Патрик Лайнхэн. Болезни и солдаты. Глава 2. Часть 2
Дандолк 1689
Трагедия в Сен-Жане была эпизодом Франко-голландской войны (1672-1678), второй крупной войны Людовика XIV. А в этом разделе речь пойдет об эпидемии, приключившейся на второстепенном театре третьей большой войны Короля-Солнце, а именно Войны Великого союза 1688-1697 (имеется в виду Война Аугсбургской лиги (здесь и далее прим. Мещанина)). В 1688 году Вильгельм Оранский, штатгальтер Соединенных провинций, вторгся в Англию и сверг своего дядю и тестя Якова II с престола. Благодаря этому в надвигающейся войне Франции Людовика XIV против «Великого союза» практически всех остальных государств Западной и Центральной Европы Вильгельм мог рассчитывать на английские и шотландские военно-морские и экономические ресурсы. 7 мая 1689 года Англия объявила Франции войну. В марте 1689 года низложенный Яков, по настоянию своего покровителя Людовика XIV, высадился в Ирландии. Он рассматривал Ирландию как базу, откуда можно будет напасть на Британию, как только его армия захватит последний крупный вражеский анклав в Дерри. Однако основная армия якобитов не смогла взять Дерри, а другая была уничтожена в Ньютаунбатлере, в графстве Фермана (юго-запад современной Северной Ирландии). В довершение ирландских бед 13 августа 1689 года в заливе Белфаст-Лох с английской армией высадился Шомберг, которого многие называли «лучшим солдатом своего времени». В 1686 году он оставил французскую службу из-за неприятия преследования гугенотов. К 1689 году климат в течение уже целого десятилетия характеризовался влажным летом и очень холодной зимой – из-за этого сезон активных боевых действий был короче и должен был скоро завершиться. Следующие две недели Шомберг потратил впустую, осаждая замок Каррикфергус, хотя Вильгельм рассчитывал на то, что Шомберг нанесет сокрушительный удар по ослабленным позициям якобитов: на тот момент Яков едва ли мог выставить на поле боя более 7000 человек. Наконец, Шомберг все же выступил в поход и к 7 сентября (по старому стилю) 1689 года (Британия и Ирландия перешли на григорианский календарь в 1752-м году, а в конце XVII-го века разница между юлианским и григорианским календарями составляла 10 дней, то есть, речь идет о 17 сентября) проник так далеко на юг, что достиг Дандолка в графстве Лаут (восток Ирландии). Он не пошел дальше и разбил неподалеку лагерь, в котором стоял следующие два месяца.
Первоначально под командой Шомберга было около 13 000 пехотинцев (14 английских, 3 гугенотских и 2 голландских батальона) и 1500 конных воинов (личный гугенотский полк Шомберга, три английский полка, полк английских драгун). В Дандолке он получил подкрепление из Британии, а также помощь местной протестантской кавалерии из Эннискиллена и пехоты из Дерри. К 18 октября в Дандолке собралось 18 000 солдат. Кроме того, еще 22 850 регуляров остались в гарнизонах Ольстера.
Армия редко стояла на одном месте столь долгое время. Например, в 1674 году основная французская армия, действовавшая в южных Испанских Нидерландах, за пять месяцев заняла 33 различных лагеря. Армии были вынуждены перемещаться на новое место каждые четыре-пять дней, потому что за это время в окрестностях заканчивался весь фураж. Лошади «жрали как лошади». Сам Шомберг и его апологеты выдвигали на первый взгляд убедительные причины, которые заставили его отказаться от дальнейшего наступления. Например, известно, что у армии был недостаток хлеба в течение первых четырех дней в Дандолке, пока подвозилась на кораблях мука, строились на скорую руку печи и пекся хлеб. В эти дни порцию хлеба на полдня можно было купить не меньше, чем по цене двухдневного пайка.
Некоторые из полковников Шомберга считали «непостижимым» то, что он не выступил против «потрепанной, трусливой, разбитой ирландской армии», собиравшейся в Арди, но Шомберг утверждал, что нужно обязательно поддерживать открытым коридор на Север. Кроме того, оказалось, что войска нуждались в новой обуви. На требования Вильгельма «сделать хоть что-то» Шомберг ответил предложением разделить армию, оставив пехоту удерживать позиции у Дандолка, а кавалерию отправив на фуражировку.
Позднее, чтобы хоть как-то унять недовольство Вильгельма, Шомберг предложил дурацкий план – углубиться частью армии на 83 мили на северо-запад страны, чтобы захватить Джеймстаун в графстве Литрим – там была удобная переправа через реку Шеннон. При этом он не забывал обвинять во всех проблемах своих полковников, особенно англичан и ирландцев. Все это очень напоминало его жалобы на офицеров в Сен-Жане: «Если бы наши ирландские полковники были так же способны к войне, как они способны к грабежу и воровству жалования своих солдат, мне было бы проще служить Вашему Величеству…» Комиссар Шейлс никуда не годился, и поэтому Шомбергу все время не хватало повозок и провизии. Казначей Харборд богател «от всего – от сборов, от госпиталя, от артиллерии и, конечно, от солдатских жалований», так что единственными, кто получал деньги в срок, был призрачный отряд драгун, в котором числились только сам Харборд, два клерка и знаменосец. Наконец, Шомберг жаловался на малое количество дорог, на местность, которая была то заболоченной, то холмистой, на то, что войска противника оказались дисциплинированными, сытыми и надежно укрепившимися в Арди, графство Лаут (12 миль на юго-запад). И, разумеется, их было «по крайней мере» в два раза больше, чем солдат Шомберга.
Истинная причина задержки была именно в последнем. Шомберг был уверен, что ему противостоит огромное ирландское войско из 40 000 солдат. В действительности, все было не так устрашающе. После активной вербовки к середине октября полевая армия якобитов насчитывала 22 000 плохо вооруженных людей, при этом бардак и уныние в якобитском стане были такими, что Шомберг взял бы Дублин с ходу. Джеймс Фицджеймс, герцог Бервикский (сын Якова), хорошо это понимал – именно он возглавлял кавалерийский арьергард, находившийся в одном дневном переходе от медлительной армии вильгельмитов. И французский посланник Д'Аво не мог понять, почему вильгельмиты не наступают и не занимают все те богатые земли, которые оставил Яков, не найдя в себе достаточной жестокости, чтобы их разорить и ограбить при отступлении. В общем, Шомберг показал себя «усталым, чрезмерно осторожным и медлительным».
