Предательство. Часть 1
***
Шевалье де Геру.
Уважаемый шевалье, в нашей Организации наметились серьезные перемены. Ваши друзья, старые партнеры вашего отца и, наконец, просто доброжелатели пришли к решению об изменении подхода к ведению дел на месте.
Ранее прибыли, пусть и сопряженные с издержками, часто избыточными, все же заставляли нас продолжать усилия по поддержанию нашего предприятия в России. Однако последние перемены на полях сражений, точнее само течение, которое приняло это затянувшееся противостояние двух групп пересекающихся интересов, подталкивает нас к выводу о бесперспективности дальнейшего участия нашей Организации в непосредственном ведении дел в России.
За сим мы вынуждены прекратить работу нашего филиала, ликвидировать Капитал и предоставить возможность представителю наших интересов, то есть вам, покинуть пределы России, а также иных стран, вовлеченных в это варварство.
Ваша работа – и все мы здесь с этим согласны – заслуживает исключительно лестных оценок, и нам не хотелось бы, чтобы вы считали сокращение нашего участия в текущих делах результатом каких-бы то ни было ваших начинаний в этой чужой стране, так далеко от дома.
Знание позволяет нам видеть будущее, и лишь этим видением руководствуемся мы сейчас, когда отказываемся от наших амбициозных начинаний и возлагаем на ваши плечи это бремя – самое тяжкое бремя, бремя того, кто запирает здание разорившегося заведения на тяжелый навесной замок.
И все же именно вы, как никто заслуживаете права лично закрыть Капитал, после чего, конечно, ваше присутствие на нынешнем месте станет не только лишено смысла, но и вовсе невозможно.
Прямые инструкции будут переданы вам со следующими отправлениями, а пока мы будем ожидать вашего послания через наших обычных посредников. Не тяните с ответом – нам важно знать не только где, но и когда наши люди смогут показать себя с наибольшей пользой для общего дела.
Конечно, к сему письму прилагается ваш оклад за прошедший месяц, к коему будет прикреплена соответствующая квитанция из Риги.
С наилучшими пожеланиями и с неизменной жаждой взаимопонимания, Робертус ван Хаас, бюргер.
Торговый дом «Птичьи дети», Неймеген, 15 марта 1708-го года.
***
Робертусу ван Хаасу, бюргеру
Получил ваше сообщение. Пишу ответ немедленно после прочтения. Ваше письмо возбудило во мне бурю разнообразных чувств, первейшим из которых является недоумение.
Птичьи дела идут, как никогда, хорошо. Мы в ожидании новых заказов, осваиваем новые, прежде закрытые для нас рынки огромной России. Нет никаких – ни финансовых, ни стихийных, ни божественных – обстоятельств для того, чтобы заканчивать то, что мы столько лет пытались начать.
Военные дела, конечно, определяют чуть менее, чем все, но они за последние десять лет переменились радикально, в чем я, не без доли гордости, замечаю свою небольшую долю участия.
Не говоря уже о том, что ваши указания по уничтожению Капитала, это по моему мнению – мнению человека, который видит положение дел на месте, на земле – это не просто поспешная опрометчивость, это глупость, настолько колоссально опасная, что я бы посчитал письмо подлогом, если бы не знал ваш почерк и вашу личную печать.
Нанесение какого-бы то ни было вреда Капиталу, это удар по всему, чем мы занимались здесь в последние годы, удар сокрушительный и непоправимый.
Отсюда – с переднего края – складывается впечатление, что «Птичьи дети» совершенно не понимают, ни перспектив развития Капитала, ни положения его в России, ни перспектив наших собственных, происходящих от непосредственной близости к нему.
Отсюда я задаю вам два вопроса.
Чем, какими обстоятельствами – внешними или внутренними – вызвано решение о завершении, да еще столь грандиозно-окончательном, нашей работы здесь? Какая сила, столь могущественная и неумолимая, сравнимая с Божественной волей, способна была склонить нашу Организацию к подобному опрометчивому, на мой взгляд, решению?
И второй вопрос – неужели ставка на Мор более безопасна, более защищена от случайностей и более обоснована, чем ставка на Капитал? Я могу многого не видеть и не знать, и несколько лет назад я и сам мог бы склониться к такой мысли, но с тех пор Мор только слабел, а Капитал рос и креп.
Знание оттолкнет нас от безумия, и я возьму на себя смелость надеяться, что разум все же возобладает, и птичьи дети не упустят своего.
Желаю обнаружить понимание ваше и всех остальных ответственных лиц в этом вопросе и умоляю не принимать решений, последствия которых могут определить облик грядущего невыгодный для всех нас.
С глубочайшим уважением и сыновней покорностью,
Карл Дегер, шевалье.
Торговый дом «Птичьи дети», Санкт-Петербург, 7 апреля 1708-го года.
***
Карлу де Геру, птичьему сыну.
Знание дает нам силы подчиняться. Решение свернуть нашу деятельность в России, уничтожить Капитал и перенести наши усилия на иные направления работы не спонтанно, не обусловлено чьей-то глупостью или опрометчивостью.
Капитал выполнил свою роль. Причины, некогда подтолкнувшие наших партнеров к задействованию этой фигуры, исчерпаны. Он выполнил то, ради чего мы сделали на него ставку – теперь он нам не нужен.
Мор разразится к концу года. По нашим оценкам он захлестнет Дикое поле, дойдет до Москвы и, конечно, охватит Балтийский берег. Этому не помешать. Любые усилия русских лишь отсрочат неизбежное. Именно для того, чтобы избежать наших потерь и убытков, вам и приказано то, что приказано.
Ваша миссия очень важна. Не подведите нас, и по возвращении мы рассмотрим возможность положительного изменения вашего места в Организации. Возможно, вам больше не придется топтать ногами снега северных полей. Возможно, несправедливость, связанная с вашим происхождением, будет исправлена.
Мы ожидаем вашей преданности.
Робертус ван Хаас, «Птичьи дети», Гаага, 30 апреля 1708-го года.
***
Многоуважаемому господину ван Хаасу, Третьему сыну, бюргеру.
Ваше прошлое письмо не оставляет у меня сомнений в том, что вы или кто-то другой – влиятельная и фундаментальная фигура, чье мнение имеет силу приказа – введен в заблуждение и оценивает санитарные возможности русских мерой десятилетней давности.
О скором начале Мора они осведомлены, они ждут и готовятся. Недавние упадочные настроения, якобы связанные непосредственно с Капиталом, были не более, чем типичным русским, как здесь говорят «pridurivatsya». Это не более, чем уловка лисы, демонстрирующей ложную слабость для усыпления внимания.
Если бы я был на месте уважаемых компаньонов, именно сейчас я бы ни в коем случае не делал ставку на успех Мора, и бросил бы все силы на успех нашего дела здесь, на этой стороне.
Знание делает нас упорными. Я еще раз прошу вас и всех, кто принимает решения, подумать. Нет ничего проще убийства, нет ничего сложнее исправления неисправимого.
Карл Дегер, младший сын, верный делу, Москва, 25 мая 1708- года.
***
Де Геру, слуге.
Когда вы получите это послание, Мор уже преодолеет Минск и начнет распространение по Дикому полю. Вскоре силы его умножатся самым неожиданным для русских образом.
Отныне судьба России не в руках ее, и ни Капиталу, ни, тем более, вам этого не изменить.
Знание учит нас смирению. Примите вашу миссию, подчинитесь высшим компаньонам. Иначе вы станете тем, кем были рождены, и никто – ни птичьи дети, ни Капитал, никакие другие силы – не помогут вам.
Фазан, Старший сын, Базелья.
***
Уважаемому ван Хаасу, Третьему сыну.
Прошу простить мою дерзость, господин ван Хаас, и вы – все те господа, что увидят это письмо прежде или после его адресата.
Знание дает нам цель. Я подчинюсь любому приказу, который последует от Организации. Без ожидания награды или поощрения, но из чувства неоплатного долга перед руками, что окормляют.
Жду конкретных указаний.
Дегер, слуга, Смоленск, 1 июля 1708-го года.
