Патрик Лайнхэн. Болезни и солдаты. Глава 4. Часть 1
Глава 4. Марши
Отступление Наполеона из Москвы в 1812 году, пускай и не относится к рассматриваемому в этой работе периоду, предстает перед нами очень важным примером того, насколько катастрофическими последствиями мог обернуться военный марш. Великая армия Наполеона покинула Москву в середине октября, а 14 декабря 1812 года последние из примерно 22 000 выживших переправились через Неман в Польшу и в оккупированную Пруссию. Это было все, что осталось от, примерно, 150 000 человек (видимо, имеются в виду те силы, которыми непосредственно руководил Наполеон - здесь и далее прим.Мещанина). При этом собственно из Москвы выступили, оставляя за собой выжженную землю, 95 000 человек. Почти все они умерли, попали в плен или погибли в бою.
Заявления Наполеона о том, что поражение ему нанесла русская зима, не должно уводить наше внимание от его стратегических ошибок, тактических просчетов и небрежения логистикой. Например, Наполеон позволил русским загнать себя при отступлении в ту же колею, по которой он прежде наступал, при том, что фураж в этой местности уже был израсходован. Из-за этого вскоре лошади начали падать от недокорма, а это, в свою очередь, привело к тому, что армейские колонны больше не могли везти с собой трофеи, провизию и даже больных и раненых товарищей. Впрочем, оправдания Наполеона все же имеют под собой некоторую фактическую основу, и последние этапы кошмарного отступления действительно сопровождались аномально низкими температурами. Декабрьские ночные минимумы в Смоленске и Вильнюсе обычно не опускаются ниже минус восьми. Но в ночь на 14 ноября, когда французы покидали Смоленск, показания упали до -23°C. Дивизия Луазона, в которой было много немецких и итальянских новобранцев, потеряла почти 2000 человек при охране дороги между Ошмянами и Вильнюсом, и большинство из них встретили "ледяную смерть" от переохлаждения в ночь на 6 декабря, когда температура опустилась до -37,5 °C. Люди, даже оборванные и плохо обутые, способны работать при таких температурах: в трудовых лагерях на Колыме во время Великой Отечественной войны заключенные освобождались от работы вне лагеря только тогда, когда температура опускалась ниже -50°C. Однако они, по крайней мере, проводили ночи в помещении, в отличие от солдат Наполеона. Арман де Коленкур, близкий личный помощник Наполеона, пронзительно описывал воздействие холода на тех, кто был ослаблен голодом или хромал из-за обморожения:
...в этом состоянии сонливость, вызванная холодом, непреодолимо сильна. Сон приходит неизбежно, а уснуть - значит умереть. Я тщетно пытался спасти нескольких таких несчастных. Единственными словами, которые они произнесли, были просьбы ко мне, ради всего Святого, уйти и дать им поспать. Можно было подумать, что сон был их спасением. К несчастью, это было последнее желание бедняг. Но, по крайней мере, они перестали страдать, без боли или агонии. Благодарность и даже улыбка запечатлевалась на их обесцвеченных губах. То, что я рассказываю о последствиях невыносимого холода и о такого рода смерти от этого холода, основано на том, что я видел тысячи раз. Дорога была усеяна тысячами трупов.
Дорога, усеянная замерзшими трупами: таков образ отступления французов из Москвы, выжженный в исторической памяти. Тем не менее, большинство солдат стали жертвами косвенных, а не прямых (гипотермия и обморожение) последствий сильного холода. Подзаголовок книги Стивена Тэлти «Как тиф убил величайшую армию Наполеона» не оставляет у читателя сомнений относительно одной из этих косвенных причин. Тэлти приводит убедительные доводы в мощной и увлекательной прозе, однако он указывает сыпной тиф в качестве ключевой причины небоевых потерь не только во время отступления из Москвы, но и в момент наступления на нее. Тэлти смело утверждает, что «безошибочные» признаки сыпного тифа появились уже в июне. Однако в первой главе мы уже говорили, что симптомы, вызываемые Rickettsia, легко спутать. Кроме того, важно помнить, что сыпной тиф всегда был зимней, а не летней болезнью.
