Феномен Юлиана

Приступая к рассмотрению личности и деяний императора Юлиана, необходимо ясно представить обстоятельства, в которых формировался образ мыслей этого беспрецедентного реформатора.

Целью этой статьи я ставлю хотя бы попытку разобраться в том, что именно привело последнего императора-язычника к власти, и главное, понудило к попытке реставрации традиционной римской религии, казавшейся побежденной воспрянувшим после сот лет гонений христианством.

Рождение и детство Флавия Клавдия Юлиана пришлось на крайне непростой период поздней истории Римской Империи. В 30-е годы IV века наконец завершилась грандиозная по масштабам кампания Константина Великого по насаждению христианства в прежде преимущественно политеистическом государстве. Она также затмила жестокостью многие акции императоров-язычников, взрастив, сильнее чем когда-либо до и после, роль императора как политического репрессора.

В период с 313 по 337 год были убиты или высланы за границу отдельные деятели-традиционалисты, и целые рода древней сенаторской аристократии Рима.

Повод был один: нежелание креститься.

Таковые детали политики Константина позволяют некоторым нынешним историкам (супруги Робин Кормак и Мэри Бирд, оба профессора-антиковеды Кембриджа, Беттани Хьюз, доктор классических наук Йоркского Университета, Эдриан Голдсуорти, публицист и популяризатор римской истории) говорить о "христианском терроре". А как известно, закат любого террора не менее кровав, чем его рассвет.

За кончиной Константина в 337 году последовал немедленный передел сфер влияния между членами его семьи. Наследник Константина, Констанций II, разжигал по всей Империи солдатские мятежи, руками легионеров, недовольных уменьшением жалования в мирное время, устраняя конкурентов на престол. В одном из таких мятежей погибла вся семья шестилетнего Юлиана — племянника первого христианского императора. В живых остались только он и его старший брат Галл, болезненный и слабый. Они были взяты под опеку Констанцием и увезены в Никомедию.

Там юный Юлиан впервые проявил любознательность и рвение к учебе, сыгравшие ключевую роль в его дальнейшей жизни.

Философ и историк Евнапий из Сард, кого академик Зинаида Удальцова-Мыльцына в своем очерке назвала "идеологом угасавшего язычества", так описывал ученические годы будущего императора:

«Юлиана опекали царские евнухи, которые следили за тем, чтобы он стал твердым христианином. Но и в этих обстоятельствах Юлиан проявил величие своей природы. Он так хорошо запоминал наизусть все их книги, что те даже злились на ограниченность своего образования, потому что не знали, чему бы еще можно было научить этого ребенка. Поскольку им уже больше нечему было его учить, а Юлиану нечему было у них учиться, он испросил у своего двоюродного брата [Констанция II] разрешение посещать занятия по риторике и философии. Констанций, по воле бога, дозволил ему делать это, поскольку решил, что будет лучше, если Юлиан станет проводить все время с книгами и ничем другим не заниматься, нежели будет вспоминать об участи своей семьи и помышлять об императорской власти.»

Этот, казалось бы, прагматичный расчет Констанция имел роковые последствия для него и всего еще младого и неоперившегося христианского курса в едва стабилизированной Империи. Ведь именно пресыщение весьма скудной в те первые годы и десятилетия христианской ученостью побудило Юлиана обратиться к куда более богатому и все еще легко доступному культурному и научному кладезю классической Античности. В постижении оного он далее не только преуспел, но и сумел с изяществом истинного Флавия обратить фундаментом собственных властных притязаний.

В 344 году, выдворенный из Никомедии (где он успел тайком списаться с оратором-язычником Либанием), поселенный вместе с братом в укрепленной резиденции близ Каппадокийской Кесарии (ныне турецкий город Кайсери), Юлиан начинает тяготиться фактической изоляцией и постоянным надзором агентов Констанция.

В этот самый период ненависть юноши к нежеланному опекуну и приобретает религиозно-этический окрас, определивший его роль реформатора. Воспитатель-тиран через призму подросткового максимализма, сдобренного мятежными письмами Либания, превращается в идеологического противника, причина всей жестокости которого (в том числе и репрессий семьи Юлиана) несомненно кроется в исповедуемой им религии.

Однако, какими бы реакционными не были настроения будущего правителя, он умело скрывал их следующие 6 лет, пока счастливый случай не подарил ему долгожданную возможность заявить о себе в полном на то праве.

К 350 году Констанций II, оставаясь властителем Империи, начал задумываться о преемниках. Единственными родственниками его, способными продолжить династию, были Юлиан и его брат Галл. Посоветовавшись с Евсевием, иерархом Константинополя, знавшим братьев с их ранних лет, император решил приблизить к себе Галла, менее опасного для него из-за слабого здоровья и кроткого нрава. Галл был вызван из крепости, одарен титулом цезаря и назначен наместником Антиохии.