В якобинской брошюре описывался лагерь армии Шомберга:
«Граф Шомберг расположил свой лагерь в две линии перед рекой на равнине, у подножия холмов, которые находились к северу от Дандолка. Его левое крыло было защищено морем, которое в этом месте подходило к городу широкой бухтой. Чтобы обезопасить свое правое крыло, которое было наиболее уязвимо, он разместил сильный гарнизон в замке милорда Беллью, расположенном на возвышенности».
*Джон Стори был в армии Шомберга и по итогам своих наблюдений написал книгу, вышедшую в двух частях: «Беспристрастная история» и «Продолжение».
Две линии имитировали линейный боевой порядок и тянулись вдоль хребта от Карн-Бега (где на карте Стори стоит буква "l") до Даудалсхилла. Кавалерия располагалась на флангах, а пехота по центру. Шомберг решил рассматривать Дандолк, окруженный стеной город с населением 2-3 тысячи человек, как плацдарм, который будет легко охранять голландской пехоте, размещенной в «малом лагере» у южных ворот. Также в гарнизон входили протестантские силы из Эннискиллена, расположенные вне городских стен. Их задачами были охрана, а также надзор за солдатами гугенотских полков, которые могли перейти на сторону якобитов. В результате тщательного расследования выяснилось, что по меньше мере 160 фламандцев, немцев, французов и швейцарцев в трех гугенотских полках оказались католиками. Соответственно, эти части считались ненадежными. Шомберг также занял замок Беллью (обозначенный на карте Стори как «Castle towne») и его возвышенность в качестве своего штаба, кроме того, отсюда легко было контролировать близлежащую переправу. Такая дислокация лагеря была характерной для Шомберга и напоминала Сен-Жан тем, что она была плотной и рассредоточенной одновременно, включая в себя тесный основный лагерь и множество разбросанных аванпостов.
Ободренные робостью Шомберга, войска Якова 17 сентября разбили лагерь всего в шести милях от него: их лагерь растянулся между Нокбриджем и Аллардстауном почти на две мили вдоль хребта, возвышающегося над рекой Фейн. Четыре дня спустя люди Якова подошли еще ближе, почти на пушечный выстрел, и занимали эти позиции два или три часа. Наконец, после беспорядочной мушкетной перестрелки через «Большое болото» к югу от города якобиты отступили. Шомберг позволил ирландцам утвердиться на ничейной земле, хотя позже вильгельмитские источники хвастались тем, что их патрули проводили разведку в непосредственной близости от ирландских сил.
На военном совете, состоявшемся 2 и 3 октября, план наступления на ирландский лагерь был отклонен из-за того, что он был слишком хорошо укреплен: «Кто бы не предпринял атаку, шансы были против него». Не могло быть речи и об обходном маневре, который позволил бы зайти ирландцам в тыл, потому что вследствие такого маневра вильгельмитская армия еще сильнее оторвалась бы от своих кораблей снабжения. Трудно судить о том, верно это было или нет, но Шомберг наотрез отказывался продвигаться дальше без кавалерийского подкрепления. Оглядываясь назад и вспоминая о том, как элитная пехота чуть не прогнулась под ударами якобитской кавалерии при Бойне в июле следующего, 1690 года, Стори признавал, что Шомберг вполне мог быть прав. Однако, когда 9 октября ожидаемое подкрепление кавалерии и драгун прибыло, Шомберг отослал их, сославшись на недостаток фуража. Скорее всего, к тому моменту это было правдой. Каждый день лошади требовалось около 20 фунтов сухого корма или 50 фунтов зеленого корма, в то время как солдат потреблял всего два фунта основных продуктов, дополненных примерно половиной фунта овощей или белка. Потребность лошадей в свежем корме была такова, что каждые четыре дня приходилось устраивать большие вылазки за фуражом. К этому времени травы во внутренних частях лагеря уже не осталось, и фуражирам приходилось удаляться на расстояние 10-12 миль, чтобы найти источники пищи.
К концу пятой недели стоянки Шомберг, по сути, потерял надежду на продвижение вперед. Однако он еще пять недель продолжал стоять на месте. 16 и 17 октября он отослал большую часть оставшейся кавалерии. После этого Шомберг продолжал держать лагерь до тех пор, пока ирландцы не свернули свой, опасаясь, что в ином случае они нападут на его войска при отступлении. В этом он преуспел. 6 октября ирландцы отступили и разбили лагерь дальше к югу, а 3 ноября они отошли еще дальше на юг и рассеялись, оставив сильный гарнизон в Арди. Неделю спустя Шомберг наконец снялся с лагеря в Дандолке, предварительно постаравшись эвакуировать всех больных, кого было возможно, по суше и морю. Кампания того года закончилась.
Наблюдения в духе: «погибло огромное количество», «несколько человек были отправлены в госпиталь», «полки сильно истощились», не помогают в количественной оценке смертности и заболеваемости. Помимо общей расплывчатости, в них редко проводится различие между смертью от болезни и временным выходом из строя по той же причине. Сбор 26 сентября (6 октября) дает пиковую численность армии вильгельмитов в 18 208 человек. Если суммировать различные подсчеты и оценки преподобного Джорджа Стори, автора канонической «Беспристрастной истории» и капеллана в одном из наиболее пострадавших полков, получается цифра в более 8000 смертей.
Рассчеты Стори о том, сколько человек погибло «в Дандолке или около него» в период с 7 сентября по 7 ноября, судя по всему, включают в себя тех, кто умер в больнице в Карлингфорде, в 13 милях к северо-востоку. В течение четырех дней эвакуации выяснилось, что на кораблях не хватит места для всех больных, и 3 ноября многих пришлось перевозить на телегах по суше: «на следующий день все дороги от Дандолка до Ньюри и Карлингфорда были усеяны трупами, выпавшими из трясущихся телег – некоторые были намеренно сброшены сразу после смерти». В четверг 7-го ноября большинство пехотных полков отступили на север, готовясь к «ветру, дождю и граду»: «несколько» человек отстали и «так погибли». Один больной швейцарский кадет, то есть дворянин-рядовой, из гугенотского полка едва не стал одним из этих несчастных:
«Темнота настигла нас, когда до нашей стоянки было еще далеко. Мои ноги больше не могли нести меня, и я решил переждать ночь в старом редуте рядом с дорогой. Офицер пытался убедить меня двигаться дальше, но я был слишком измотан и вошел в ворота форта. Там я к своему удивлению обнаружил двух или трех солдат и женщину, если я правильно помню. Кажется, они были на пороге смерти и пытались хоть как-то согреться от слабеющего тепла, исходившего от каких-то маленьких угольков, которые уже догорали. Их вид так потряс меня, что у меня прибавилось сил.»