***
Младшему сыну.
Не спешите. У компаньонов сомнения.
Рупп. Рига, 12 июля 1708-го года.
***
Руппу.
Не понял, что означает «у компаньонов сомнения». Это же не выбор платья в мастерской. Закрытие филиала требует подготовки, дело это необратимое и связанное с риском для жизни, причем не только моей. Извольте уточнить, что именно я должен делать.
Дегер, Москва, 3 августа 1708-го года.
***
Руппу.
Не получил от вас ответа. Знание принадлежит лишь верным.
Дегер, Нижний Новгород, 8 сентября 1708-го года.
***
Ван Хаасу, бюргеру.
Зеленые поля обратились в выцветший осенний цвет.
Никогда прежде осень не давила на меня так сильно.
Атаки холодных ночных ветров разрушают мой сон.
Ночи наполнены сомнениями в грядущем.
И отсутствие ответов лишь множит вопросы.
Единственным выходом мне кажется верность месту.
Ищу вашего понимания в этом деле.
Забивают больную скотину.
Боюсь заболеть.
Аромат редких яств забивает нос.
Веду подробные записи обо всех своих делах.
Иностранная бумага почти закончилась. Нужно в Ригу.
Туманы мешают путешествовать по зимним дорогам.
Отдыхаю в столице.
Теперь здесь все дышит долгой борьбой и жаждой победы.
Силюсь найти причины не следовать общему чувству.
Трачу силы на связь со старым миром.
Рискую позабыть чувство братской любви.
Алкаю услышать ответ с каменных берегов.
Хочу понять, остался ли я здесь один.
Армия зеленых может стать моим новым домом.
Дегер, 17 ноября 1708-го года.
***
Уважаемому сотруднику.
У нас возникли некоторые проволочки, связанные с наследованием и собственностью. Все ваши задания актуальны. Продолжайте свою работу.
Распорядитель Рудольф, «Птичьи дети», филиал в Копенгагене, 21 декабря 1708-го года.
***
Бюргеру ван Хаасу,
господин ван Хаас, я не получал от вас писем уже несколько месяцев. Я здесь почти что один, без четких инструкций, наш партнер в Риге не дает о себе знать. Я даже не могу быть уверен, что мои послания доставляются вам.
Кроме того, я получил письмо от некоего распорядителя Рудольфа из Копенгагена.
Я не знаю этого человека, не знаю его полномочий, не знаю, что он за птица. Он отдал мне распоряжения от имени Организации.
Уточните его положение. Считать ли мне его представителем враждебной организации или своим новым непосредственным руководителем? Если второе, то выполнение каких именно приказов я должен продолжать – до начала наших проблем с сообщением у меня были два взаимоисключающих указания от Организации.
Это письмо с Божьей помощью будет доставлено вам не обычным способом, а через одного из моих русских друзей. Ему даны инструкции передать письмо лично вам в руки. А лично ему в руки вы должны передать свой ответ. Сообщения от Организации, доставленные до того, как получу ваш ответ или в случае, если я его не получу, считаю подделкой конкурентов. Действий по делам Организации вплоть до восстановления прочного сообщения между нами не предпринимаю.
Также ожидаю, что вы дадите мне в вашем письме некий знак, связанный лично с вами. Помните загадку о яблоке?
Примите мои поздравления с Рождеством.
Ваш друг и слуга, сын Организации, Дегер, Санкт-Петербург, 8 января 1709-го года.
***
Де Геру,
спешу развеять ваши сомнения – распорядитель Рудольф связан с Организацией. Однако его письмо вам носило формальный характер поддержания сообщения. О приказе руководства он не был осведомлен.
Разрыв сообщения Организации с вами был вызван чередой случайностей. Дело в том, что Рупп скоропостижно скончался прошлым летом, не успев передать свои дела новому сотруднику. Из-за этого возникла заминка в устойчивом сообщении с нашими предприятиями в Стокгольме, Лейпциге, Константинополе и Москве. Разрешение этой заминки потребовало времени, которым, конечно, попытались воспользоваться наши конкуренты.
Сейчас все хорошо. Правление восстановило сообщение со всеми предприятиями, идет уточнение их положения и создание новых цепей сообщения.
Ваше решение остановить работу подчиненного вам предприятия оценивается правлением, как верное и осмотрительное. Вскоре через распорядителя Рудольфа вам будут переданы новые указания.
П.С. Яблоко было отравленным.
П.П.С. Знание спасет нас от смуты.
Бюргер ван Хаас, ваш друг, 1 февраля 1709-го года.
***
Де Геру, руководителю предприятия в России.
Закрытие предприятия утверждено правлением и собранием. Уничтожение Капитала утверждено правлением и собранием. Дата – летняя вспышка Мора. Подтвердите, как можно скорее.
Распорядитель Рудольф, «Птичьи дети», Копенгаген, 3 февраля 1709-го года.
***
Ван Хаасу,
это письмо попадет к вам в случае моего провала или гибели. Я пишу его сразу после получения инструкций из Копенгагена. Вы – и правление, и вы лично – совершили ужасную ошибку. Ошибку неверной оценки перспектив и прибылей, ошибку расстановки приоритетов.
Мое утверждение в этой стране, то есть утверждение в ней нашей Организации, и даже перенос в нее некоторых органов руководства, может быть переезд части правления. Вот, что мы должны были получить по итогам моей работы. А это, в свою очередь, давало нам уникальный шанс – получить собственную страну. Страну, которой будем служить мы и которая будет служить нам.
Вы и все правление застряли в уходящей эпохе, когда будущее вершилось в городских банках и на палубах корсарских шхун. Теперь все будет решаться в кабинетах и бальных залах дворцов.
Я знаю, что Капитал связан с некоей частью нашего общества, которая сокрыта от таких людей, как я. Смею лишь надеяться, что члены правления достойно заботятся об интересах младших детей в этой части общества. В связи с этим у вас могла возникнуть иллюзия, что Капитал, это управляемое обстоятельство с заданным набором действий. У меня после наблюдения из ближнего круга родились сомнения в верности подобного вывода.
Боюсь, что это не он идет за нами, а нам следует идти за ним. До определенной степени, конечно – в мире есть силы, куда более могущественные. Но едва ли более перспективные.
Строки этого письма предназначаются для времени, когда непоправимое уже случится. Мои действия, даже завершившись провалом, изменят в России все. Я не знаю, будет ли у Организации возможность восстановить свое положение здесь после случившегося. И, честно говоря, мне хочется надеяться, что нет. Глупость должна быть наказана, а из-за вас я вынужден был участвовать в чудовищной, вопиющей и преступной глупости.
Я проклинаю вас перед Богом и перед Знанием, которое отчего-то не уберегло вас от глупости.
Шарль де Гер, нелюбимый сын, неверный слуга, неудачливый убийца, Санкт-Петербург, 15 февраля 1709-го года.
***
Распорядителю Рудольфу,
жду точных указаний по кулинарному вопросу. Как изготовить лучшие сосиски?
Дегер, 15 февраля 1709-го года.
***
Де Геру,
луканские колбаски готовятся так: раздави перец, кумин, чабер, руту, а также петрушку, ягоды лавра и другие пряности, добавь подливы и мелко рубленного мяса, перемешай сызнова все вместе. Теперь добавь еще подливы, зерен перца, жира побольше и пинии, набей кишку и повесь над очагом.
П.С. Нам известно, что в ваших суровых краях пинию не раздобыть, но мы уверены, что ваш чуткий вкус не отступит перед этой трудностью.
Распорядитель Рудольф, Копенгаген, 4 марта 1709-го года.
***
Благодарю – очень вкусные сосиски. Хочу попробовать приготовить мясо с сезонными полевыми травами Дикой степи, жаль придется ждать лета. Обязательно напишу вам по итогам моих гурманских изысканий. До этого времени написать не смогу – буду занят по делам предприятия.
С наилучшими пожеланиями ваш брат по ножу и вилке Дегер, Москва, 21 марта 1709-го года.
