Writober: День 18. Парадокс Тесея
…и я не того же мнения
Он появился незамеченным. Где-то краем глаза я зафиксировал, что кто-то зашёл в "Часоходики", но было не до того. Я сидел и ваял очередной кусок «Великого Романа». Именно так в те времена мне казалось. Любой труд становился "тем самым", приобретал элемент священнодействия. Кто-то верил в Бога, а я верил в Книгу. В то, что нет ничего более могущественного, чем текст, влияющий на умы людей. Мне не требовались доказательства, ведь книги с детства вели меня за собой. Открывали новые миры перед внутренним взором, заменяли друзей, давали смысл жизни. Объясняли, что вообще происходит в мире и что со мной не так.
Абсолютно резонным продолжением одержимости чтением стала одержимость писательством. Тут и там в романах объявлялись писатели, способные творить чудеса. Ничем другим, кроме как указанием и мне начать писать, это быть не могло. Ну вернее, никак иначе я это не мог истолковать.
«Какой дурак сказал ему, что он умеет писать?» - кажется, так сестра сказала отцу по поводу моих устремлений. Разумеется, до меня эти слова дошли случайно, но тем не менее. Мои первые пробы пера оказались, мягко говоря, спорными. Однако об этом говорилось в моих священных текстах. Путь писателя не обещал славы и почёта, наиболее вероятна смерть в безвестности. И всё же труд этот описывался, как наиболее благородный, достойный того, чтобы потратить на него жизнь. Как такому соблазну отказать?
Так что я раз за разом усаживал свою непоседливую задницу за стол и начинал ваять очередной «шедевр». Меня сбивали с панталыку, в моё сердце прокрадывалось отчаяние, но убеждение в верности выбранного пути перевешивало любые другие стимулы.
"Часоходики" же стали отличным местом для спокойного творчества. Здесь любили писателей и творцов вообще — заочно, не знакомясь с твоими трудами. И если даже оказывалось, что работы ужасны, говорили лишь, что «это не в моём вкусе, но это всё равно здорово, что ты делаешь».
До сих пор не знаю, как к такому поведению относиться. Оно вроде как хорошая поддержка для тех творцов, что неуверенны в себе. Таких легко убедить в том, что они твари дрожащие, и права на акт творения не имеют. С другой стороны, рано или поздно человеку придётся столкнуться с настоящей реакцией на свои картины, истории, et cetera. И мне кажется несколько предательским поступком — скрывать, как на самом деле относишься к чужому труду. Мне всегда казалось, что лучше я услышу матерный отзыв о своём таланте, чем сдержанное пустословие.
Само пространство Часоходиков предоставляло собой тихое место с кучей уютных уголков. Платить приходилось за время, а не за кофе и печеньки — их предоставляли в неограниченном количестве. Я приходил сюда с лэптопом и ваял, как и в тот конкретный день.
Неизвестный новый гость прозвенел на входе дверным колокольчиком, перекинулся с хозяевами парой слов и мелькнул где-то у края глаза. Мне было не до того, я как раз выписывал диалог протагониста и его двойника. В ту пору я был одержим такой идеей — писатель сходит с ума ради таланта. Сознательно доводит себя, по сути, до шизофрении и раздвоения личности, чтобы было с кем обсуждать труды, чтобы было кому редактировать тексты. Разумеется, такие эксперименты с собственным разумом не доводили его добра.
Отличная идея, как казалось мне тогда. Да, что-то подобное мелькало тут и там. Истории про двойников, настоящих или выдуманных, вообще казались чем-то обыденным. «Но моя-то идея уж точно оригинальная!» - считал я. Воистину, хочешь насмешить мир — скажи, что придумал что-то новое.
Собственно, с этого и началась наша беседа. За моей спиной стало ощутимо присутствие, а следом раздалось вежливое покашливание.
- Извините, я случайно загляделся на ваше творчество… Надеюсь, это не сильно оскорбит вас?
- Ничуть. Присаживайтесь, я могу даже дать почитать отрывок целиком, - ответил я, указывая кресло напротив.
В те времена, да и много лет после, я был крайне открыт для любых предложений, любой критики. Как мне тогда казалось, писатель должен постоянно иметь контакт с людьми. И ради потенциальной аудитории, и ради совершенствования мастерства через сбор обратной связи, и ещё по нескольким причинам. Собственно, даже мой «уютный уголок» на самом деле находился возле колонны в самом центре главного зала, где меня мог заметить любой — как и я их. Лишь иногда, как сейчас, в процессе творчества я садился спиной к остальном миру, чтобы сосредоточиться.
Люди, однако, не торопились сводить со мной знакомства, как и критиковать мои истории. Кто бы мог подумать, людям в основном всё равно, у них своя жизнь. А в Часоходиках так ещё и положено было не трогать человека, увлечённого делом. Таким человеком я и являлся, будучи посаженный за клавиатуру. Быстро научившись задействовать все пальцы в наборе, я превращал пальцы в пауков, танцующих тарантеллу по клавиатуре. Всё, как в том анекдоте про машинистку: «тысяча знаков в минуту — такая ерунда получается!»
Так вот, напротив меня сел мужчина, явно за пятьдесят. Волосы целиком седые, лишь в густой бороде остались ещё рыжие проблески. Толстоват, но лишь чуть больше нормы. За таким особо и не заподозришь, если он напоказ не выставит пузо. Тёмно-синие глаза, а между ними торчит нос, словно обвиняющий перст. Звали его Юрий, и мы с ходу перешли на «ты», несмотря на разницу в возрасте.