Однако ясно, что болезни были «главным убийцей кампании, а тиф - самой смертоносной из существовавших болезней». Сыпной тиф, прямо или косвенно, привел к одному из худших единичных обострений продолжающейся катастрофы после того, как отступающая французская армия достигла кажущейся безопасности Вильнюса и, наконец, получила пищу и кров. Однако Наполеон отправился дальше, назначив своего шурина принца Мюрата главным в его отсутствие. Мюрату было приказано стоять в Вильнюсе неделю, но, тревожимый непрестанными казачьими набегами, он приказал армии отступить, оставив около 20 000 раненых и больных во временных госпиталях и городских домах Вильнюса. Как только организованные подразделения покинули город, его заняли казачьи иррегулярные формирования, грабя отставших и больных. То, что в Вильнюсе разразился сыпной тиф, было ожидаемо, учитывая сезон и ситуацию: очевидцы подтверждают, что те, кто бежал из Вильнюса, привезли болезнь в Кенигсберг (Калининград). Тела умерших в госпиталях выбрасывали из окон или складывали прямо на полу: сэр Роберт Уилсон, британский офицер при русском генеральном штабе, описывает следующую сцену:
Госпиталь Святого Василия представлял собой самое ужасное зрелище: семь тысяч пятьсот тел были навалены друг на друга в коридорах, как свинцовые чушки... а все разбитые окна и дыры в стенах были набиты ступнями, голенями, кистями рук, туловищами и головами – это должно было хоть как-то защитить еще живых от ледяных сквозняков.
Занимательное сравнение «свинцовые чушки»: расплавленный свинец вытекал из плавильной печи и отливался в продолговатые «чушки» или слитки, которые укладывались друг на друга высокими штабелями.
Обеспокоенные эпидемиями, российские власти спешно собрали трупы с улиц, площадей и домов и похоронили их в готовых траншеях французского редута, прикрывавшего дорогу за городом. В 2002 году археологи обнаружили перемешанные останки по меньшей мере 3266 солдат и трех кантинье (маркитанток). Исследования этих останков показали повышенное содержание азота в костях, что, скорее всего, было результатом длительного недоедания. Отсюда был сделан вывод, что «голод, холод и общее истощение были основной причиной смерти». Более поздний поиск ДНК инфекционных агентов в пульпе зубов 35 солдат показал, что у троих из них были признаки заражения Rickettsia prowazekii, а еще у семерых - Bartonella quintana, которая была связана с «траншейной лихорадкой» - одной из рецидивирующих лихорадок. Доля инфицированных «госпитальной лихорадкой» (сыпным тифом), составляющая менее 10%, кажется очень малой, однако это лишь в очередной раз указывает на неизбывные ограничения научных исследований. Отсутствие доказательства не является доказательством отсутствия: тот факт, что ДНК Rickettsia prowazekii не был обнаружен у других солдат из выборки, не доказывает, что они не страдали или не могли страдать от сыпного тифа. «Траншейная лихорадка» была гораздо более распространена, но сама по себе редко приводила к летальному исходу. Однако эта болезнь становилась вполне смертельной (как и длительное недоедание или переохлаждение), если жертва была слишком слаба, чтобы идти. Другими словами, голод, болезни и холод были туго спутаны в клубок причинно-следственных связей. Больной французский солдат, с которого казаки сняли мундир и сапоги, погибал от переохлаждения, но ключевой или «реальной» причиной его гибели была «траншейная лихорадка», которая настолько ослабляла его, что он отставал и отбивался от своих.
Этот краткий отчет о французском отступлении из Москвы был включен в эту работу, потому что некоторые обстоятельства, приключившиеся с Великой армией, будут совершенно типичны в главе, посвященной, если позволите, маршам смерти. И все же отступление Наполеона из Москвы слишком катастрофично, чтобы быть репрезентативным для трех тематических примеров, которые будут разобраны ниже. Погибло более 85% солдат. Сравните это с русской армией, вторгшейся в Крым в 1736-м году – она потеряла «всего» половину своей численности за вдвое меньшее время. Слишком многое пошло не так во время отступления из Москвы. Здесь сошлись и грубый стратегический просчет, и недостаточность логистического обеспечения, и экстремальные погодные условия, и аномия, которая была почти неизбежна в огромной многонациональной армии, да еще и была усугублена отстраненным и деморализованным командованием. Три рассматриваемых в этой главе примера демонстрируют некоторые, но не все, из этих проблем.