——————————————————————————————————————————
Близ Полтавы. 27 июня 1709 года
***
Неприятель окончательно обнаружил себя синей линией пехотных полков, надвигавшихся боевым порядком. Их было меньше, чем русских – даже отсюда это было хорошо видно. Но это была каролинская пехота – люди, привыкшие к численной недостаточности, привыкшие к победам.
Передо мной тенями пронеслись воспоминания о зверином варварском рыке, о яростных штыковых атаках и о беспощадной жестокости. Я тряхнул головой – не боюсь. Не сегодня, не их.
Полки русских уже были выстроены. Стены зеленых мундиров прерывались узкими зазорами, заполненными артиллерийскими стволами. Я прислушался к дыханию армии. Люди были взволнованы, особенно те, кто хорошо помнил прошлые битвы этой войны, те, кто знал, что на них надвигается. Но, кажется, они тоже не боялись.
- Ну, что, Дегер, боишься?
- Pri vas ne smeyu, gosudar.
- Правильно, я тоже при себе не смею.
Петр рассмеялся чуть громче, чем следовало, а затем бросил быстрый взгляд себе за спину – на ряды одного из пехотных полков. Взгляд его скользнул дальше и пробежал по всей первой линии сначала в одну, затем в другую сторону.
На миг я поймал этот взгляд. Несмотря на лихую веселость, он был близок к панике. Конечно, он боялся не синих мундиров, а того, что его игрушечные солдатики не смогут сдать этот экзамен. Но я успел неплохо узнать его – механизм его тела и его разума часто бывал отделен от механизма его души. Особенно, когда речь шла о том, чтобы выглядеть значительным государем, подобным античным кесарям, а не простым человеком.
Я задержал взгляд на лице государя и непроизвольно погладил рукоять своего пистолета. Сердце сжалось от сомнений, точнее, даже не от самих сомнений, а от понимания того, что у меня все еще не было решения – я не знал, как мне поступить, и все бы отдал за то, чтобы выбор – хотя бы сам выбор – за меня принял кто-то другой, кто-то, чьего приказа я не решусь ослушаться. Кто-то вроде государя Петра.
А затем они надвинулись плотно. Заговорили пушки, кося ряды синих мундиров – ответа не было. Государь Карл обожал кровь на лезвии клинка и бился, как в старые времена его диких предков. Пушки ему не нравились, и он мало о них заботился. Дай ему волю, он бы и от ружей отказался, оставив свою армию с копьями и топорами, но тогда ему было бы затруднительно одерживать победы. А победы он любил почти так же сильно, как кровь.
До меня донеслись замятые канонадой и расстоянием обрывки приказов шведских офицеров. Пехотный строй остановился и взял изготовку для стрельбы. Одновременно ту же изготовку скомандовали по русским полкам первой линии. Я продолжал внимательно следить за Петром. Когда каролинеры перейдут в штыковую, все смешается, завяжется узлом и перепутается, и в этот момент мне нужно будет прицепиться к государю, как клещу, и не отпускать его ни на мгновение.
Как было принято у шведов, после всего одного залпа они бросились в штыковую атаку, ловя телами пушечные ядра, картечь и пули русских ружей. И даже так их удар был страшен. Прогнулся левый край русского строя – это было хорошо видно. Но видно было и удар драгун Меншикова в шведский фланг на правом крыле.
Потом волна яростной пехотной атаки дошла до нас, и мне перестало быть видно хоть что-то, как будто над этим летним утром разверзлась вдруг снежная вьюга, какие терзали и Россию, и Швецию долгими зимами, и к которым я так и не смог привыкнуть.
Я продолжал делать то, что было моей главной задачей – ни на мгновение не выпускал государя из виду. Личная охрана и ближний круг не подпускали к нему неприятельских пехотинцев, но пули разозленными шмелями свистели уже и здесь – смешавшись в пехотной свалке, шведы все же вели беглый огонь, подкрепляемый поддержкой их драгун, шедших второй линией.
Курьер от генерал-фельдмаршала Репнина дрожащим от напряжения голосом отчитался о скверных делах на русском левом фланге, где то ли были смяты, то ли лишь подались назад Казанский, Московский и Новгородский полки, неприятель стал брать артиллерию и оборачивать ее против русских, а штандарт короля будто бы вселял в шведа бесовскую силу.
Я тихо чертыхнулся – на «бесовскую силу» ушло много времени, которое можно было бы потратить на более подробное изложение диспозиции. Возникла вдруг звенящая тишина. Конечно, ее не было на поле, охваченном баталией, но она была в умах – в умах тех, кто помнил каждое тяжкое поражение этой войны, а таких здесь было довольно много.
Эту оглушающую тишину, эти оковы неуверенности и страха нужно было немедленно разорвать. Не было никаких причин считать этот день днем вчерашним, не было никаких причин подчиняться чувству безнадежности из-за дурных новостей с одного направления.
- За мной.
Негромкий и короткий приказ разорвал нить этой болезненной тишины. Царь и свита направились на левый фланг, и я направился вместе с ними – я все еще не сводил взгляд с Петра.
Здесь действительно было туго. Под гнетом непрестанного давления шведской пехоты русские полки поползли назад, отрываясь друг от друга, ломая общее построение и приоткрывая фланги соседей. Оставалось надеяться, что фортуна улыбается полкам Голицына и эскадронам Меншикова на противоположном фланге.
По фигуре Петра было видно, что ему хочется врубиться в синий строй, но свита, вроде бы и следуя за ним, довольно ловко увлекала государя чуть в сторону от самых яростных схваток.
Над моей головой пролетело ядро. Затем еще одно – на этот раз по левую руку от меня. Конечно, били не по мне – били по царскому штандарту. Значит, шведы действительно захватили часть русских пушек.
Этот обстрел нужно было прекратить немедленно, и, конечно, это понимал не только я. Впереди взорвалось несколько гранат, затем с криком «ура» в штыковую, отвалившись от общего строя, бросился небольшой отряд пехотинцев во главе с офицером. Их соратники поддержали эту контратаку нажимом по общему фронту. Наконец, до позиций захваченных пушек докатилась и свита во главе с царем, чье появление, конечно, вызвало всеобщее оживление и приободрение.
Я держался чуть позади – моей задачей оставался сам государь, а не его шведские враги.
Вдруг все смешалось. С правого бока на меня выскочил шведский драгун. Я едва успел уйти от его палаша, затем принял на свой клинок еще один удар, чуть не дав пробить себя. Заминка после сильного удара позволила мне высвободить вторую руку с зажатым в ней пистолетом. Я ударил драгуна рукоятью по лицу, сломал ему нос и испачкал пистолет и свой рукав в крови. Затем я полоснул саблей сверху вниз – на этом все было кончено.
Мощная и умная контратака неприятельских драгун отбросила русскую пехоту и расстроила ряды ближней свиты государя. Однако это были не просто придворные – половина из них была с государем с самых первых битв этой войны, а иные успели ходить с молодым царем на турок. Самый ближний круг – те, кто чашу и хлеб делил с государем – теперь сомкнулись вокруг него, пытаясь не дать шведу зацепиться за призрачный шанс.
Я направил коня к ним, ведь я был одним из них уже почти десять лет, с тех пор, как благодаря случаю оказался среди гвардейцев-семеновцев близ Нарвы и принял там первый свой настоящий бой. И все же какая-то часть меня – та часть, что принадлежала миру Организации, зашептала, что это был самый лучший момент для удара, возможно, единственный подходящий момент за этот день. Время будто застыло, а мир освободился ото всех, кроме меня и царя. Я вновь достал пистолет, изготовил его и прицелился.
***
Наверное, в мире прошло лишь несколько мгновений, но мне казалось, что я прожил несколько лет, не решаясь выстрелить. Или, напротив, решаясь – решаясь, наконец, сделать то, о чем думал уже больше года, с тех самых пор, когда получил от Организации приказ убить русского царя.
Я медленно – как мне казалось – отвел дуло своего пистолета с маячившей головы в треуголке. Медленно и оглушительно – как мне казалось – выдохнул. И в следующее мгновение треуголка пробитая пулей слетела с головы государя.