Два дня спустя Шомберг отступил из «рокового Дандолка» с арьергардом своей армии. «Несколько» погибших на марше в Ньюри, и «многие», скончавшиеся впоследствии на зимних квартирах, составили, по словам Стори, «число большее», чем число погибших в Дандолке и его окрестностях. Это кажется вполне правдоподобным, если экстраполировать от небольших известных цифр к большим неизвестным. Например, известно, что в Дандолке от болезни умерло три полковника – один из них, Генри Уортон, умер после трех дней «сильной лихорадки». Однако только в период с 24 ноября по 2 декабря умерло еще три полковника – один в Лисберне и два в Честере. Де Бостаке – reformé (офицер, имевший временный чин), служивший в гугенотской кавалерии, жаловался на «ужасные разрушения», вызванные болезнью, и на смерть многих своих товарищей на зимних квартирах. Сам Бостаке заболел в канун Рождества. То, что эпидемия поразила зимние квартиры, становится понятно также после ознакомления со списками захоронений Церкви Ирландии (имеется в виду протестантская церковь) в приходе Бларис. К этому приходу относился Лисберн – зимняя штаб-квартира Шомберна в восьми милях к юго-западу от Белфаста. Число захоронений здесь выросло с 48 в 1688 году до 188 в 1689 году и 142 в 1690 году. За вычетом 79 захоронений военнослужащих в период с сентября 1689 по июнь 1690 года эти захоронения свидетельствуют об удвоении фоновой смертности среди гражданского населения.
Это не так плохо, как в приходе Нотр-Дам-де-ла-Реаль в Перпиньяне, где фоновая смертность подскочила в два с половиной раза, но вполне сопоставимо, например, с регионом Нижний Маас в Испанской Фландрии, где смертность в конце лета и осенью более чем удваивалась в кризисные годы 1674-1676, когда войска приносили болезни мирным жителям.
В последнюю категорию (см. таблицу 2.3) вошли те, кто умер в главном госпитале Белфаста, оборудованном в старых складских зданиях. В госпитале царил бардак, а армейский казначей Харборд присвоил средства, выделенные на него. Стори сообщает, что служащие госпиталя насчитали 3762 умерших пациента. Эти данные заслуживают доверия, если учесть пиковое число госпитализированных в конце ноября - 4000 человек. В целом, Стори пришел к выводу, что «мы потеряли почти половину людей, которых взяли с собой». При этом его подсчеты скромнее почти всех остальных. Якобитские источники, утверждавшие, что высокая смертность была проявлением «Перста Божьего», можно игнорировать, но нельзя игнорировать вильгельмитские источники, в которых указывалось гораздо большее число погибших. Есть свидетельства двух солдат из Полка графа Мита, которые считали, соответственно, что три четверти или более двух третей английских солдат пропали «как гнилые овечьи туши». 21 октября Уильям Кинг, настоятель протестантского собора Святого Патрика в Дублине, слышал разговоры о том, что в лагере Шомберга ежедневно умирало по 300-400 человек и что он уже потерял четверть своей армии. Но оба солдата оставили свои свидетельства много лет спустя после этих событий, а Кинг в это время был в тюрьме в Дублине и получал новости из вторых рук, скорее всего, от своих тюремщиков. В любом случае, можно говорить (и в следующих главах это станет еще более очевидным) о том, что анекдотические и эмоциональные свидетельства склонны преувеличивать масштабы катастрофы по сравнению со статистическими данными.
Однако статистический учет имеет тенденцию к сбоям по мере нарастания кризиса. В данном случае это проявляется в том, что счет «по головам» проводился только 26 сентября и 18 октября.
*ошибка. Заболеваемость занижена. 4102 составляют около 41% от 9857.
Оценки Стори можно связать и с результатами этих перекличек, и с другими фрагментарными данными, такими как отчет Палате общин, в котором говорится о том, что на зимние квартиры ушло 10 000 человек. Приложенный ниже график дает представление о масштабе, темпе и продолжительности кризиса, но нужно учитывать, что более поздняя часть кривой, отображающей количество больных, является условностью – эти данные экстраполируются на основе четырех отдельных примеров разных родов войск, подразделений и других категорий. Соответственно, они еще могут быть уточнены.
26 сентября, через четырнадцать дней после высадки в Дандолке, Кавалерийский полк Вильерса насчитывал 207 человек в шести разных подразделениях, а также выбывших из строя больных. В двух конных отрядах, в которые входили кавалеристы Вильерса, первоначально состояло по 100 солдат – 13 ноября они в сумме смогли выставить 48 человек. К 6 июня 1690 года, до прибытия подкрепления, в полку оставалось всего 110 человек. Кавалеристы Вильерса потеряли около 51% своей численности. В Пехотном полку Гоуэра, набранном в округе Ньюри сразу после создания лагеря, была одна рота, в которой осталось всего 16 человек из первоначальных примерно 50. А в самой многочисленной роте этого полка было 26 человек. К 23 ноября две трети из них были «неспособны держать мушкет». К 6 января 1690 года из 100 извозчиков, отправившихся с армией из Англии, были живы пятьдесят, при этом тридцать из них болели.
Подводя итог: «почти половина», о которой говорит Стори – это небольшая недооценка. К Рождеству 1689 года или вскоре после него от дизентерии и сыпного тифа умерла добрая половина всех солдат, отправившихся маршем на юг в начале сентября 1689 года. В отсутствие чумы (с последней вспышки в Ирландии к тому моменту прошло сорок лет) в такую апокалиптическую смертность трудно поверить, не в последнюю очередь потому, что она означает почти невероятно высокую заболеваемость. Но именно это и произошло. Лузанси подсчитал, что едва ли хотя бы 2000 человек избежали болезни, а Стори указывает, что к 20 октября заболеваемость в некоторых подразделениях уже достигала 80%. Солдаты погибли от болезней, которые, если не возникли в лагере близ Дандолка, приобрели там критический размах и достигли своего пика примерно через две недели после того, как Шомберг покинул лагерь. Множественное число «болезни» используется не просто так, поскольку эпидемия имела как минимум два основных компонента.