Крым (1736)
В течение сотен лет Крымское ханство совершало набеги на север, в самое сердце Московии (сама Москва была сожжена дотла в 1571 году). Целью этих набегов была добыча огромных партий скота и рабов – по одной из версий само слово «раб» («slave») происходит от слова «славянин» и получило свое распространение от этих набегов. Лишь после того, как в холмистой заросшей ковылем местности между бассейнами Днепра и Дона была возведена Белгородская засечная черта, татарские набеги начали более-менее сдерживать. Это было между 1635 и 1638 годами. Между Белгородской чертой и внешней границей Крымского ханства простиралась обширная необитаемая и ничейная земля. Между 1679 и 1681 годами Московия возвела здесь новую Изюмскую черту. Вместе эти оборонительные линии формировали V-образную область, острие которой указывало на Крым, предвещая дальнейшее продвижение русских на юг, которое должно было привести к окончательной изоляции татар на полуострове. И попытки этого продвижения последовали уже в 1687 и 1689 годах, после того, как Польша продала России Киев и территорию к востоку от Днепра в обмен на присоединение России к антитурецкой «Священной лиге», в которую уже входили Империя Габсбургов, Венеция и сама Речь Посполитая. Этими наступлениями руководил князь Василий Васильевич Голицын, главный советник и фаворит регентши Софьи Алексеевны. Крымский поход 1687 года будет описан для того, чтобы проиллюстрировать «огромную логистическую проблему», которую представлял марш по этой территории. Голицын выступил из Ахтырки довольно поздно, 2 мая, примерно с 132 000 человек. Он сделал ставку на то, что 100 000 лошадей будут кормиться от степи, а потому армия почти не имела фуража. 30 мая Голицын соединился на Самаре (имеется в виду приток Днепра) с 50 000 казаков и двинулся дальше, составив свои 20 000 повозок в тяжелый гуляй-город, имевший 1,5 км в поперечнике и 5 км в длину, и прикрыв его всадниками. Армии удавалось преодолевать всего шесть миль в день, что составляло примерно половину обычного дневного марша. 13 июня войско остановилась у реки Конские Воды (Конка), чтобы пополнить запасы сена и воды. Погода была жаркой, а степь - сухой, к тому же татары, чтобы лишить наступавшую армию корма, подожгли траву, применяя тактику буквально "выжженной земли". 16 июня русские подошли к реке Карачекрак. К этому моменту их ездовые и рабочие лошади были слишком измучены и больны, чтобы двигаться к Ор-Капы (Перекопу), который располагался поперек узкого перешейка, ведущего в Крым, и находился еще в 130 милях, или в шести неделях марша, при сохранении темпа улитки. Голицыну пришлось повернуть назад, и он потерял треть своей армии практически без толку. В 1689 году он предпринял еще одну попытку, отправившись в путь раньше, двигаясь быстрее и лучше используя речной транспорт. Кроме того, он построил на стыке Днепра и Самары Новобогородицкую крепость, в которой был обустроен склад для хранения 6300т зерна. В этот раз раз Голицын достиг Перекопа, но не мог позволить себе ждать, пока будет подготовлена атака его укреплений. Помимо степных пожаров, препятствиями в походах по этой местности выступали весенние оттепели и осенние дожди, переполнявшие реки и размывавшие дороги, но прежде всего, огромные расстояния.
К 1735 году, благодаря расширению Изюмской черты на юг, расстояние несколько сократилось. Война царицы Анны Иоанновны с Турцией была в значительной степени следствием Войны за польское наследство, поскольку Франция долгое время поощряла Турцию к нападению на Россию в попытке разрушить союз между Романовыми и Габсбургами. 1 октября 1735 года генерал Михаил Иванович Леонтьев двинулся на юг с 28 000 человек, чтобы разорить Крым и, по его собственным словам, «истребить» ногайских татар, населявших Понтийские степи к северу от Крыма. 6 октября он начал пересекать сухие луга, но всего через неделю начались дожди, которые принесли распутицу - дороги превратились в трясины. Леонтьев повернул назад, потеряв 9000 человек из-за лишений и болезней.
В следующем году гораздо более масштабную экспедицию возглавил фельдмаршал Буркхард Кристоф фон Мюнних (Христофор Антонович Миних). Он был немецким военным инженером, который благодаря могущественным покровителям дослужился до президента Военной коллегии и теперь хотел закрепить свою репутацию полевым командованием. Стратегической целью Крымской экспедиции было проникновение на полуостров и создание военно-морской базы на Черном море. Тем временем Донская армия под командованием ирландца фельдмаршала Петра Ласси осадила Азов, самый восточный из цепочки фортов, построенных османами для охраны устьев Дона, Днепра и Буга.