Я обернулся в ту сторону, откуда раздался выстрел, ожидая увидеть солдат в синих мундирах, но увидел там человека, которому в мире разноцветного сукна не было места. Одетый в простое дорожное платье, он словно бы оказался здесь случайно. Столь же случайно он держал в руках короткое егерское ружье, из ствола которого шел дымок. И, конечно, он случайно пытался убить моего государя.
И вновь заминка, длившаяся лишь мгновение, показалась мне долгой. И пустой – я ни о чем не думал, когда навел пистолет на этого постороннего человека и нажал на крючок.
«Царь убит!» «Убили!» «Защищайте государя!» «Attack! Följ mig!»
Казалось, всеобщее смущение перекрыло все иные звуки битвы. Я, не оборачиваясь на свиту, поспешил к ближней шеренге зеленых мундиров, тщетно выискивая глазами офицеров.
- Soldaty! Za gosudarya Petra Alekseevicha! Za mnoy! V shtiki!
К счастью, офицер все же нашелся, он прокричал все то же, только более внятно. Строй дрогнул и двинулся вперед. Отворачиваясь, я успел поймать взглядом одно из солдатских лиц – никакого страха, только желание победы.
Неприятель, которому примерещилась улыбка фортуны, усилил натиск – раз за разом накатывались на свиту и переднюю линию пехоты шведские драгуны, поддерживаемые беглым огнем. Русская контратака отбросила их, но не остановила. Я вертел головой во все стороны и все никак не мог разглядеть высокую фигуру – в простреленной треуголке или без нее.
Неожиданно на меня налетели сразу трое посторонних без бундиров, зато на конях и с саблями.
- Кто вы?!
Конечно, ответа не было – был сильный удар сверху и одновременно заход на удар сбоку. Первый я мог отразить, но от второго не мог даже уклониться. Левый бок ожгло огнем глубокого пореза. Я вскрикнул, выплескивая боль, добрался левой рукой до разряженного пистолета и перехватил его за ствол, одновременно пытаясь защититься от града ударов с другого бока. Кажется, на этом было все.
Неожиданно один из нападавших куда-то делся. Увидев просвет, я собрался с силами и нанес, не глядя, укол сверху вниз туда, где должен был находиться порезавший меня мерзавец. Раздался вскрик, так похожий на тот, что издал я, и вдруг оказалось, что напротив меня только один противник. Кажется, я оскалился. Он ответил тем же.
В следующее мгновение кто-то рывком стащил его с седла и тут же единым отработанным движением сломал шею ударом приклада. Я встретился взглядом с опытным пехотинцем с холодными серыми глазами.
- Живы, Вашебродь?
- Da. Blagoda... blago... Merde!.. Danke, soldat!
Пехотинец просто кивнул и тут же скрылся в шторме боя. Я вновь попытался оглядеться – штандарты государя были черти где, а я отвалился. Но по всему выходило, что русские одерживают верх. Я просто отметил это походя, не став задумываться, но будто бы в такт моим мыслям чуть издалека донесся крик:
- Ломим, братцы!
Кажется, этот голос я знал. Я направил своего коня в схватку, откуда доносился крик, и вскоре увидел государя с непокрытой головой. Он был весел и красив, как будто уже победил, да не в битве, а во всей войне. Воодушевленные им русские издали свой боевой клич, будто перекрывая им весь мир, и ринулись в новую штыковую атаку.
Я издал радостный вздох, который тут же сменился стоном боли. В глазах стало темнеть, и я понял, что сейчас упаду без сознания. Я вцепился в поводья своего коня и провел рукой по своей ране – цвет крови был не самый дурной. Даст Бог, выживу.
С этой мыслью я потерял бой из виду, уставившись в утреннее летнее небо, сменившееся вскоре темнотой. Перед самым беспамятством я припомнил, что видел среди шведских драгун еще одну фигуру, которая как будто была посторонней.
***
Это было не первое ранение в моей жизни, и терять сознание от кровопотери мне тоже уже приходилось. Но привыкнуть к чувству потерянности, к чувству холодного страха и одиночества, к чувству блуждания во тьме перед рассветом без ожидания оного было, как мне кажется, невозможно.
Я застонал и попробовал разлепить веки – не получилось. Вокруг было тихо, но, возможно, дело было в ощущении будто мою голову обернули в плотную ткань, оставив лишь отверстия для дыхания.
А затем эти отверстия кто-то чем-то закрыл. Мгновенно стало невозможно дышать, а в висках застучала кровь. Я попытался застонать, но что-то мешало. Захотел позвать на помощь, но какая-то чужая враждебная сила будто бы навалилась на мое лицо с удушливой тяжестью.
Я попытался дернуться всем телом – сбросить с себя эту довлеющую силу, но это было бесполезно. Зато тут же отозвался болью раненый бок.
- Давай быстрее!
Опасливый торопливый шепот навевал бы мне мысли о ворах, трущихся у запертой калитки богатого дома, если бы я все еще был в состоянии думать о чем-либо, кроме глотка свежего воздуха.
Я продолжал брыкаться, призывая все свои наличные силы, но тот, кто лишал меня дыхания, знал, что он делает. В последний момент, когда барабаны в ушах почти выбили из меня остатки жизни, неожиданно довлеющая сила куда-то делась.
Я, не думая, не рассуждая, сорвал со своего лица проклятую подушку и отшвырнул ее, как можно дальше, судорожно глотая воздух. Сердце готово было проломить грудную клетку, а перед глазами были лишь разноцветные пятна.
Через время – не знаю какое – пятна начали обретать форму, а также пробился через сердечный бой слух. Кто-то грязно ругался по-русски, а на фоне брани раздавались глухие звуки ударов.
Потом все затихло, но через мгновение надо мной появилось тяжелое массивное лицо с широким лбом и глубоко посаженными лукавыми глазами хитроватого лавочника.
- Ты чего это тут устроил, Дегер?
- Buhvostov... Mon ami, on est heureux de te voir!
Лицо скривилось.
- Не части, Дегер, я так быстро не понимаю.
- Ya rad vas videt!
- А. Ну, я тоже рад. Что тут произошло?
Я попытался сесть, Бухвостов стал мне помогать, и по мощному винному духу от него я понял, что он изрядно пьян.
Это был мой шатер, и кроме меня с Бухвостовым здесь было два трупа. У одного шея была повернута под неестественным углом, а у второго проломлен череп. Внезапно эта картина уступила, будто бы была не важна, вопросу, который я не задал раньше, а стоило бы, как только я понял, что Бухвостов сильно пьян:
- Tak my pobedyli?
Он тут же вскочил, едва не врезав мне локтем и чуть ли не подпрыгнул от распиравшей радости.
- Еще бы! Это разгром! Побили и погнали столько шведа, что они во век костей не соберут. Это их Величество улепетывало так, что пятки сверкали.
Я устало улыбнулся. Бухвостову этого было мало, поэтому он бесцеремонно взял меня за виски и немного потряс.
- Победа! Ты понимаешь, Дегер, виктория!
- Da, da. Otpusti.
- Да, прости. Я чего пришел-то – Государь желает справиться о твоем здоровье, и вот вина с пиршественного стола тебе...
Бухвостов, не закончив фразы, стал растерянно водить взглядом по земле. Я опередил его, увидев крупный испачканный в крови кубок с погнутым краем. Обнаружив наконец то, что искал, Бухвостов вновь поднял взгляд на меня:
- Подхожу я, значит, к тебе, а у входа никого. Ну, я решил, пошли праздновать ребятки – дело-то великое. Захожу, значит, а тут один на тебя с подушкой навалился, а второй ближе ко входу стоит. Ну, он на меня и уставился, а я на него. А потом он как кинется с кинжалом. Ну я его кубком-то... Разлил – прощения просим. А второго – ну, который тебя душил – в общем... Слушай, Дегер, я, наверное, поторопился – нужно было одного в полон взять.
- Spasibo, bez tebya mne konetz byl by.
- Да ладно... А кто это был-то?