Сначала по армии ударила «местная болезнь». В данном случае этот термин имеет совершенно иной смысл, чем «Mal du Pays» Сен-Жана, и описывает «сильный понос, сопровождающийся коликами» (боль в кишечнике): «Этот недуг царит в Ирландии как среди самих ирландцев, так и среди чужеземцев, поэтому англичане называют его местной болезнью». Как следует из цитаты: и местные жители, и иноземцы были равно восприимчивы к этой болезни. Ирландские протестанты из Полка Ллойда «были подвержены болезням в той же степени, что и остальные». Если эту болезнь запустить, она перейдет в «кровавую лихорадку» (имеется в виду дизентерия), которая «убивает большинство заболевших, если им не дать немедленно лучшие лекарства». Де Морсье утверждал, что рано или поздно эта болезнь добиралась до большинства солдат. Есть и другие наблюдения о том, что «вряд ли кто-то мог ее избежать». Универсальность этого недуга наводит на мысль о фоновом заболевании, подобном поносу (в оригинале снова тот самый flux, который может значить любой недуг, связанный с обильной потерей жидкости). Поэт-якобит всего четыре года спустя написал (на латыни), злорадствуя:
Там бушевали против союзников Шомберга все:
Злая чума и неизлечимый понос (fluor),
Грызущий кишечник злыми укусами боли.
Как говорилось в первой главе, в поносе обычно обвиняли диету. Только через шесть дней после того, как армия вильгельмитов достигла Дандолка, к Карлингфорду причалили корабли со снабжением и выгрузили 204 телеги хлеба. До этого армия забила 2000 овец, конфискованных у сторонников Якова, поэтому войска не голодали, хотя идея о том, что армия Шомберга пострадала от «болезни, вызванной голодом», сохранилась в современной историографии. Стори относительно поноса говорил скорее о несбалансированном, чем о недостаточном питании: «Пока наши корабли не пришли, была большая нехватка хлеба, но мяса было вдосталь, и наши солдаты свободно питались им без хлеба, запивая только водой – из-за этого многие заболели». Шомберг винил во всем «свежее пиво», а не воду, но больше жаловался на нехватку шинелей и ботинок, что «в значительной степени способствует» болезням солдат. Он также жаловался, что солдаты не потрудились построить себе уютные сухие хижины. Более того, английские войска оказались слишком «изнеженными». Палата общин, обсуждая вину комиссара Шейлса, приняла аргументы Шомберга о негодной одежде. Кавалерия, по мнению некоторых, смогла избежать «высокой смертности» (на самом деле, не так уж и смогла) из-за своих плащей, а голландская пехота - из-за «шинелей, которые они носили поверх своих мундиров». Виконт Лисберн, один из полковников, жаловался на «необычайно плохую» погоду и «холод» на территории лагеря, из-за чего люди «ежедневно заболевали в большом количестве». Другой очевидец, писавший 25 октября, также жаловался на «штормовую погоду в эти десять дней, которая, я боюсь, причинила большой вред лагерю, вызвав сильный понос, способный убить за 3-4 дня». Он надеялся, что солдаты теперь «закалены» и «недуг» скоро отступит.
Идея о том, что Шомберг разбил лагерь «на болотистой почве» и что болотистые миазмы спровоцировали болезни, возникла постфактум и сохраняется в современной науке. Однако само название места, где стоял лагерь - холм Даудалла (Даудалсхилл), намекает, что лагерь не был разбит на болоте. Де Бостаке заметил, что лагерь располагался на краю «болота» (marais), но это не значит, что он располагался в самом болоте. Эта ошибка опирается на замечание Стори о том, что «мы лежали во впадине у подножия гор». Однако Стори имел в виду не то, что местность была низменной сама по себе, а то, что она находилась у подножия гряды холмов к северу, простиравшейся от Фохарта до Каррикедмонда. В Главе 5 мы еще обсудим озабоченность грязным воздухом и «миазмами» как причинами болезней, которая росла в последующие десятилетия. Более поздние свидетельства, такие как мемуары Де Бостаке или лейтенанта-якобита Стивенса, написанные десятилетия спустя, просто спроецировали «миазматическую» теорию об «отравленном чумными испарениями» воздухе на неправильное понимание слова «впадина», использованного Стори.
Но какие среди всех предполагаемых причин поноса (неправильное питание, негодная одежда, плохие хижины, «испарения» и «эманации») были в данном случае более «реальными»? Прежде всего нужно обратить внимание на огромное, критическое количество заболевших солдат. Бессмысленно рассуждать о том, что болезнь в лагерь мог принести, например Полк Кирка, пришедший из Дерри – недуг все равно разразился бы рано или поздно. Его развитие предопределили три фактора. Во-первых, люди, болеющие дизентерией, как правило, страдают от недержания кала - по словам якобитского автора, «каждая пядь превращалась в открытый сток». Иронично, но дела обернулись бы еще хуже, если бы солдаты добирались до назначенных «удобных мест» за пределами лагеря. В «Искусстве войны» Оррери 1677 года описана английская практика отводить солдатам место для «их облегчения» «либо в реке, либо в ручье, либо в специально вырытых каждым полком ямах». Учитывая, что современники все еще считали «большие ямы» османов новинкой, можно предположить, что английские и европейские армии продолжали использовать в качестве отхожих мест водные пути.
«Для питья, - вспоминал Де Морсье, - у нас было свежее пиво и застоявшаяся болотная вода, но иногда солдаты приносили в лагерь родниковую воду, которую продавали по пол су за бутылку. Столь высокая цена заставляла обычных солдат продолжать брать питье из луж со стоячей водой». Потом пошел дождь. Полковник Беллингем точно описал погодные условия, и в его дневнике можно насчитать четыре периода чрезвычайно влажной погоды. В период с 28 сентября по 2 октября Беллингем отмечает последовательно «очень влажную погоду», «сильный дождь», потом еще «сильный дождь», а затем четыре дня «штормовой погоды» без перерыва. «Очень влажную», «тоскливую» и «плохую» погоду с 13 по 15 октября, а потом «отвратительную» и «ужасную» погоду с 18 по 20 октября. Затем, между 5 и 8 ноября очередной штормовой фронт разразился «ветром и дождем с градом». А на следующий день Шомберг оставил «роковой Дандолк» позади. Эти дожди «вызвали болезнь» в том смысле, что последовательные наводнения, должно быть, привели к попаданию человеческих отходов в источники воды. Брюшной тиф, вероятно, был составной частью этой эпидемии, поскольку это кишечная инфекция, распространяющаяся при употреблении пищи или воды, загрязненной Salmonella typhi. Брюшной тиф трудно отличить от дизентерии, не имея информации из первых рук о начальных стадиях развития эпидемии.
Наконец, почему некоторые подразделения пережили эпидемию легче, чем другие? В Вестминстере хвалили голландских офицеров за то, что они заботились о своих солдатах «как о родных детях» и заставили их построить уютные теплые хижины с обильной подстилкой из соломы. Однако наиболее вероятная причина, по которой голландские батальоны так легко отделались, заключается в том, что они были размещены далеко от грязи основного лагеря и недалеко от источника довольно чистой проточной воды, использовавшегося для мельничного забора, у южных укреплений Дандолка.