Миних провел впечатляющие материально-технические приготовления в Царичанке, которая находилась более чем на 100 миль ближе к Крыму, чем база Голицына. 54-тысячная армия Миниха везла с собой 8000 телег, в которых было достаточно муки, чтобы обеспечить каждого солдата ежедневным рационом в полтора фунта хлеба на целых два месяца, и бочки с пивом для «бодрости». Миних поставил на то, что лошади смогут питаться от степи и пить воду из притоков Днепра если выступить в апреле, сразу после таяния снегов. Более того, его люди собирались заняться сбором урожая в Крыму, когда наступит осень.
Между 11 и 19 апреля армия Миниха должным образом отправилась в поход по «бескрайнему полю, где нет ничего, кроме травы и неба». Армия двинулась вперед пятью огромными квадратами. Внутри квадратов находились телеги с припасами, а внешний периметр был ощетинен пиками. После соединения с казачьими отрядами 5 мая армия Миниха насчитывала 58 000 человек. Четырнадцать дней спустя русские достигли Перекопского вала, который тянулся на семь верст, или почти пять миль, через перешеек «от моря до моря». Вал был защищен сухим рвом, шестью каменными фортами и поддерживался самой Перекопской крепостью. Татары считали эти укрепления «неприступными», однако их оборона быстро рухнула, когда русские взяли штурмом один из фортов. Не удовлетворившись этой «оглушительной» победой при малых потерях, Миних полагал, что сможет подчинить весь Крым до конца июля, то есть до того времени, когда османские подкрепления смогут высадиться в Кефе (Феодосии) на юго-востоке полуострова и усилить татар. С самого начала Миних надеялся, что сможет завоевать Крым, и не хотел отказываться от этого грандиозного плана: «В 1736 году Азов будет нашим. Мы станем хозяевами Дона, Донца, Перекопа, ногайских владений между Доном и Днепром вдоль Черного моря и, возможно, даже Крым будет принадлежать нам». Миних проигнорировал рекомендации своего военного совета, который указывал, что пайков осталось всего на восемь дней, и предлагал дождаться подвоза припасов с Украины. Опасаясь, что наступательный импульс будет потерян, Миних продолжил давить. Он принял меры предосторожности и отправил Леонтьева с 10 000 регулярных войск и 3 000 казаков на взятие османской крепости Кинбурн – это должно было обезопасить русские линии снабжения от набегов Буджакской Орды. 26 мая Миних выдвинулся из Ор-Капы вниз по перешейку, однако маневрировать стало еще труднее, чем раньше. Строй вынужден был останавливаться через каждые несколько сотен шагов, когда ломалась очередная повозка или падал под ярмом очередной вол. Татарские всадники охотились на отставших и набрасывались на любые бреши, открывавшиеся в строю. За десять дней русские преодолели 62 мили в направлении портового города Гезлев (Евпатория). К этому времени пайки закончились, и люди начали страдать от жажды. На всем 90-мильном пути от Перекопа до Гезлева протекали только три ручья с пресной водой, остальные источники воды были заливами с соленой водой. Разумеется, отступавшие татары не пренебрегали отравлением колодцев и родников. Адъютант генерал-майора Бирона, написавший мемуары об этой кампании, вспоминал, как прочесывал опустевшие деревни в поисках зарытого зерна (далее данный источник везде будет назван «адъютантом Бирона» из-за того, что сами эти мемуары анонимны). Еще он писал о палящем солнце, безжалостной жаре и мучительной жажде, особенно в последние три дня марша. «Напрасно» арьергард хранил бочонок вина, чтобы взбодрить тех, кто был сражен жарой, жаждой и истощением, и, если бы не ливень, разразившийся, когда до Гезлева оставалось всего несколько миль, армия, по мнению адъютанта Бирона, была бы уничтожена.