Неожиданный взлет брата также сослужил добрую службу и Юлиану. Надзор Констанция несколько ослаб, что позволило в 351-352гг. совершить образовательные поездки в Элладу и Пергам. Там к услугам Юлиана оказались все последние достижения философской мысли, а также весьма активный кружок неоплатоников-«ямвлихиан» во главе с Максимом Эфесским. Именно эти люди прямо или косвенно убедили его — тайной приверженности вере предков недостаточно. Римские культы остро нуждаются в тщательной и планомерной реставрации под покровительством неравнодушного императора. И Юлиан, сам еще не вполне это осознавая, был готов стать тем, кто вернет богам Юлия Цезаря и Октавиана Августа былое величие.

Тем временем Галл, неопытный в управлении и политике, совершил несколько крупных ошибок на своем посту наместника, чем предсказуемо навлек на себя гнев императора. В 354 году он был вызван из Антиохии для объяснения и коварно убит в пути.Единственным преемником Констанция остался Юлиан. Спустя год после смерти брата, в возрасте 24 лет, он был обручен с сестрой Констанция Еленой (своей же двоюродной сестрой), возведен в цезари и назначен командующим галльскими легионами, отражавшими многочисленные набеги германского союза алеманнов.

В Галлии новый военачальник довольно скоро заслужил полное доверие легионеров (многие из которых оставались тайными митраитами), разбив германцев под Аргенторатом (ныне Страсбург).

Так что когда в предверии войны с Сасанидами в 360 году от Констанция поступило требование перебросить «галлов» на восточный фронт, Юлиан сумел с максимальной выгодой использовать недовольство солдат, как предлог объявления войны соправителю и выступил из своих квартир в Лютеции (ныне Париж). Он был незамедлительно поддержан «языческой партией» — магнатами-традиционалистами, чьи позиции, несмотря на ссылки и гонения, все еще были сильны вдалеке от взора Константинополя. Юлиан мастерски убедил и их, выставив основной причиной мятежа религиозную политику двух прежних императоров. Благодаря этому в руках молодого узурпатора вскоре оказались практически все западные провинции Империи, включая Италию. Констанций, связанный приготовлениями на востоке, смог собрать достаточные силы для отпора лишь весной следующего года. Полномасштабную гражданскую войну, которой Юлиан с одной стороны жаждал, а с другой страшился из-за любви к своей жене Елене, предотвратила внезапная смерть Констанция 3 ноября 361 года. Должно быть, Юлиан увидел в этом провидение римских богов, подобное тому, какое получил Константин Великий от Христа перед битвой с Максенцием на мосту Эмилия...

11 декабря он в полном праве вступил в Константинополь и был окончательно признан императором. Советником при нем стал Максим. Реставрация отеческой религии римлян была готова начаться.

Первой вехой ее стал эдикт, изданный Юлианом вскоре по принятию власти. В нем предписывалось, поскольку Константинополь изначально был лишен исконных римских храмов, изыскать сооружения, пригодные для проведения обрядов. Свое первое жертвоприношение Юлиан произвел в базилике Константина, которую его дядя в свое время неосмотрительно украсил статуей богини Фортуны.

Похоже, что кроме прочего, сама трудность исполнения его повеления, когда придворные чиновники во главе с Максимом, в городе, полном церквей и часовен, не смогли найти чего-либо даже тайно языческого, убедила императора в том, что восстановление римских религиозных институтов в их классическом виде будет невозможно и даже вредно для его правления.

Следует понимать, что античное отношение к божественному и религии в целом, даже монотеистической (примеры: зороастризм, атонизм, иудаизм), отнюдь не было, да и не могло быть продиктовано тем, что в христианстве принято именовать термином "духовность". Вместо этого наличествовало прагматическое, почти деловое поведение, разумеется, изрядно сдобренное мифологическими мотивами. Идеальной иллюстрацией может служить уже упомянутый иудаизм: вроде бы всемогущий Бог в нем рассматривается в первую очередь, как субъект договора, по которому обязан в обмен на почтение и жертвы со стороны иудеев (подразумевается, необходимые даже при абсолютном могуществе) одаривать их разного рода благами.

Схожую модель использовала и греко-римская религиозная система, с тем отличием, что богов (и их различных ипостасей, форм и воплощений) в ней было великое множество.

Обычным действием обывателя классической Античности был выбор бога или его специфической формы для исполнения конкретной, часто тривиальной, бытовой задачи (например, привлечения удачи в сделке или обеспечения безопасности в дальнем путешествии), после чего такой покровитель благополучно оставлялся в покое до следующего подходящего случая. Ни о какой "богобоязненности", строгой приверженности верованиям или духовном опыте (кроме отдельных, особо архаических мистерий, вроде культа Весты) не шло и речи.