Причины вспышек дизентерии и брюшного тифа были одинаковы, заболеваемость сопоставима, а признаки и симптомы поразительно схожи: даже кровь в фекалиях при «кровавой лихорадке» можно было принять за кишечное кровотечение при брюшном тифе и наоборот. Но главным результатом вспышки дизентерии/брюшного тифа стало то, что многие лежачие или просто ослабленные больные оказывались вместе в тесной палатке, хижине или в госпитале, где становились уязвимы для сыпного тифа. Выше уже говорилось, что тогда это было относительно новое заболевание к западу от Балкан и для его обозначения служили термины, связанные со скоплениями людей и грязью – «тюремная лихорадка», «госпитальная лихорадка», «лагерная лихорадка», «корабельная лихорадка».
Как отмечалось выше, Rickettsia prowazeckii распространялась с засохшими фекалиями человеческой телесной (платяной) воши, которая питалась от человека в лихорадочной стадии сыпного тифа. Как могла процветать болезнь, переносимая насекомыми, в эпоху, когда «паршивость была позором»? Английский поэт-роялист Абрахам Коули в 1645 году не мог представить себе худшей смерти для парламентского лидера Гражданской войны Пима, чем смерть «Ирода, изъеденного вшами». Дело в том, что XVII-й век ознаменовался «низким уровнем гигиены в Европе». Горожане того времени редко мыли все тело, обычно умывая лицо и руки, расчесывая волосы и, что было особенно важно, «часто» меняя льняную и шерстяную одежду. Под личной гигиеной имелась в виду «чистая одежда, а не чистая кожа». Упадок духа, холод, сырость, болезни и условия войны могли привести солдата к небрежению своей одеждой и, в частности, к отказу от регулярного удаления из нее вшей, что было обычным методом борьбы с этими паразитами. Картины с лагерными сценами иногда изображают обнаженных или почти обнаженных солдат, сидящих на корточках на окраине лагеря и теребящих свою одежду. Ситуация значительно улучшалась, если солдат мог сменить платье. Именно на это часто был направлен акцент в критике интендантской службы – люди буквально умирали из-за отсутствия второй рубашки. Иоганн Дитц, помощник хирурга в войсках курфюрста Бранденбургского, описывал, как, вернувшись после разграбления Буды в 1686 году, он, истощенный и без денег, провел четыре недели на карантине близ Франкфурта-на-Одере, потому что «венгерская болезнь висела на наших шеях, как проклятие… На мне было столько паразитов, что я не мог успокоиться по ночам. Мне приходилось обнаженным залезать в сено, потому что только так я мог хоть сколько-то отдохнуть».
Тобиас Кобер, врач имперской армии на Дунайском театре, утверждал, что кишение вшей приводит к концентрации черной желчи и ее загустению с вредными последствиями, но он не проводил никакой связи между вшами и Languor Pannonicus (еще один синоним сыпного тифа). Причиной этого недуга он считал дурной воздух, перенапряжение от тягот войны, сон на твердой земле, экстремальные холода и прочие подобные факторы окружающей среды. А вот Лука Порцио, служивший также на Дунае, рекомендовал солдату менять одежду каждые несколько дней, потому что «мерзость» затрудняет дыхание и «может вызвать бесчисленные расстройства». Этому потенциально ключевому наблюдению был уделен один абзац – гораздо больше внимания было уделено таким понятиям галеновой медицины, как нерегулярный сон и внезапные потрясения.
Кроме того, в те времена все еще сохранялось древнее представление о том, что вши возникали из испорченных гуморов тех, кто страдал от фтириаза или «вшивой болезни». В одной из якобитских брошюр с нездоровым смаком описывались страдания вильгельмитских солдат, а также «вши и паразиты, которые вылезали из их чумных язв». Считалось, что «вшивая болезнь» особенно подходит для тиранов и врагов религии. Учитывая, что Вильгельм III был для якобитов и тем, и другим, неудивительны следующие строки якобитского автора:
Второй недуг явился вскоре в свет,
Еще сильнее растерзавший плоть и кожу.
Тварь жрущая терзает злобно своего владельца
И на шести ногах неуловимой убегает, чтобы вновь укусить.
Примечательно, что поэт описывает и способ передачи, когда вшивый «просит помощи товарищей»:
И умоляет снять с него одежду
И в угли раскаленные ее швырнуть,
Рассыпав вшей по этим углям.
За теми, кто послушает, придет чума,
Живая хворь смертельной стаей тварей
Ползет по пальцам их на руки и предплечья
И совершает воздаяние, неся мучительную смерть.
Однако передача воши воздушно-капельным путем через грязные лица была более вероятной, чем сценарий, описанный поэтом. Больные солдаты, особенно те, кто лежал с поносом, проводили очень много времени в небольших палатках или хижинах, прижавшись чуть ли не щекой к щеке. При прочих равных условиях близость к зараженному человеку является ключом к передаче заразы, и такие палатки или хижины были очень тесными.
На иллюстрации клиновидной палатки или canoniere того времени видно восьмерых человек, спящих сверху и снизу, а также девятого, втиснутого в округлую нишу. Палатка, не считая ниши, имела девять пиедов в длину и шесть в ширину: французский пиед был чуть длиннее фута (около 30 см). Английские четырехместные палатки были пропорционально меньше и не менее тесны, поэтому неудивительно, что Де Морсье видел четырехместные хижины или палатки, в которых все были мертвы. То обстоятельство, что войска на окраине лагеря были меньше задеты эпидемией, указывает на то, что основной очаг инфекции находился среди английской пехоты – в самом центре двух линий основного лагеря. Отсюда можно сделать и предположение о характере распространения – болезнь переходила от человека к человеку и от палатки к палатке.
Существует несколько свидетельств о сыпном тифе из первых рук. Де Морсье заболел в лагере и «не мог стоять прямо». Более того, его «мучила жгучая лихорадка, которую можно было облегчить только прислонив голову к промокшему от бесконечного дождя тенту палатки». Характерная очень высокая температура отражена в еще одном синониме сыпного тифа - Hauptkrankheit (букв. «головная болезнь»). Де Морсье провел ту зиму в Маниморе, графство Дерри, и оставил, среди прочих, такую запись: «Человек по имени Ла Лубьер скончался. Он умер от сильной лихорадки. В ночь своей смерти он пел во сне. Очень слабо. Он пел то, что мы недавно пели у камина».