Согласно рекомендациям того времени, колонне, маршировавшей в летнее время, нужно было выступать до рассвета, а к полуденному зною дневной переход завершать. Есть хорошо задокументированный пример того, что происходило при нарушении этих рекомендаций. Речь идет о британском экспедиционном корпусе в Португалии в 1762 году – о нем будет говориться отдельно в заключительной главе. От Порто-де-Муге в низовьях Тежу до Сантарена было около девяти миль, что едва ли можно было назвать большим расстоянием для дневного перехода. Однако 3-й пехотный полк, так же известный как «Баффы», выступил только в шесть утра, и из-за этого ему пришлось выдержать «экстремальную» полуденную жару в разгар португальского лета. Офицер, командовавший маршем, и полковой хирург оставили описания того, что произошло, и при чтении между строк кажется, что солдатам, «задыхавшимся от жары и пыли», не давали отдыха, пока они не прошли семь миль. Тех, кто на протяжении этих семи миль «сдался», оставляли отдыхать в тени, «под присмотром надлежащих лиц», а колонна продолжала марш. Однако, когда после привала переход возобновился, «люди начали валиться с ног так быстро, что скоро осталось слишком мало здоровых, которых можно было оставить ухаживать за больными». К тому времени, когда колонна все же с трудом добралась до Сантарена, добрая половина солдат выбыла из строя, одиннадцать человек погибли, а тела троих так и не были найдены. В другом сообщении говорилось о десяти погибших мужчинах, одной женщине, трех детях, а также о восемнадцати пропавших без вести.
Адъютант Бирона, несомненно, был прав. Испытывая нехватку воды, выдержав гораздо более длительный переход, чем «Баффы» по дороге на Сантарен, и преследуемые вражескими всадниками, русские не смогли бы добраться даже до Гезлева, если бы не нагрянувший ливень. В Гезлеве русские обнаружили обильные запасы пшеницы и риса, которых должно было хватить на три недели. Это оправдало спорное решение Миниха двигаться быстро и налегке. Миних подумывал остановиться в Гезлеве и напечь хлеба в поход, но татары разрушили почти все ветряные мельницы, и поэтому «то, что было перемолото за один день, съедалось в тот же день». Отдохнув всего четыре дня и столкнувшись с распространением эпидемии, фельдмаршал выступил из города вечером 9 июня и двинулся на Бахчисарай, столицу Крыма и место расположения ханского дворца. Этот марш оказался слишком долгим.
Лошадь, которая долгое время была лишена воды, дорвавшись до нее, выпьет слишком много. Кроме того, лошадиный желудок относительно невелик, и лошадь может довольно быстро объесться зерном, а если зерно останется в желудке на слишком долгое время может начаться брожение, в результате которого образуются газы, что, в свою очередь, приведет к вздутию и сильным коликам. Русские вдоволь накормили и напоили лошадей в Гезлеве. На марше до трети рабочих лошадей выбыли из строя из-за колик и вздутия – из-за этого русским пришлось бросить значительную часть зерна. Ловко уклонившись от татарских заслонов, Миних 16 июня вошел в Бахчисарай и поджег его. Он хотел далее продвигаться к Кефе (татары предугадали это намерение и разорили сельскую местность на этом направлении), но поскольку ни в Бахчисарае, ни в Ак-Мечети (Симферополе) не удалось найти припасы, русской армии снова стало угрожающе не хватать продовольствия. Все это на фоне «невыносимой» жары и интриг среди старших офицеров.
...армия быстро сокращалась, треть была больна, а остальные настолько слабы, что едва волочили за собой ноги. Выше я упомянул некоторые из причин этого, к которым можно добавить страшную жару в Крыму в это время года, так что было решено вернуться в Перекоп, чтобы дать отдых войскам в самую жаркую из жарких погод.
Разочарованный Миних двинулся обратно к Перекопу, которого он достиг 17 июля. Очевидно, это был форсированный марш в разгар летней жары, который совершили люди, измученные жаждой (хотя проблема недостатка воды была меньше, чем на пути к Гезлеву), а также голодом. Даже когда фуражиры обнаруживали скрытые запасы зерна в деревнях, там не было мельниц для его помола. Миних надеялся отдохнуть в Перекопе, а затем сразу же вернуться в Крым. Фон Манштейн, протеже Миниха, утверждал, что в Перекопе армия обнаружила 15-дневный запас сухарей, привезенных с Украины. Поэтому, а также благодаря маркитантам, привозившим другую провизию, в лагере было «изобилие» припасов. Однако адъютант Бирона утверждал обратное и говорил, что платил непомерные деньги за такие предметы роскоши, как хлеб и ветчина. Впрочем, нужно иметь в виду, что этот источник может быть пристрастен к Миниху – генерал-майор Карл фон Бирон приходился старшим братом Эрнсту Иоганну Бирону, герцогу Курляндскому, который был непримиримым фракционным соперником Миниха при дворе.
