит взгляд, хотя это всегда было главным способом побега. — Нас найдут... Теперь точно найдут.
Габриэль молчит, глядя ему в глаза. А затем медленно опускает голову.
— Здесь — это в этом городе? — уточняет он с горечью, уже зная ответ.
— Ты и сам знаешь, насколько опасно нам оставаться, - Джозеф сжимает руки, будто сын без этого исчезнет. — Особенно Клаусу.
Габриэль усмехается, невесело так, почти зло. Знает, что спорить бесполезно.
— Ты ведь предупреждал меня, — руки, пахнущие кровью, тут же оказываются в карманах. — Он всегда будет на первом месте... А я, дурак, не верил.
И в самом деле дурак...
Но Джозеф не собирает говорить об этом вслух. Взрывной характер Габриэля давно приучил его к привычке лишний раз промолчать.
Лезвие пахнет сигаретным дымом и чьей-то кровью. Оно всё ещё острое... Не удивительно, Габриэль всегда следил за своим оружием. Куда больше, чем за языком.
Джозеф откидывается на спинку стула, чувствуя, как знакомое ощущение сжимает горло. Словно он снова вынужден молчать.
— Надеюсь, я никогда тебя больше не увижу, — Джозеф смотрит в глаза своему отражению на тонком лезвии. — Если только на фотографии в некрологе... О, это был бы чудесный некролог, — он резко поднимается на ноги и декламирует: — Дон Габриэль Каносса, погиб в самом расцвете сил! Какая трагедия!
Худощавое тело ювелира содрогается от плохо сдерживаемого смеха. Проклятый стилет всё ещё в его руках.
— Тебе нужен новый костюм, — его глазах находят нежно-голубой топаз и останавливаются на нём. — И новый хозяин.