Хотя Де Морсье винит в случившемся диету, его описание дает четкую картину сыпного тифа. Эта же картина видна, например, в ходатайстве лейтенанта Томаса Четвинда из Пехотного полка сэра Генри Инголдсби. Четвинд жалуется, что «потерял способность передвигаться», как и многие другие извозчики в артиллерийском обозе. В тяжелых случаях сыпного тифа в кровеносных сосудах образуются сгустки, которые перекрывают кровоснабжение, вызывая периферическую гангрену и некроз пальцев рук, ног и даже целых конечностей. Вполне вероятно, что именно сыпной тиф оставался главной причиной смерти в госпитале Белфаста, однако на зимних квартирах условия для солдат (большинство офицеров уехало домой) все же были не настолько печальными, чтобы вызвать эпидемию этой болезни. Тем не менее, и солдаты на зимних квартирах, и офицеры в своих домах продолжали гибнуть в больших количествах. Кавалерийский офицер-reformé Де Бостаке заболел в канун Рождества, когда квартировал недалеко от Лергана, графство Арма. «Непрерывная лихорадка», длившаяся двадцать восемь дней, поставила его на грань смерти. Лихорадка сопровождалась бредом, слабостью (dévoiement) и изъязвлениями. Последнее, вероятно, означает, что он кашлял кровью. Болезнь Де Бостаке имела одновременно столько симптомов и признаков, включая легочные, что ее трудно диагностировать. Полковник Беллингем приводит еще одно похожее свидетельство. В его дневнике записано, что он «заболел в ночь праздника» 21 ноября и томился до 13 января. Среди последствий лихорадки он упоминает «сплевывание крови» при кашле. Однако здесь деталей, напротив, слишком мало для постановки диагноза.
Об аномии, то есть о разрушении поведенческих норм, редко говорится, как о «причине» воспалений и лихорадок. Тем не менее, во время ежедневных обходов больных в их хижинах капеллан Полка Гоуэра приходил в ужас, наблюдая, как живые обходились со своими умершими товарищами – их телами «закрывались от холодного ветра», «на них сидели и лежали». Капеллан пришел к выводу, что эти люди были «самыми жестокосердными к ближнему своему во всем мире». Безразличие к мертвым и к посмертным обрядам было ярчайшим свидетельством этой черствости. Умершие во время эвакуации в госпитали Карлингфорда были «брошены прямо на дороге». Тела тех, кто умер в лагере, оставляли на морском берегу во время отлива или «сбрасывали в ямы по тридцать-сорок человек». Живых больных тревожило это бессердечное безразличие, и «когда они чувствовали скорую смерть, они желали, чтобы им показали приготовленные для них могилы и просили своих друзей похоронить их…». Лейтенант кавалерийского Полка Вдовствующей Королевы (он же Полк Ламли), высадившийся в Карлингфорде, оставил воспоминание о том, как он прогуливался по косе:
«Я услышал голос из-за груды мертвых тел. Голос звал меня по имени и называл братом. Я пошел на этот голос, и это действительно был мой брат. Он был на кораблях, чтобы купить немного хлеба и сыра, однако там упал от бессилия, и его соратники ограбили его, вместо того, чтобы помочь.»
Упомянутый брат, скорее всего, был оставлен в палатках, установленных на берегу моря. В этих палатках размещались больные, которым на хватило места в госпитале, устроенном в Карлингфордском замке. Однако куда чаще «гоббсова хищничества» встречалось простое и откровенное пренебрежение. Условия в госпитале были «крайне недостаточны», и Харборд счел необходимым как-то оправдаться и извиниться перед Вильгельмом: «Если бы весной я знал о госпиталях столько же, сколько знаю сейчас, я уверен, что смог бы спасти две трети погибших от смерти, а многих заболевших – от заболевания. Я искренне сожалею, что оплатил этот опыт столь высокой ценой жизней этих несчастных». Де Морсье питался двумя мисками каши в день и проводил свое время на голом полу чердака.
«Меня отправили в замок под названием Карлинфорт (Карлингфорд), где содержались больные. Все места были уже заняты, и все, что мне оставалось, - это голубятня на чердаке. Два или три кадета и солдата сделали все возможное, чтобы привести ее в порядок, но спали мы на полу. Позже нам выдали соломенные матрасы и одеяла. Моя лихорадка все не спадала, и из-за этого я тосковал по дому, однако, подумав, я решил, что эти мысли лишь навредят мне, я сделал все возможное, чтобы отвлечься от них и напомнил себе, что многим было еще хуже, чем мне. Я старался таким образом сделать свое состояние более сносным и неплохо справлялся с двумя мисками каши, которые нам приносили каждый день. По милости Божьей мне удалось скопить немного денег, и когда несколько матросов с ближних кораблей пришли, чтобы продать свои сухари, я купил немного. Вообще, благодаря тому, что я мог ходить, мне удавалось добывать себе более основательное пропитание. Предприятие морячков быстро погорело, но я нашел неподалеку – не далее одного или двух мушкетных выстрелов – крестьянина, который выращивал очень вкусную белокочанную капусту. Каждый день я готовил ее и делал запасы. Так продолжалось довольно долгое время, пока я не почувствовал, что ко мне понемногу возвращаются силы.»
Скорее всего, Морсье выкарабкался благодаря тому, что смог наскрести достаточно денег, чтобы купить еду у моряков и крестьян. Для современников тот факт, что Шомберг оставил многих больных при эвакуации лагеря, свидетельствовал о бездушном безразличии. Офицер-якобит пересказывал то, что слышал о брошенном лагере:
«Огромное количество мертвых тел было найдено там непогребенными, и немало еще живых, но пожираемых вшами и другими паразитами. Это зрелище немало удивило тех из наших людей, которые отважились подойти к несчастным, видя, что некоторые из них, обезумев от голода, поедали собственную плоть и молили о смерти.»
Ирландец, посетивший заброшенный лагерь, с ужасом вспоминал, что «сам видел» (do dhearcas féin) госпиталь между Дандолком и Ньюри, который враг поджег, чтобы больные не обременяли армию. «Какое беспримерное варварство - сжигать несчастных больных», - восклицал он. Однако, возможно, что госпиталь, чтобы избежать заражения, сожгли сами ирландцы после того, как последние пациенты скончались (хочется на это надеяться). На практике повозок и тягловых животных никогда не оказывалось достаточно для того, чтобы увезти всех больных, и безнадежных просто бросали. Вильгельм III оставил много больных и раненых, когда его войска спешно отступали из осадного лагеря в Лимерике через год после Дандолка. Уничтожая боеприпасы, чтобы они не попали в руки ирландцев, вильгельмиты ненамеренно подожгли свой собственный госпиталь:
Мы слышали стоны и злые проклятья.