Однако даже если свидетельство фон Манштейна верно, вскоре недостаточность провизии снова стала проблемой. Татарские всадники, возможно, и не могли прорвать боевое каре, но они были искусными налетчиками – они переправлялись через Сиваш или «Гнилое море» (мелководную лагуну, отделенную от Азовского моря Арабатской Стрелкой) скрытыми бродами, перехватывали обозы с припасами, нападали на фуражиров, отгоняя их в степь, и крали лошадей. Положение русской армии становилось безнадежным. Большинство казаков быстро были отправлены домой, чтобы запастись фуражом и припасами, но основная армия оставалась в лагере почти шесть недель, до конца августа, когда Миних наконец добился разрешения от двора покинуть лагерь и его «вызываемые зловонием болезни». Сначала он эвакуировал больных под охраной драгун и 2000 донских казаков. Затем, между 25 и 27 августа, он сравнял с землей линии и форты Перекопского вала, а 28 августа повел свою истощенную армию на север. По дороге он соединился с Леонтьевым, отступавшим из Кинбурна и ведшим с собой стадо в 20 000 овец для прокорма армии. После месячного марша выжившие достигли реки Самара.
Когда Миних собрал свою армию по завершении похода, он обнаружил, как сообщает адъютант Бирона, что она была «почти полностью разорена». Различные глобальные оценки сходятся к тому, что Миних потерял около 30 000 человек, или чуть более половины первоначальной численности своей армии в 58 000 человек. Поскольку менее 2000 человек погибли в бою или были взяты в плен, потери были объяснены «бесконечными трудностями». Даже «агиограф» Миниха признавал, что какой бы «блестящей» ни была эта кампания, она обошлась «дорого». Причем потери будут еще тяжелее, если взять за основу данные по 11 драгунским и 15 пехотным полкам, которые составляли большую часть регулярного компонента армии Миниха и у которых, вероятно, было меньше шансов дезертировать во время длительных переходов по степи, чем у казачьих иррегулярных частей. В начале кампании в каждом полку насчитывалось по 1500 человек, а при окончательном смотре «годными к службе» оставалось в среднем всего по 600 человек. Предположительно, многие отсутствовавшие солдаты были живы, но не могли встать в строй по болезни. Однако даже один из поклонников генерала говорил о том, что половина армии «погибла» от «голода и лишений». Лишь отряд из Кинбурна «находился в относительном порядке».
*по-видимому, взята суммарная численность упомянутых выше драгунских и пехотных полков. Кроме того, неясно, включены ли в эту таблицу данные по корпусу Леонтьева, который, как указано выше, был «в относительном порядке».
Миних, безусловно, мог приложить больше усилий для сохранения захваченных припасов и провизии. Кроме того, его можно обвинить в том, что он слишком сильно давил, подгоняя своих измотанных людей. Даже такой непредвзятый наблюдатель, как итальянский путешественник Альгаротти, критиковал Миниха за резкость и сравнивал его с Петром Ласси, которого солдаты ласково называли «батюшкой». В следующие два года Ласси обходил линию Ор-Капы, пересекая Арабатскую Стрелку в 1737 году и переходя вброд Сиваш в 1738 году. Нехватка фуража и воды оба раза вынуждала его отказаться от развития вторжения – это было 16 июля 1737 и 6 июля 1738 года. Однако Ласси удалось продержаться в Крыму несколько дольше, чем Миниху, и с гораздо меньшими потерями. «Климат и география» мешали им обоим. Но разница заключалась в том, что Ласси осознавал условия степной войны и действовал в рамках налагаемых ею логистических ограничений, а Миних этого не делал. Поэтому его армия понесла ужасные даже по меркам русско-турецких войн потери.
Шестинедельный период стоянки под Перекопом после изнурительного марша от Бахчисарая окружен зловещей тишиной – именно в это время эпидемия, должно быть, была на пике. Ни в одном из источников даже не упоминаются болезни как таковые (везде говорится о лишениях и тяготах). Исключением является лишь адъютант Бирона, который говорит о «всевозможных болезнях», таких, как «лихорадка», «горячка» и «кровавый понос». «Горячка» (в тексте «Goryachka»), это более тяжелая форма лихорадки, характеризующаяся регулярными приступами озноба и потоотделения. Эта лихорадка не была малярийной: малярийные комары предпочитают откладывать яйца в пресных водоемах, а не в с солоноватой воде, окружавшей Перекоп. В дополнение к обвинению командования в долгих караулах и недостатке отдыха адъютант предлагает и ставшее уже старомодным диетическое объяснение в том смысле, что солдаты, выросшие на ржаном хлебе, не были привычны к пшеничному хлебу. Более того, многие солдаты варили крупу или ели ее сырой, вместо того чтобы после целого дня тяжелого марша кропотливо перемалывать зерно на ручных мельницах.