Я посмотрел в его мутноватые глаза. Хорошо, что государь послал именно здоровяка Бухвостова. Кто иной на его месте мог и не справиться, но у личного телохранителя царя был один большой недостаток – он почти не понимал других языков, кроме русского. А я, особенно сейчас, сомневался в своих способностях объснять на этом языке что-то сложное. Наконец, я просто заговорил:
- Gosudarya hotyat ubyt. Eto ne shvedy, a drugye ego vragi, hotya oni mogut byt i pod vidom shvedov. Ya pomeshal im segodnya, poetomu oni pitayutsa menya ubyt. Zashish... merde! Hrany gosudarya, predup... skazhi emu o vragah. Понял?
Бухвостов посмотрел на меня неожиданно тяжелым и будто бы совершенно трезвым взглядом, а затем медленно произнес:
- Понял. Ты сейчас пойдешь со мной и все расскажешь Государю.
- Нет...
Бухвостов подобрался всем телом, и я поспешил уточнить свои слова:
- Gosudar prazdnuet, ne nado ego otvlekat ot... Comment est-ce correct?.. torzhestva. Prosto ohranyai ego. Zavtra vsyo rasskazhem.
- Твоя правда. Но ты сейчас идешь со мной.
Мне не понравились ни его слова, ни тон, которым они были сказаны.
- Zachem?
- А с чего бы злодеям так рисковать для того, чтобы убить тебя?
- Ya zhe uzhe skazal...
- Ага...
Бухвостов отошел ко входу в шатер.
- Приводи себя в порядок, Дегер, и идем праздновать. Пока мы с этим не разберемся, будет так – куда ты, туда и я. Где твой слуга, чтобы помочь облачиться?
Я впервые заметил, что Макарки нигде нет. Оставалось надеяться, что он сейчас празднует с нижними чинами, а не лежит с перерезанным горлом под одной из телег. Так или иначе, я не собирался его сейчас искать, а само его отсутствие было для меня очень кстати.
Бухвостов каким-то крестьянским чутьем понял, что я здесь причем – это было очень плохо. Мне никак нельзя было попадать к царю – мне нечего было ответить на вопросы, которые он мне непременно задаст, когда вскроется вся изнанка моей службы, а она вскроется, раз уж птичьи дети решили сперва послать других убийц, а позже попытались избавиться от меня – еще и неудачно.
Значит, нужно бежать.
- Ya spravlus sam.
- Точно?
Я кивнул, Бухвостов кивнул в ответ и вышел из шатра, но можно было не сомневаться, что он остался прямо у входа.
Я прислушался к себе. В членах все еще чувствовалась слабость и бескостность, но я вполне мог держаться на ногах, а значит и в седле. Мундира, в котором я участвовал в битве, нигде не было видно, но это было понятно – перепачканный в грязи и крови, он нуждался в стирке и починке. К счастью, в дорожной сумке у меня было еще одно платье – простое, даже бедное, зато неприметное даже в этих диковатых краях. Там же была заранее подготовлена небольшая сумма денег, два пистолета, запас пуль и пороха, а также короткая морская сабля и кинжал. Я все же понимал, что чем бы ни закончилась битва, моя жизнь после нее полностью изменится.
Правда, я не ожидал, что мне придется опасаться за свою жизнь сразу с двух сторон.
Дело оставалось за малым – выбраться из шатра, обойдя при этом телохранителя царя.
Я извлек из сумки кинжал и постарался, как можно тише разрезать ткань шатра. Несмотря на темень, конечно, никто в лагере не спал – это действительно была грандиозная победа. До меня долетали отголоски здравиц, криков «ура» и солдатских песен. Этот шум был мне союзником, и мне удалось выбраться наружу, не привлекая к себе внимания.
Я не знал судьбу своего коня, но путь мой, так или иначе, лежал к конюшням – не могло быть и речи о том, чтобы уйти далеко на своих двоих.
Празднество переходило к той стадии, когда люди уже не могли ни есть, ни пить, но еще не понимали этого. Я прошел неузнанным и незамеченным.
Оставив за спиной центральную часть лагеря – с шатрами царя и приближенных – я позволил себе один взгляд назад. Даже здесь до меня доносились звуки торжества – торжества, которое, пусть и в малой степени, но все же было и моим тоже. Годы лишений, ошибок, мучительного роста и непрестанного поиска. Годы, за которые я почти начал говорить о России «у нас», а о русских – «мы». И теперь, когда эти годы увенчались триумфом, причем, кажется, не главным, а лишь первым в долгой череде, мне нужно было уходить в ночи, трусливо поджимая хвост.
Куда дальше? По уму, нужно рваться на северо-запад – в Польшу, или на юг – в Крым и дальше в Турцию. Но по сердцу, нужно было хотя бы попытаться прорваться в Москву, а уже там решать, что делать дальше. Или все же пасть ниц, молить о пощаде и прощении?
Я без труда отыскал взглядом царский шатер. Нет, любой грех Петр дал бы мне искупить, кроме греха предательства. Особенно теперь.
Кто-то бросился на меня сбоку, пытаясь сбить с ног. Я почувстовал сильный толчок в сумке и понял, что она приняла на себя удар кинжала, который должен был поразить мою печень. Затем убийца попытался высвободить свой клинок, но он застрял в плотной коже. Я дернул сумку на себя, обезоруживая своего противника, однако уже в следующее мгновение он бросился на меня, целя растопыренными пальцами в мою шею. Мы повалились на землю. Я не смог избежать его захвата, но он, кажется, не заметил, что я держу в руках свой собственный кинжал. Меня снова пытались задушить, но на этот раз все закончилось быстро – несколько ударов, и руки убийцы стала покидать сила. Когда он обмяк окончательно, я еще два раза ударил его ножом для гарантии, а затем скинул труп с себя.
Я с трудом поднялся на ноги и попытался отдышаться. Кажется, рана на боку открылась – это было очень некстати, но сейчас я ничего сделать с этим не мог, хотя если я истеку кровью в седле, окончание моей игры получится довольно неприятным.
На конюшнях было темно и жарко – уставшие за день животные отдыхали, не обращая внимания на человеческий праздник. Я поискал глазами своего коня.
- Барин, вы?..
Макарка выступил из темноты неслышно и напугал меня так сильно, что я чуть не подпрыгнул. Он, надо полагать, испугался не меньше, увидев меня в грязи и крови, а также с окровавленным кинжалом в руке. Однако на свету была лишь половина его лица, поэтому я не смог точно понять его чувства.
- Ty chto zdes?..
- Да вот зашел Медка проверить перед сном...
Я пришел в себя от первого испуга.
- Sedlay ego dlya menya, schnell.
- Как? Сейчас?
- Da, bistro!
Как ни странно, говорливый Макарка стал споро седлать коня, не задавая больше вопросов. Возможно, он просто меня боялся до чертиков.
Когда все было готово, он помог мне взобраться в седло, сетуя на мою рану.
Я бросил взгляд на этого невысокого и немного нескладного молодого человека, который прислуживал мне уже три года. Я понял, что не могу просто подставить его, оставив здесь. Конечно, он ничего не знает, но только от царского дознания это его не спасет.
- Sadis.
Я протянул ему руку. Он отупело уставился на нее.
- Sadis! Po doroge vse skazhu! Plus vite!
Когда он умостился на крупе Медка, я подогнал коня, покидая лагерь русской армии. Впереди была неизвестность.
***
Я ссадил Макарку на развилке, от которой шла дорога на Полтаву. Раз русские одержали победу, осада должна была завершиться шведским поспешным отступлением, да и более безопасных вариантов сейчас просто не было. Это был небольшой город, но там можно было пересидеть некоторое время, после чего Макарка мог податься туда, куда его душе угодно – тех денег, которые я ему дал, должно было хватить на первое время. Если, конечно, он будет разумен.
Я кое-как объяснил ему происходящее, не вдаваясь, конечно, в ненужные и опасные для него и для меня подробности.
- I tak, ty vsyo zapomnil?
- Вы приказали мне следовать за вами посреди ночи, затем отпустили и приказали спрятаться. При этом вы все время говорили о том, что Его Величество Карл Шведский должен быть не очень далеко, и его еще можно догнать. Больше я ничего не знаю, я просто мальчик на побегушках.