Объятые пламенем нестройными криками
Из сотен уст нас проклинали.
Так же, по сказам, было в крепости Нимрода.
Лейтенант Стивенс также вспоминал это «зрелище ужаса», когда «несчастные обгоревшие наполовину и те, кому повезло сохранить больше сил или быть ближе к выходу, выползали через три двери».
Вильгельмитские источники умалчивают об оставлении больных в Дандолке (и Лимерике), хотя Стори упоминает, что «несколько человек» остались позади. Из этого можно сделать вывод о том, что такие действия считались дискредитирующими. Причем, возможно, проблема была не в том, что тяжелобольные были оставлены, а в том, что они были оставлены без какого-либо ухода – без хирурга и небольшого штата санитаров.
Когда Де Морсье вернулся в лагерь из Карлингфорда, у него случился рецидив, и он едва смог пережить изнурительное отступление из Дандолка в Ньюри. Вот его воспоминание о встрече с тремя или четырьмя умирающими соратниками:
«Их состояние потрясло меня, и это потрясение придало мне сил. Оно, а также глоток бренди, который я попросил у офицера. У нас была одна бутылка на двоих, но я поделился с Луллином, моим однокашником (в данном случае имеется в виду не совместное обучение, а буквальное употребление еды из одного котла). Потом я продолжил идти.»
Этот эпизод является очередным напоминанием о том, что физическое выживание часто зависит от сплоченности внутри группы товарищей. Необходимость сплоченности малых групп является прописной истиной для современных военных организаций с их дроблением на мелкие подразделения вплоть до взводов и отделений/групп, состоящих из тридцати и, соответственно, дюжины человек. Однако армиям раннего Нового времени не хватало этой встроенной сплоченности, поскольку в них не было подразделений меньше роты численностью около 50 человек. У солдата было только три вида неформальных связей: однокашники, земляки и родственники. Гугенотский кавалерист Де Бостаке часто отмечает, что такой-то был его родственником. Например, он оплакивает погибшего в Дандолке «друга», мать которого была родственницей первой жены Де Бостаке.
Армия Шомберга была предрасположена к распаду и аномии. Отчасти это было связано с языковым барьером и национальными предрассудками. Англичане недолюбливали голландцев и гугенотов, а также завидовали им, ведь казалось, что Вильгельм предпочитал именно их. Раскрытый заговор среди гугенотов только подогревал это недовольство. Голландцы и гугеноты, в свою очередь, смотрели на англичан свысока, считая их ненадежными дилетантами. Однако аномия развивалась и в самой английской части армии, характеризуя как отношения внутри подразделений, так и отношения между разными подразделениями. Причины этого стоит искать в первую очередь в том, как формировалась и воспитывалась английская армия. Важную роль продолжал играть сеньориальный рекрутский набор, особенно в случае капитанов и полковников, которые только недавно были введены в должность. Этим офицерам приходилось набирать совершенно новые подразделения. Молодые люди, завербованные в сельских районах, часто поступали на службу только потому, что их капитан или полковник являлся представителем региональной поместной знати. Таким образом, новобранец «по крайней мере, был избавлен от того, что было для рекрута-крестьянина самым суровым и травмирующим испытанием, а именно от резкого перехода в странную и пугающую среду, в которой у него не было никого, к кому он мог бы обратиться за защитой, и кто проявил бы хоть какую-то личную заинтересованность в его благополучии». Возьмем практический пример: новобранец вполне мог напрямую обратиться за моральной поддержкой к своему капитану или полковнику. Бывали и случаи, когда такие офицеры платили солдатам из своего кармана в те частые моменты, когда случались перебои со снабжением.
Хотя английские пехотные полки были набраны в определенных графствах, шесть (Лисберн, Кингстон, Мит, Роскоммон, Дрохеда и Инголдсби) из семнадцати полковников были англо-ирландскими переселенцами и имели мало связей с теми районами, из которых происходили их солдаты. Например, полк Адама Лофтуса, виконта Лисберна (в ревизорском отчете лагеря в Дандолке указано, что «он каждый день выпивает больше вина, чем может унести»), был набран в Хантингдоншире. Однако ни сам Лисберн, ни, по меньшей мере, четыре ротных командира его полка (Ричард Кут, Томас Аллен, Эдвард Осборн и Гиацинт Эджворт) не имели с Восточной Англией никаких связей и были англо-ирландцами. Так сила становилась слабостью и случайно ли, что именно полки, которыми командовали «англо-ирландские» аристократы, сильнее всего пострадали от эпидемии? Было, правда, одно исключение – полк Эдварда Брабазона, 4-го графа Мита. Однако это исключение объясняется просто – полк Мита включил в себя большую часть состава довоенного регулярного полка, в котором служило не менее 160 ветеранов (о разнице между ветеранами и новобранцами в смысле устойчивости к болезням см. в конце первой части Главы 2). Когда Шомберг жаловался, что его «ирландские» полковники вербуют «мальчишек по дешевке» (подъемные при вербовке составляли всего 20 шиллингов, это действительно была небольшая сумма, и уже в 1690 году она была удвоена), он имел в виду не то, что они были «заключенными и сбродом», которыми их рисовала якобитская пропаганда, а то, что они были завербованы на рынках и ярмарках, чтобы служить под началом и плечом к плечу с совершенно незнакомыми людьми. Это были люди настолько отчаявшиеся, что их привлекла даже столь мизерная награда за зачисление.