Такое меркантильное отношение к религии, возможно, найдет отклик у наших современников, обывателей третьего тысячелетия. В самом деле, разве нынешние христиане повально не просят святых, якобы покровительствующих различным профессиям и сферам жизни, посодействовать в бытовых неурядицах?

Оно также несомненно воспринималось и пропагандировалось деятелями Просвещения, уставшими от косности и догматизма Церкви. Дошло до того, что в революционной Франции была предпринята собственная попытка переосмысления и реновации греко-римских культов, а Юлиан назывался "просвещеннейшим из государей".

Но все это было совершенно неприемлимо для самого Юлиана.

Он понимал, в отличии от большинства своих сторонников, современных ему и будущих, что "божественная индустрия" старого образца, со своим беспорядочным сонмом функциональных, но отрешенных небожителей, будучи восстановленной, окажется легко поглощена христианской Церковью, имевшей свои строгие нормы, законы, проникшей в каждый аспект жизни людей и интегрированной в государственный аппарат.

Тот самый пресловутый догматизм был стойким фундаментом института, который впервые позволил императору — Константину Великому — властвовать не только над телами и умами своих подданных, но и над их душами.

Это привело племянника Константина к изумительному в своей простоте решению — он наполнит язычество атрибутами христианства! Даст ему единую идею, символы, правила, строгую иерархию... Может быть, даже оставит всего одного бога. Только пусть бог будет древним, отеческим: Юпитер, Митра... Рассматривался даже культ Ромула и Рема.

Без дальнейшего промедления Юлиан приступил к нелегкому делу. Языческое духовенство он действительно организовал по образцу иерархии христианской церкви. Интерьер языческих храмов уподобил христианскому — помимо жертвоприношений в них было предписано вести философские дискуссии, как в академиях древней Эллады, что образованному императору виделось логичным замещением фанатичных проповедей. От жрецов он требовал безупречной жизни и благотворительности. Согласно эдикту 362 года, за несоблюдение религиозных требований "прихожанам"-язычникам грозило отлучение от обрядов.

Тот же эдикт показывает еще одну грань политики Юлиана.

В нем, помимо прочего, было даровано прощение иерархам всех христианских течений, что считались в прежнее время еретическими. Им было великодушно предложено вернуться в Константинополь для формирования собственных конфессий.

Кажущийся странным поступок на самом деле был тонкой психологической уловкой: сам будучи некогда христианином, Юлиан прекрасно понимал их природу. Он был уверен, что между непримиримыми сектами, стесненными вместе, немедленно начнутся раздоры, и такая разъединенная Церковь уже не будет представлять для его реформ серьезной опасности. Так и случилось. Одновременно с этим Юлиан обещал большие выгоды тем из христиан, которые согласились бы отречься от своей веры.

Примеров отречения было немало.

Довершая интеллектуальный разгром христианства, новым эдиктом того же года Юлиан провел образовательную реформу. Отныне христианам было запрещено учиться и преподавать. Поскольку основы и фактическая база большинства научных дисциплин в ту пору были сформированы нехристианами, император считал невозможным для "фанатиков" их глубинное понимание, а плодить толпы "эрудитов" (это слово применялось в отрицательном контексте поверхностно-образованного человека) вовсе не желал.

Так бы и жить Юлиану долгие годы, возрождая узурпированный христианством феномен римской культуры, не задумай он на третьем году своего правления поход против Сасанидского царства, в ту пору управляемого шахиншахом Шапуром II.

Летняя кампания 363 года поначалу складывалась весьма успешно: римские легионы взяли без боя несколько пограничных крепостей и дошли до столицы Персии, Ктесифона. Однако тот был найден неприступным даже для 83-тысячного войска. Положение усугублялось тем, что вспомогательные части и армянские союзники, которым надлежало нанести удар по Ктесифону с севера, не явились. Знаменитый военный историк и ветеран Аммиан Марцеллин, близкий друг Юлиана, находившийся при войске, сообщает, что один перебежчик-перс, человек старый, уважаемый и очень рассудительный, обещал Юлиану предать Персидское царство и вызвался быть проводником внутрь Персии. Решившись на этот марш-бросок вглубь территории противника, Юлиан сжег свой флот, стоявший на Тигре, и излишек продовольствия, который его солдаты не смогли бы нести. Но подлый изменник завел римлян в Карманитскую пустыню, где не было никакой воды и пищи. После бегства проводника, Юлиан был вынужден начать отступление, теснимый неприятельскими войсками.