Кроме того, адъютант много говорит о грязной воде. На марше солдатам, конечно, приходилось брать воду из встречных колодцев, которые татары намеренно загрязнили нечистотами. Разумеется, русские пытались фильтровать воду, процеживая ее через платок – этот способ был описан еще у Порцио в "De Militis in Castris". Однако такая фильтрация не могла предотвратить бактериальную инфекцию. Перекоп лежал в лабиринте лагун с соленой водой, а ближайшие колодцы, судя по карте кампании, находились в двенадцати милях, или в длинном дневном переходе, к северо-западу, недалеко от истока реки Каланчак. Проблема хронической нехватки водоснабжения была и остается для Крыма актуальной. До присоединения Крыма к России в 2014 году 85% потребностей полуострова в пресной воде удовлетворялось за счет Северо-Крымского канала, который идет через Перекопский перешеек от Днепра. Миних и главный хирург его армии Павел Кондоиди относились к проблеме болезней со всей серьезностью: в каждом полку больные были отделены от здоровых, самых тяжелых отправили с конвоем через всю степь к излучине Днепра в Кызы-Кермен, а остальных больных поили отваром из кваса и уксуса. Каждый четвертый день был посвящен уборке лагеря, рытью глубоких отхожих мест и строительству бань. Эти шаги, вероятно, имели свои результаты, но обезвоживание является одним из наиболее опасных осложнений при дизентерии, и при ограниченном водоснабжении с ним мало что можно было поделать.
В Дандолке и Филиппсбурге мы уже сталкивались с дизентерией, как с болезнью «перехода» - дизентерийные больные попадали в убогие и переполненные больницы, где подхватывали «злокачественную лихорадку» и умирали. Однако эпидемия дизентерии и сама по себе была большой неприятностью. В Дерри и под Белградом были «автономные» вспышки дизентерии, и тогда смертность составила 22% и 25% соответственно. Армия Миниха пострадала в два раза сильнее, хотя и в течение вдвое более долгого периода времени. И судя по всему, причиной этих потерь была очередная эпидемия дизентерии.
Взятие Азова в 1737-м году позволило русским более свободно вести операции к западу от этой крепости. Пока Ласси разорял Крым, Миних прошел маршем через степь на юго-запад от Днепра к Южному Бугу и захватил Очаков, ключевую турецкую крепость на Черном море. Он оставил здесь генерала Штофельна с гарнизоном в 8000 человек. Во время начавшейся вскоре турецкой осады гарнизон страдал от дизентерии. Даже после того, как осада была снята, солдаты продолжали валиться с ног и умирать сотнями – это продолжалось всю осень и зиму 1737-38 годов. За один только январь 1738 года умерло более 1000 солдат. Первоначально царские власти отталкивались от мнения Миниха о том, что бушевавшая болезнь была «цингой», произошедшей от плохих условий быта, голода и плохой воды. Однако, судя по всему, за суровой зимней эпидемией скрывалась вспышка чумы. К середине июня 1738 года Штофельн признавался, что только за последние шесть недель потерял 1722 человека (почти четверть своих первоначальных сил). Он говорил о цинге, «пятнистой лихорадке» и страшной чуме, сеявшей «ужаснейший хаос» в войсках, которые «гибли, как овцы». Вспышка чумы была логична, поскольку масштабная русская экспансия в места старых очагов чумы в Понтийской степи резко увеличила число потенциальных переносчиков и жертв. Чума во всех смыслах была более серьезной проблемой, чем любая другая из обсуждаемых нами болезней – Очаков и Кинбурн были эвакуированы. В сентябре 1738 года Штофельн привел на Украину лишь около трети своих людей.
***
Перевод Мещанина.
Для желающих поддержать меня монетой номер карты Сбербанка: 4276 6300 1771 2483.
Также я пишу художественные произведения и публикуюсь на Litres. Моя авторская страничка для интересующихся.