Общепринятая версия событий заключалась в том, что Шомберг потерял половину своей армии из-за воспалений и лихорадки, потому что его войска были голодны, плохо одеты и разбили лагерь на болотистой местности. И даже при этом у него нашлись защитники: «Люди умирали и позже, и в этом не было вины генерала», - настаивал Джордж Стори, бывший при армии в качестве капеллана. Козлом отпущения сделали комиссара Шейлса, которого обвиняли в том, что армии не хватало вьючных лошадей, а пехотинцы были плохо накормлены, одеты и обуты. Памятуя о Сен-Жане, нужно либо принять тот факт, что Шомбергу раз за разом исключительно не везло на интендантов, либо возложить на него хотя бы часть ответственности. Несмотря на все организационные проблемы и должностные злоупотребления, после первой недели пребывания в лагере в Дандолке у войск Шомберга было достаточно хлеба. И только к концу пятой недели армейские лошади съели весь зеленый корм. Таким образом, между первой и пятой неделями Шомберг вполне мог выступить против меньшей армии. А он вместо этого предпочел заняться фортификацией. Однако в этом и заключается мудрость ретроспективного анализа. Армии в последние десятилетия XVII-го века предпочитали уклоняться от сражений и маневрировали, пытаясь занять выгодные позиции для битвы (которой обычно не следовало) или заставить вражескую армию отступить и оставить территорию, которая могла быть усеяна укрепленными гарнизонами, а могла быть полностью оголена. Битва, даже если в ней одерживалась победа, обычно обходилась слишком дорого, чтобы рисковать. Базовые принципы военного дела заключались в том, чтобы избегать сражений (за исключением случаев явного преимущества), контролировать вражескую территорию, а также маршами и маневрами блокировать противника, который пытается сделать то же самое. Шомберг был просто исключительно осторожным практиком доминировавшей военной доктрины. Однако, даже если признать правильность его пассивного поведения, Шомберг по-прежнему остается открыт для критики. Если он так опасался наступать или отступать, он мог бы просто переносить лагерь по окрестностям Дандолка, однако вместо этого он девять недель простоял на гребне Даудалсхилл и Карн Бег. Слишком долго. Джон Прингл в своих знаменательных «Наблюдениях об армейских болезнях» заметил, что в конце лета, когда начинает распространяться недуг, армии должны переносить лагерь, по крайней мере, дважды. Это позволит оставить позади грязную воду, навозные кучи, сгнившую солому и общую «лагерную грязь».
Шомберг занимал удобные апартаменты в доме виконта Беллью, вдали от убожества основного лагеря, и, похоже, долго отрицал сам факт проблемы. 13 октября 1689 года он писал, что у него было 1000 больных (в реальности их было в три раза больше). Неделю спустя он пытался заверить Вильгельма, что больных было не так много, как тому сообщали из других источников. В предпоследний день того года он отметил (преждевременно), что «болезни начинают ослабевать». Из этого можно сделать вывод, что скоординированное медицинское реагирование оказалось запоздалым. 23 октября доктор Ричард Лоуренс, главный врач экспедиционных сил, собрал всех полковых хирургов, чтобы обсудить, что делать с «поносом и лихорадкой, свирепствовавшими в то время». Вероятно, именно по его совету был отдан приказ перенести больных на борта кораблей, однако выполнен этот приказ был только через две недели. Между 20 и 27 октября основная армия, наконец, переместилась в новый лагерь ближе к Дандолку. Возможно, это перемещение было следствием врачебного мнения, но более вероятно, что лагерь был перенесен из-за того, что некоторые хижины были «переполнены водой».
По чьей вине произошла эта катастрофа? Конечно, у Шомберга были основания жаловаться на своих подчиненных. Казначей воровал, комиссар оказался некомпетентен, а многие офицеры-дилетанты, командовавшие его английскими полками, просто-напросто пренебрегали своими обязанностями. Хотя, конечно, были исключения, и вполне возможно, что полковники Гоуэр, Диринг и Уортон заразились сыпным тифом именно в тот момент, когда навещали своих заболевших людей. Разумеется, было трудно заставить солдат покинуть уютную хижину или палатку в плохую погоду, но офицеры полка должны были хотя бы попытаться. Известно также, что Шомберг посылал отряды за папоротником для подстилок в хижинах, но солдаты оказались настолько «ленивы», что не стелили эти подстилки, а также не желали держать себя в «сухости и чистоте». Однако факт остается фактом – армии Шомберга несли тяжелые санитарные потери не только в Сен-Жане и Дандолке. В августе 1662 года Шомберг возглавлял английский экспедиционный корпус в Португалии, и там за полгода потерял около трети своей пехоты от болезней и дезертирства.
Заключение
Катастрофа, случившаяся в Дандолке, имеет значительные сходства с более ранним фиаско Шомберга в Сен-Жане. В обоих случаях имела место необычайно долгая стоянка на одном месте, обусловленная предпочтением Шомберга к обороне и позиционной войне. В Сен-Жане пассивность Шомберга была более оправданной, чем в Дандолке. Впечатляет также умение Шомберга отрицать объективные проблемы и его ловкость в отведении от себя обвинений, когда отрицать реальность дальше было уже нельзя. Объединяет эти два случая и погода, которая была экстремальной для данных регионов и сезона. Непосредственные причины вспышек были в обоих случаях одни и те же, а именно проливные дожди, смывшие навоз в источники воды. И в обоих случаях нельзя точно сказать, была ли эпидемия вызвана дизентерией или сочетанием дизентерии и брюшного тифа. Также в обоих случаях много усилий было затрачено на изоляцию заболевших солдат в госпиталях. Однако на лечение и уход за ними в самих госпиталях было направлено явно недостаточно сил. Пожалуй, можно говорить о том, что в Перпиньяне пациенты сильнее страдали от скученности и небрежения, чем в Карлингфорде, Белфасте и на госпитальных кораблях, доставлявших больных в Белфаст.
Оставаться на месте во время эпидемии было плохо, но перемещаться было еще хуже. Отрыв от сил противника превращал эпидемии в катастрофы, поскольку безнадежные больные оказывались брошены, лежачие умирали в тряских повозках, а ослабшие больные, которые едва могли ходить, отставали и падали без сил, чтобы уже не подняться. И это при том, что консервативные маневры Шомберга в Сен-Жане и Дандолке были тщательно подготовлены и исполнены настолько успешно, насколько это вообще было возможно в сложившихся обстоятельствах.
Это то, в чем Сен-Жан и Дандолк похожи. Но между ними остается ключевое различие – в Сен-Жане от болезней погибла треть армии, а в Дандолке половина. На ум приходят два объяснения этому. Во-первых, в Сен-Жане была прервана сезонная последовательность эпидемий – сыпной тиф (болезнь третьей фазы), похоже, так и не вспыхнул. Во-вторых, дезертировать из Сен-Жана несчастным солдатам было легче, чем из Дандолка, и многие из тех, кто дезертировал, спаслись от болезни.
***
На этом Глава 2, посвященная эпидемиям, поразившим лагеря, завершается. Глава 3 уже в работе. В ней речь пойдет о смежной теме - об осадных лагерях и осажденных городах. В частности, будет разбираться осада Риги русской армией в 1709-1710гг.
***
Перевод Мещанина.
Для желающих поддержать меня монетой номер карты Сбербанка: 4276 6300 1771 2483.
Также я пишу художественные произведения и публикуюсь на Litres. Моя авторская страничка для интересующихся.