- Vsyo verno.
- Вашебродь... вы пришлете весточку как-нибудь?
- Kak? Kuda? Net, ti horosho sluzhil, no na etom vsyo.
- Да? Очень жаль – я был рад услужить вам. Храни вас Бог.
- I tebya...
На этом я развернул коня и поехал прочь от развилки. Один раз я обернулся и заметил странный жест Макарки – кажется, он осенял меня крестом, но не по-русски, а сложив два пальца. Кажется, так делали русские раскольники. Я хмыкнул, не припомнив, чтобы он раньше так делал, и перестал думать о нем.
Я планировал скакать весь день на юг – по моим расчетам, в случае разгромного поражения Карл должен был выбрать именно этот путь, ведший в итоге в Турцию. Бухвостов говорил о решительной победе и разгроме, но не сказал о пленении Его Величества, а это была бы самая важная новость из всех. Значит, шведский государь смог отступить.
Хотелось припомнить всю русскую и шведскую брань, которую я услышал за свою жизнь – моя ставка была верной, я был прав, а старшие сыновья ошибались. Одержав победу, царь Петр менял на севере все. Теперь он был Львом Севера, и мы должны были быть за его спиной, а вместо этого я теперь вынужден был спасаться от него бегством.
Путь на юг должен был убедить моих вероятных преследователей в истинности слов Макарки. Это был риск – можно было нарваться на разрозненные отряды шведских солдат, а то и на шведский арьергард. Или на казаков – причем последние были опасны независимо от того, какого гетмана признавали. Можно было попасть и на русские разъезды, и это тоже не сулило мне ничего хорошего, хотя у меня и были при себе кое-какие разрешительные бумаги. Наконец, можно было натолкнуться и вовсе на бандитов без знамен, в обилии тиранивших Дикое поле, пускай я и был лишь на его восточной окраине.
Была и еще одна угроза – «посторонние» люди, группа убийц, которая проявляла странное упорство в стремлении достать именно меня. Сколько раз они уже пытались меня убить? По всему выходило, что трижды. Зачем они это делали? Боялись, что я расскажу царю все, что знаю о серой игре вокруг его персоны и вокруг всей этой войны? Но царь и так о ней знал – он не знал, сколь многие из его ближнего круга в нее вовлечены, но, полагаю, и об этом догадывался. В конце концов, сам-то он был кем?
Я стал прогонять эти мысли – все это больше было не про меня. Для меня теперь существовали только бегство и схватка за свою жизнь. И так будет длиться до самой Москвы, а может быть, и до конца моей жизни.
Ночь сменилась прохладным утром, но эта обманчивая прохлада была лишь предвестником жаркого летнего дня. Небо очистилось, и я оказался между широким ровным полем и бескрайним небом. На миг показалось, что больше никого, кроме меня и моего коня, в этом мире нет, и не нужно. Нам здесь двоим хватит места.
А потом стало тянуть свежую рану.
Когда солнце вскарабкалось в зенит, я был почти без сознания и тратил все силы лишь на то, чтобы держаться в седле. Медок перешел на шаг, пожалуй что по собственной воле, но для меня это было хорошо.
Несколько раз мимо меня проплывали хутора и даже небольшие деревни, но в дни войны даже одинокий уставший путник казался угрозой, поэтому меня встречали лишь закрытые ставни, да один раз облаяла собака. Кроме того, было видно, что многие хаты покинуты.
Я рассчитывал двигаться весь день до ночи, а ночь провести в поле или, если повезет, в каком-нибудь леске. Но это было прошлой ночью, когда я еще не понимал, насколько меня будет донимать ранение. Кроме того, этот план не включал в себя питание и питье – воистину прожекты, составленные впопыхах, как правило, оказываются неудачны.
Часам, полагаю, к четырем, я окончательно выбился из сил, видя перед собой только плывущую дорогу и высокую траву, росшую на ее обочине. Солнце нещадно палило спину и открытую шею и прибивало меня так сильно, что я не мог уже держаться в седле прямо.
Кажется, царапина снова открылась, потому что моя левая рука была испачкана красным и липким, но я не помнил, когда это произошло.
Неожиданно земля перестала двигаться, и я увидел чьи-то босые ноги – детские, судя по размеру. Мысль о ребенке, о чувстве чего-то, чего без тебя и на свете бы не было, будто хлестнула меня по спине. Я попытался выпрямиться и, кажется, застонал, но на этом силы окончательно оставили меня, и я вновь провалился в забытие.
***
Пахло сеном и деревней. Я попробовал вздохнуть – будто бы позабыл, как это делать. Раздался стон – наверное, мой. На лоб положили мокрую тряпку, вода стала затекать на закрытые веки, а также стекать по вискам. Открывать глаза не хотелось. Хотелось лежать и вдыхать запах сельского дома, и чтобы никто не трогал.
Однако постепенно стали возвращаться и другие чувства. Вдруг стали болеть руки – сильно. Я попытался ими пошевелить и не смог, лишь вызвал еще больше боли. Кажется, открыть глаза все же придется.
Когда я разлепил веки, перед моим взором предстало молодое, немного испуганное женское лицо, подсвеченное очень скудным светом и обрамленное черными, как сама ночь, волосами.
- Настя…
Женщина ничего не ответила. Или, может быть, я ничего не произнес? Она снова смочила тряпицу и отерла мне лицо. Я снова попытался пошевелить руками, и вновь это обернулось лишь болью. Я попытался приподнять голову и увидел, что мои руки связаны на животе. Захотелось смеяться, но не получилось. Я откинул голову и снова прикрыл глаза.
- Где я?
Ответа вновь не последовало.
- Ты слышишь меня?
- Слышу.
- Почему я связан?
- Так капитан приказал.
- Какой капитан?
Нет ответа.
- Кто ты? Как тебя зовут?
Поначалу мне казалось, что ответа вновь не будет, однако через время девушка произнесла:
- Яна, дочь Осипа-кузнеца.
- Я Карл Дегер.
- Я так и поняла, что немчин.
С этими словами Яна поднялась и скрылась из виду. Я постарался оглядеться – это была обычный дом, какие строят местные крестьяне. Не богатый, но и не нищий, судя по тому, что мне удалось разглядеть. На улице стояла ночь, и свет шел лишь от небольшой лучины.
Кроме меня, в хате было еще несколько человек – минимум двое, судя по храпу. Мужчины.
Я попытался сесть, опираясь спиной о стену и помогая себе локтем. С трудом мне это удалось. Я прислушался к себе. Судя по всему, я провалялся несколько часов. Бок тянуло, но он не кровил и был туго перевязан чистой полоской ткани через живот. Почему-то саднило голову с левой стороны – я попытался дотянуться до этого места связанными руками, но они так затекли, что я почти не мог ими двигать.
Кто же меня связал?
Люди из Организации прежде проявляли стремление убить меня, а не взять в плен. Русские, скорее всего, сразу забрали бы меня. Значит, это был кто-то случайный, кто-то, кто не ожидал встретить меня. В общем-то, это мог быть даже хозяин дома, и его можно было понять.
Я, несмотря на боль, пытался все же понемногу двигать руками, разгоняя кровь – это могло выиграть немного времени, когда свобода все же вернется ко мне.
Дверь хаты отворилась, и на пороге возникла темная фигура, по которой все же можно было судить о том, что это мужчина и военный. Кажется, за спиной мужчины мелькнула Яна, но я не успел толком разглядеть ее. Я попытался подобраться и немного напряг ноги, надеясь, что, в случае, если дела примут неприятный оборот, я хотя бы смогу быстро вскочить.
Мужчина вошел в круг света от лучины, и я разглядел синий цвет его мундира. Видимо, именно этого человека Яна назвала капитаном. Что же – он вполне мог им быть. Мундир был пехотным, стало быть, передо мной был слуга Его Величества.
Швед подошел к неосвещенному углу, откуда доносился храп, и довольно бесцеремонно растормошил одного из спящих.