26 июня 363 года состоялась знаменитая битва при Маранге, в которой Юлиан, сам сражаясь во фронте, получил три ранения: в руку, грудь и печень. Последняя рана оказалась смертельной. Он был спешно увезен с поля боя в лагерь, где, произнеся, в передаче Аммиана, пространную речь, последний император Рима из числа нехристиан скончался.

И как это часто бывает после гибели великих людей, мало кто захотел поверить, что «отец народов» правитель умер своей смертью. Незамедлительно со всех сторон и во все стороны понеслись призывы найти виновных. Мнения разделились.

Языческие авторы полагали, что трагедия произошла по вине самого Юлиана, который, вопреки обыкновению, не обратил должного внимания на зловещие предзнаменования накануне битвы. Аммиан пишет, что незадолго до сражения император и его свита наблюдали огненный метеор, промчавшийся по небу. Он замечает, что такие физические явления не были редкостью и даже приводит объяснение этого феномена. Однако войско было напугано, и явившиеся по приказу императора жрецы-гаруспики объявили, что это недобрый знак, и следует воздержаться от сражения, как написано в Тарквитиевых книгах, в главе о небесных светилах. Удивительно, но Юлиан, который всегда изумлял окружающих своим необыкновенным суеверием, на этот раз пренебрежительно отнесся к предсказанию. Причем это неблагоприятное знамение не было единственным: еще под Ктесифоном Юлиан решил принести в жертву Марсу Мстителю десятерых быков, однако девять из них сами умерли до начала ритуала, а десятый оборвал веревку и убежал. Когда животное поймали и принесли в жертву, предсказания гаруспиков вновь оказались неблагоприятными. Тогда Юлиан в гневе поклялся, что больше никогда не принесет жертв Марсу. И, как пишет Аммиан, клятву свою он сдержал, так как вскоре погиб.

Христиане не скрывали своей радости, узнав о смерти ненавистного Отступника. Причем среди церковных историков наблюдается тенденция исказить или, по крайней мере, запутать факты, касающиеся гибели Юлиана. Некоторые старались представить смерть Юлиана самоубийством: якобы он сам бросился навстречу вражескому копью, так как понял, что его деятельность бесполезна и безуспешна. Характерно, что это "осознание" касается лишь реформ Юлиана в религиозной сфере, поэтому Эрмий Созомен и Феодорит Киррский приписывают Юлиану такие последние слова:

«Ты победил, Галилеянин».

Таким образом, христианские авторы намекают, что император-отступник перед смертью понял, насколько бесполезной оказалась его борьба против христианского бога.

Феодорит открыто придерживался мнения, согласно которому участь Юлиана была предрешена за его богоотступничество.

Кроме того, христианская легенда о божественном вмешательстве нашла отражение и в иконографии. В Коптской церкви существует икона «Святой Меркурий убивает Юлиана Отступника».

Однако кроме двух различных, но при этом порядком схожих версий о неотвратимом Божественном Роке, существовала и продолжает существовать третья, более "приземленная".

Предметно, сама по себе гибель Юлиана была настолько нелепой и скорой, что невольно наводила на мысль о политическом заговоре и покушении. И Аммиан, и другие древние авторы, что языческие, что наименее фанатичные христианские, не отвергают, а порой и прямо указывают на это предположение.

Верный Либаний в «Надгробной речи», посвященной Юлиану, произнес туманную фразу, что убийца Юлиана не мог быть персом, так как награда, обещанная Шапуром за уничтожение Юлиана, так и не была вручена. Там же есть намек на то, что императора убили люди, которым не понравились его преобразования не только в религиозной, но и в административной и финансовой сферах.

«Кто же был его убийцей? — стремится услышать иной. Имени его я не знаю, но что убил не враг, явствует из того, что ни один из врагов не получил отличия за нанесение ему раны. И великая благодарность врагам, что не присвоили себе славы подвига, которого не совершили, но предоставили нам у себя самих искать убийцу. Те, кому жизнь его была невыгодной, — а такими были люди, живущие не по законам, — и прежде давно уже злоумышляли против него, а в ту пору, когда представилась возможность, сделали свое дело, так как их толкали к тому и прочая их неправда, коей не было дано воли в его царствование, и в особенности почитание богов, противоположное коему верование было предметом их домогательства».

Либаний. Надгробная речь Юлиану.

Лично для меня, как автора данной статьи, поклонника римской истории и человека, глубоко уважающего личность и память императора Юлиана, не имеет особого значения, есть ли доля правды хотя бы в одной из этих версий.

Как бы не настигла его смерть, именно необычайная жизнь Юлиана, полная личных драм, моральных дилемм и психологических противоречий, представила его перед ликом Истории, как одну из самых ярких, значительных, незаурядных и вместе с тем загадочных фигур в истории поздней Римской Империи и ее религиозных конфликтов.