Он согласился почитать отрывок, благо это была лишь третья глава, её первые страницы. Оторвав взгляд от лэптопа, он спросил:
- Я так понимаю, это не самое начало. Сюжет про писателя, сошедшего с ума… нарочно?
- Да, он настолько одержим желанием стать успешным, что свёл себя этим с ума, - пояснил я для пущей внятности. Юрий повернул компьютер экраном ко мне и откинулся на спинку стула. Провёл по подбородку рукой, словно что-то обдумывая. Наконец, махнул рукой.
- Я могу быть откровенным? - я кивнул несколько раз. - Идея сама по себе любопытная. Конечно, тема двойников столь же нова, сколь отражения в воде, но исчерпанной её не назовёшь. Однако возникает ряд вопросов. В первую очередь к автору. Я ведь правильно понимаю, что большого опыта ты не имеешь?
Я снова кивнул, уже с меньшим энтузиазмом.
- Автор, не имеющий особо понимания, каково это — быть писателем, да ещё и пережившим первый успех и первые поражения, не сможет написать такую историю хорошо. Поэтому начинающим рекомендуют воздержаться от рассказов про писателей. Что угодно, только не роман про писателя, написанный начинающим автором. При всём уважении, — он поднял руки в примиряющем жесте..
- Знакомый аргумент. Почему-то поступает обычно от людей, пишущих про космических пиратов без опыта космического пиратства.
- С ними, всё же, слегка попроще. Можно опираться лишь на свою фантазию да на некоторые научные предположения. Пытаясь описывать писательский ум и быт, следует добиться, минимум, двух целей — правдоподобности и интересности. И то и другое может предоставить опыт, но только свой. Воображение и чужой опыт окажут медвежью услугу.
- Допустим, - сухо сказал я. Мне было нечем парировать, аргумент весомый. Противопоставлялось ему лишь отчаянное желание писать эту историю дальше. - Что-нибудь ещё?
- Встреча с торговцем веществами… Ты ведь сам никогда таким не занимался? И абсолютно игнорируешь последние новшества, связанные с интернетом, да?
- Ну… Есть такое. Рассказ про закладки не интересен, не в контексте сумасшествия, - объяснил я.
- К сожалению, в нынешнем виде сцена опять же лишена правдоподобности. Для этого нужны серьёзные обоснования — чтобы торговец и покупатель таки встретились лично. Может, они и были в других главах, но здесь отсутствуют даже намёки на таковые. И если каждая следующая сцена будет описана с такой же долей реалистичности… - он замялся, подбирая слова. - Я не хочу сказать, что успех невозможен. Но в таком виде весь роман представляется фантазией автора о том, как он оказался классным и добился успеха. И вот такие истории уже являются обыденными дальше некуда.
Я поджал губы. В голове рвались эмоции. «Да он мудак! Да он не прав! Скажи ему, скажи, что он мудак!.. Всё равно сделаю по своему!» С большим трудом наступив своей песне на горло, я сказал:
- В принципе, справедливое замечание. Спасибо за критику. Есть ещё?
- К сожалению, есть. У тебя там в самом первом абзаце досадная опечатка…
Этот разговор продолжался ещё минут пятнадцать. Доброжелательно и невзначай Юрий разнёс мой труд по кирпичикам. Злоба и обида душили. Я не мог расплакаться — все слёзы остались в детском садике. Я не мог послать его по известному маршруту — я сам согласился на критику. Более того, регулярно просил её у друзей. Однако оказалось, что я не был готов к честному стороннему взгляду на своё творчество. Вообще.
Мы расстались максимально дружелюбно. Юрий сослался на дела и споро ушёл. Что характерно, он ни оставил никаких контактов, не предложил никаких курсов или решений — то, что я, честно говоря, ожидал. Более того, поговорив с ребятами Часоходиков, я тоже никакой информации о нём не получил. Они даже вспоминали его с трудом. Зачем я интересовался? Хотел посмотреть, что такой «великий и могучий» сам пишет. Разумеется, надеялся почитать его труды и "намстить" в ответ. Или же наоборот, восхититься и взять за пример.
Лишь спустя годы стало ясно, что тогда случилось. Когда я начал активно седеть и отращивать бороду, когда располнел не в меру. Взглянул в зеркало и начал понимать, что мне этот взгляд кого-то напоминает. Более того, не оставив писательство, я начал с каждым новым произведением лучше понимать, что имел в виду Юрий. Мне так и не довелось дописать историю про писателя и двойника, но я написал много других, успешных и нет. Вторых, разумеется, было куда больше.
Шаг за шагом, кирпич за кирпичиком, я менялся. Как и все мы, в общем-то. Изменения происходят изо дня в день, и невозможно уследить за этим процессом, не прикладывая существенных усилий. Постепенно человек, который когда-то сидел в Часоходиках и писал «Великий Роман», умирал. Умирал чисто физически, клетка за клеткой обновляясь. И умирал духовно, проживая разные творческие попытки.
Мне всё ещё далеко до Юрия. Седина не целиком согнала цвет с макушки. И борода растёт вяло. Но взгляды на творчество постепенно всё больше и больше походят на его.
Вопрос уже не в том, стану ли я им. Вопрос в том, становлюсь ли я им по причине нашей встречи, или вопреки ей? Я из будущего — зачем оказался в тот день в Часоходиках? Приблизить или отдалить становление Юрия? Вероятно, ещё через десятилетие-другое узнаю. Пока остаётся лишь продолжать писать — и меняться. Чтобы рано или поздно самому себя не узнать.