- Аск, подъем. Твое дежурство. Через два часа разбудишь Бьорнасона. От дома не отходи. Девок не трогай.
Я бегло говорил по-шведски, поэтому для меня слова капитана не остались тайной. Он же будто бы вообще меня не видел, что, конечно, было не так.
Второй солдат покряхтел, потянулся, беззлобно выругался и сразу вышел на улицу. Капитан сел за деревянный стол рядом с лучиной и только тут посмотрел прямо на меня. Он молчал, будто ожидая, что я сам начну говорить. Я не стал этого делать, поэтому следующие минуты две прошли в тишине. Наконец, капитан устало вытер не очень чистый лоб запыленным и замызганным платком и усмехнулся в усы.
- На каком языке удобнее говорить?
- По-немецки, если не затруднит.
- Не затруднит. Кто вы?
- Карл Дегер, я торговый представитель компании «Птичьи дети».
Я замолчал на этом и позволил себе оценить реакцию капитана на мои слова. Кажется, ни мое имя, ни название Организации ничего ему не говорили. Это было в мою пользу. Капитан, как видно, ожидал от меня продолжения, и не получив его, стал понемногу раздражаться.
- И что же вы здесь делаете, торговый представитель компании «Птичьи дети»?
- Дела компании.
- Какие?
- Сперва скажите, кто вы?
- Капитан Ульф Лагерквист, Уппландский полк.
Назвавшись, капитан взял глиняный кувшин, стоявший на столе, и приложился к нему от души. Кажется, в кувшине было молоко. Напившись, он посмотрел на меня отчего-то очень недобро, с блеском в глазах.
- А что у вас за компания такая?
- Банковские услуги.
- Где?..
Лагерквист даже огляделся вокруг, а затем продолжил:
- …Здесь? Кому здесь, ко всем чертям, нужны банковские услуги?
- А я и не оказываю их здесь. Я оказываю их там, где есть представительство компании. Ближайшее – в Минске. И работаю я не с местными жителями, а с немцами, французами и шведами, которые делают переводы.
Я показал, что тоже начинаю раздражаться – пускай капитан видит во мне конторского крючкотвора, который не понимает, где он оказался.
- А здесь-то вы как оказались, господин Дегер?
- Может, развяжете меня?
Капитан глянул на мои руки так, будто раньше не замечал, что они связаны. Какое-то время он, казалось, думал над моей просьбой, но затем отрицательно помотал головой.
- Пожалуй, нет. Так что вы здесь делали?
- Направлялся к новому месту службы.
- В Минск?
- Да.
- А откуда?
- Из Константинополя.
- М-м… большая компания.
- Вы себе даже не представляете…
- В каком смысле?
- В том, что мы работаем даже в Новом Свете. И в Швеции, кстати, тоже.
- А, ну, да…
С этими словами Лагерквист поднялся из-за стола и прошел к моей сумке, стоявшей под красным углом. Я уже некоторое время назад ее заметил, но не спешил паниковать – вряд ли она могла вызвать какие-то серьезные подозрения к моей персоне, если не залезать в потайной карман, а его было не так-то легко найти.
Капитан вернулся на свое место и принялся методично опустошать сумку, выкладывая ее содержимое перед собой. Сперва на стол легло оружие. На его вопросительный взгляд я ответил, пожав плечами:
- Это опасные края.
- Поэтому вы поехали в одиночку?
- Я могу за себя постоять – поэтому и оружия так много.
Сменное платье и белье не вызвало в нем интереса – странно было бы, если бы в дорожной сумке его не было. Я же обратил внимание, что в сумке уже копались, но иное было бы странно. Вот только зачем капитан сейчас устраивал этот демонстративный обыск?
Дальше Лагерквист достал мой бумажник. Походя, даже не глядя на меня, он высыпал на стол золотые и серебряные монеты, которые я хранил отдельно от медных, разложил их по стопкам, пересчитывая, а затем убрал в свой кошель. Я не стал протестовать – положение было не то. Однако это тоже было странно – он ведь и в бумажнике уже должен был копаться. Я не мог до конца его раскусить, поэтому спросил:
- Что случилось, капитан? Вы отстали при отступлении? Вас бросили? Или вы сбежали?
Лагерквист отвлекся от разглядывания моих бумаг, поглядел на меня, а затем ответил без тени раздражения:
- Пожалуй, все это вместе. Скажите-ка мне, Дегер, что это?
Он показал мне разрешительные документы за подписью самого государя.
- Это для того, чтобы беспрепятственно перемещаться по владениям русского царя.
- А вы сейчас во владениях русского царя?
Я намеренно бросил на него дерзкий взгляд.
- Полагаю, что после вчерашнего это очевидно.
Лагерквист вновь не разозлился, лишь положил бумагу перед собой и вытянул руки по столу.
- Справедливо. Разрешительные документы от Его Величества у вас есть?
- Боюсь, что нет.
- Жаль… для вас жаль, я имею в виду. Вам придется отправиться с нами.
- Куда это?
- В расположение армии Его Величества, пускай с вами там разбираются.
Кажется, на моем лице проявилась вся глубина изумления, которое я испытывал.
- Капитан, вы уверены, что вам сейчас должно быть дело до бюрократических проволочек? Армия Его Величества разгромлена, вы явно потеряли своих соратников из виду. Вы очень далеко от дома, и вам нужно, как можно скорее догонять Его Величество, чтобы спастись. Мне кажется, что вам следует развязать мне руки, вернуть мне мои вещи – деньги, так и быть, я ссужу вам без процентов, вернете с оказией – и продолжить свой путь с первыми лучами солнца.
Капитан резко поднялся, едва не опрокинув стол, затем медленно подошел ко мне и увесисто врезал мне кулаком по лицу. Затем еще раз. Затем схватил меня левой рукой за плечо и ударил правой два раза подряд.
Он разбил мне нос и губу, а также, судя по всему, сделал синяк под глазом. Я сплюнул кровь, проверяя целы ли зубы, и зло посмотрел на него. Лагерквист же, отведя душу, извлек на свет бумагу, исписанную моим почерком – бумагу, которую я хранил в потайном кармане своей сумки. Как только капитан его отыскал?
- А это что?!
Он ткнул это письмо мне в лицо, едва ли не пачкая его в моей крови. Это было письмо ван Хаасу, которое я намеревался отправить в случае своей неудачи. Таких писем было два – второе я еще до битвы отдал Макарке, но при расставании я велел порвать его, так что теперь это был единственный экземпляр и единственная ниточка, которая непосредственно связывала меня с Организацией. Как же жаль, что капитан умел читать по-французски.
Я зло дернулся, но Лагерквист крепко держал меня за плечо. Я еще раз сплюнул кровь.
- А это секретная деловая переписка, которую не должны видеть посторонние!
- Конечно, не должны! Ведь здесь говорится, что ты шпион. Причем, шпионишь ты не на царя, и не на Его Величество. Да меня озолотят, если я принесу тебя на блюде Его Величеству!
- Скорее, повесят…
- Не запугивай меня, Дегер – ты поедешь со мной и сделаешь меня богатым, а, может быть, и знатным.
Я поднял взгляд и посмотрел прямо в его глаза. Лагерквисту казалось, что он поймал удачу за хвост, и самым неприятным было то, что это могло быть правдой.
***
Лагерквист так и оставил меня связанным, но он хотя бы не стал морить меня голодом и жаждой. Еще не рассвело, когда женщина помладше Яны – на самом деле, еще девушка – принялась готовить какую-то кашу. Я попытался ее разговорить, но она вела себя так, как будто меня не существует.
Когда каша была готова, эта же девушка подсела ко мне и стала кормить меня с ложки. Я попросил ее развязать меня, попытался убедить, что никуда не денусь, но она только помотала головой. Каша была очень горячей, я мгновенно обжег губы и язык. Кроме того, больно было от того, что губы были разбиты. Я совсем не чувствовал вкуса, и все же продолжал есть – неизвестно, когда мне доведется перекусить в следующий раз, да и с прошлого раза прошло уже многовато времени.
Когда с кашей было покончено, девушка стала поить меня с черпака, которым она брала воду из стоявшего тут же ведра. Пил я куда более жадно, чем прежде ел.
- Умой мне лицо.
Девушка посмотрела на меня с сомнением, но все же взяла тряпицу, смочила ее в воде и стала протирать засохшую кровь с моего лица. В один момент мне все же удалось поймать ее взгляд – я увидел там усталость и потаенный страх. Не передо мной, конечно, но не потому, что ко мне она относилась лучше, чем к шведским солдатам, а потому, что я был связан.
- Сколько вас живет на хуторе?
- Трое.
Она будто сама испугалась собственного голоса и тут же резко обернулась на прикрытую дверь.
- Яна, ты и ребенок?
Она медленно обратила лицо обратно ко мне. Я не смог понять чувств, которые на нем отпечатались, но, кажется, теперь она боялась меня, даже несмотря на мои связанные руки. Наконец, она совсем тихо произнесла:
- Нет, детей нет.
- Но я видел ребенка, когда приехал сюда – перед тем, как потерять сознание.
Девушка лишь повторила:
- Детей нет.
После этого дверь отворилась, и в хату вошел Лагерквист с одним из своих людей – кажется, Аском. Значит, на стороже остался Бьорнасон. За все время я видел с Лагерквистом лишь этих двоих – похоже, что ими его отряд и ограничивался. Что же, это все еще было не в мою пользу, но лучше, чем если бы их было, скажем, десятеро.
Лагерквист бесцеремонно прогнал девушку, уселся за стол и принялся есть кашу прямо из горшка. Аск не лез и просто терпеливо ждал, когда придет его очередь, хотя он, как и его командир, явно был очень голоден – это было видно.
- Мне нужно отлучиться.
Я решил подать голос. Во-первых, меня действительно поджимали природные потребности, а во-вторых, мне показалось, что солдаты Лагерквиста должны были не очень-то сильно его любить. Этим можно было попытаться воспользоваться.
Сощуренный взгляд капитана выдвинулся из-за верхней кромки горшка и недобро уставился на меня. Однако другой реакции не было.
- Вы не услышали меня? У меня нужда.
Аск, как будто был готов подорваться, чтобы меня вывести, и, не получив соответствующего приказа, теперь переводил взгляд с меня на капитана. Я отметил, что он, кажется, до какой-то меры понимал по-немецки – это было хорошо.
Я уставился в низкий потолок и протянул в пустоту:
- Я могу, конечно, и под себя, но запах от меня после этого будет не очень приятный, а нам предстоит провести вместе долгое время – возможно, весьма долгое…
Наконец, капитан сдался и отдал солдату приказ вывести меня, правда, велел держать мои руки связанными.
Пока мы шли до выгребной ямы, я пытался разговорить Аска, перейдя в определенный момент на шведский, но он лишь подталкивал меня в спину.
Оказавшись у ямы, я попытался красноречиво помахать руками, но получилось лишь едва двинуть ими, и то через боль – как же мне надоели эти путы.
- Ну, и как, по-твоему, я должен это сделать?
- Капитан не велел развязывать…
- Тогда спускай с меня кюлоты и кальсоны и изволь подержать мое достоинство, пока я делаю дела.
На долю мгновения мне показалось, что он сейчас так и сделает, но Аск зло сплюнул и принялся развязывать веревку. Кровь притекла к онемевшим конечностям, неся с собой боль, но и облегчение. Я шумно выдохнул, а затем бросил быстрый взгляд на Аска, но остановил себя – пускай мои руки и были свободны, они мне пока не подчинялись. Даже одолей я Аска, что было нефактом, я не смогу воспользоваться его оружием.
Пришлось ограничиться действительным справлением нужды, а затем свобода вновь упорхнула от меня. Пока Аск связывал меня, я решил еще раз попытаться его разговорить:
- А капитан-то крутоват? В вашем положении мог бы и лучше к вам относиться.
- Он знает, что делает.
Несмотря на эти слова, я увидел в глазах солдата сомнение. Нужно было поднажать:
- А мне кажется, что не знает. Он ведет себя так, как будто ничего не произошло. Но это ведь не так. С вами случился разгром. Разгром, Аск, это когда армия перестает существовать. Капитан знает, куда направиться? Знает, где искать своих? Знает…
- Заткнись!
Мы уже подходили к хате, у входа в которую курил второй солдат. Окрик Аска мог быть вызван этим, а не тем, что он был со мной не согласен.
Сдав меня на руки Бьорнасону, Аск сам остался на улице, попросив соратника оставить ему каши. Возможно, я смог до него достучаться, а, возможно, ему просто не хотелось объясняться с капитаном из-за нашего долгого отсутствия. Так или иначе, я снова был внутри, снова был связан, снова не имел никакого контроля над своим положением.
За время моего отсутствия в хате появился еще один местный житель – крупный, даже толстый седовласый мужик с крепкими руками, похожими на руки кузнеца. Видимо, это был отец Яны и, скорее всего, второй девушки тоже. Он расслаблено положил свои руки на стол ладонями вверх и что-то шептал капитану. Почему-то я не мог его расслышать, хотя и был от него совсем недалеко. Лагерквист время от времени лениво кивал, но не выказывал большого интереса к разговору.
Неожиданно старик посмотрел прямо на меня, легко, но очень тепло улыбнулся и будто бы даже ободряюще кивнул. Я, не успев подумать, кивнул в ответ. Затем старик вернулся к своему шепоту.
Через время Лагерквист поднял руку в отрицательном жесте:
- Нет, мы это взять. Мы мочь убить тебя и твои дочь, не злить нас.
Старик часто закивал, затем тяжело и грузно поднялся и скрылся за дверью, продолжая печально кивать. Не знаю, что было во всей этой сцене такого, но почему-то мне захотелось даже связанным броситься на Лагерквиста.
Он, словно почувствовав мой взгляд, развернулся ко мне и бросил:
- Скоро выдвигаемся. Подготовьтесь.
- Интересно, как я это сделаю?
Лагерквист безразлично отвернулся, а в следующий момент в хату влетел взволнованный Аск.
- Капитан, всадники!
Лагерквист и Бьорнасон одновременно вскочили на ноги – Бьорнасон при этом перевернул горшок с остатками каши. Я походя подумал, что Аск так и не позавтракал.
Сразу забыв обо мне, все трое поспешили на улицу, оставив нараспашку дверь хаты, из-за которой мне, правда, ничего не было видно.
До меня стал доноситься топот копыт, потом кто-то стал говорить. Я разбирал отдельные слова по-немецки и характерные местные словечки по-русски. Характерные для казаков. Только этого не хватало.
Неожиданно в проеме двери возникла девушка, кормившая меня. Она опасливо осмотрела собственный дом, захваченный незваными гостями, затем подбежала ко мне, наклонилась и несколькими быстрыми движениями перерезала веревки под моими руками так, что со стороны это не было видно.
Я посмотрел на нее, но не смог поймать ее взгляд, поэтому просто спросил:
- Зачем?
Тогда она сама посмотрела на меня:
- Тебе не нравится, когда тебя связывают, немчин. Нам не нравятся эти люди. Ты можешь нам пригодиться. Не дергайся – убежать не выйдет. Сиди, жди удачу, а как дождешься – хватай за хвост и держи крепко.
Она выпрямилась и отпрянула.
- Стой! Оставь мне нож.
Она посмотрела на короткий рабочий нож в своих руках с сомнением.
- Не переживай – я смогу и таким много дел наделать.
Девушка еще мгновение помялась, а затем резко наклонилась и засунула нож мне за пазуху.
- Стой. Как твое имя?
Ее лицо оказалось совсем рядом, я чувствовал ее запах и прикосновение ее волос. Неожиданно она усмехнулась и чмокнула меня в щеку, а затем сразу отбежала к двери. Перед уходом она обернулась ко мне и одними губами произнесла:
- Жди, готовься.
***
(Конец 1-й части)
***
Ваш Мещанин.
Для желающих поддержать меня монетой номер карты Сбербанка: 2202 2050 3032 0201.