Сердца полные любви

Новая Испания. Осень 1526-го года

1

Я разлепил тяжелые веки и, кажется, застонал. Все кости в моем теле были настолько тяжелыми, что мне казалось, будто они рвут мои мышцы и давят органы. Цветные пятна и круги, похожие на солнечные лучи, прошедшие через цветные стекла, застилали взор.

На лоб легло что-то холодное, даже ледяное. Мечта о холодной и чистой воде завладела всем моим естеством, и, будто бы мысли мои обращались в жизнь, к моим губам поднесли край глиняной кружки. Вода не была холодной, а еще казалась мне горькой, но ее было много. Возможно, мне принадлежала вся вода мира.

Зазвучал сильный мужской голос:

- «День – не знаю. Месяц – кажется, октябрь…» - уже ноябрь, Хайме.

Я попытался поднять голову, чтобы посмотреть на говорившего, но у меня не вышло. Он продолжал читать:

- «Дела все хуже. Сегодня прошел совсем немного. Лихорадка. Последний проводник сбежал две ночи назад. Почти не ем. Если деревня, о которой мне говорили, вдруг не выплывет из тумана через день или два, мне не выжить».

Голос стих. Это было хорошо, он был слишком тяжелым для меня, его хриплая щетка скребла мой разум.

- Никакого тумана в последние дни не было, Хайме. Судя по всему, ты уже бредил, когда писал это. Сейчас тебе лучше.

На мой лоб вновь легло что-то холодное, но уже не настолько. Я понял, что это была рука. Постарался присмотреться, но увидел лишь размытую фигуру, окруженную неспокойным нимбом желтого света. Мне бы возрадоваться, но это не мог быть Святой Петр – во-первых, меня не пустят в Рай, а во-вторых, если бы я был мертв, мне бы не читали мой собственный дневник.

С очередной попытки мне все же удалось чуть-чуть пошевелить головой. Чьи-то руки подхватили меня и усадили. Мир начал шататься из стороны в сторону, а фигура таинственного святого исчезла, но не исчез владелец голоса:

- Бог сказал свое слово, и ты выживешь. Это хорошо, Отец-ребенок. У меня на тебя планы. Тебя ведь послал Кортес?

Я попытался заговорить, но издал лишь слабый хрип. Кто-то снова дал мне воды. Странно – кажется, в помещении был кто-то еще, кроме меня и владельца голоса. Это он придерживал меня в полулежачем положении, и это он поил меня. Может быть, святой все еще был здесь.

- Ладно, не мучай себя больше необходимого. Мы еще поговорим. Я видел такое, что тебе и не снилось, а ты и сам видел многое, Хайме. Но я покажу тебе, как Бог говорит с этими людьми, и научу тебя Его языку. Хорошо, что Кортес отправил именно тебя – ты сможешь понять, что птица когда-нибудь снова станет птицей, и этого не избежать. Он и сам в глубине души это понимает, но ему с нами нельзя.

- Куда мы идем?

Это был не мой голос, но это был я. Кажется, это был лишь едва слышный шепот. Тем не менее, Ибарра услышал меня.

- В самое сердце этой страны, Хайме. Там ты все поймешь, только там ты увидишь Бога таким, каким Он желает быть в этом краю. Я все тебе расскажу и покажу, но не сегодня.

Меня аккуратно опустили на лежанку. Я старался не закрывать глаза, опасаясь, что упаду в беспамятство. Надо мной вновь возник святой. Он заговорил голосом отца Августина Ибарры:

- Отдыхай, Отец-ребенок. Твой путь будет долгим.

Мое сознание покинуло меня, будто лишь ждало разрешения.

Когда я вновь пришел в себя, были вечерние сумерки. Я все еще чувствовал сильную слабость, но все же смог сам сесть и оглядеться. Это была деревенская хижина, зажиточная – возможно, это был дом местного вождя. Но его самого здесь не было. Я был в одиночестве. Впрочем, скоро в хижину вошел невысокий, но достаточно широкоплечий индеец, который опустился на циновку рядом со мной, потрогал мой лоб, а затем подал мне воды. Попив, я спросил на языке ацтеков, кто он. Ответа не последовало. Индеец снова поднялся, вышел из хижины и вернулся с ведром воды, он взял кусок ткани и начал обтирать меня. Я попробовал заговорить с ним снова, на этот раз на языке миштеков. Я почти не знал его, но самое простое сказать и понять мог.

Индеец явно понял меня, он отвлекся и посмотрел на меня с улыбкой – наверное, для него я звучал смешно. Неожиданно он произнес:

- Этот человек знает язык испанцев.

У него был сильный акцент, но я вполне его понимал.

- Хорошо. Так кто ты?

- Этого человека зовут Луис, и он страж Отца-ребенка.

- Дай мне еще пить.

В действительности, мне хотелось на мгновение спрятаться от взгляда Луиса. В том, что он сказал, скрывалось многое. Например, то, что он был крещен, а также то, что бредовый сон про отца Августина, может быть, и был бредом, но, видимо, не был сном. Луис хотел поить меня, но я взял кружку из его рук – получилось. Силы понемногу возвращались ко мне. Выпив до дна, я решил продолжить разговор:

- Как твое индейское имя?

- У этого человека нет индейского имени.

- Как так? Ты же не с островов, значит, не мог быть крещен сразу после рождения.

Возможно, я переоценил знания Луиса в испанском языке, потому что он лишь повторил:

- У этого человека нет индейского имени.

- Ладно, как пожелаешь. Ты сказал, что ты страж Отца-ребенка…

Я посмаковал, как это звучало – это явно было придумано не на испанском. Ибарра взял это у индейцев.

- …А кто такой этот Отец-ребенок?

- Это ты.

Я откинулся на спину. Да, Ибарра называл меня так. Возможно, он хочет как-то вовлечь меня в свой культ.

- Получается, ты охраняешь меня?

- Этот человек – страж Отца-ребенка.

- Это означает, что я в плену?

Луис посмотрел мне в глаза. Кажется, он не понял меня.

- Я ведь не могу пойти туда, куда захочу?

- Бог может все. Этот человек думает, что Отец-ребенок пытается смеяться над ним.

- Так, не называй меня Отцом-ребенком, по крайней мере, при общении. Мое имя дон Хайме де Фасис-и-Монтехо. Можешь называть меня Хайме, а я буду звать тебя Луисом.

- Странно, что Отец-ребенок не хочет так зваться, он ведь уже звался святым отцом.

Я надеялся, что мое лицо осталось бесстрастно. Я хорошо подходил для этого задания потому, что знал отца Августина, но и он, в свою очередь, знал меня. И знал хорошо.

- Я больше не святой отец и не имею права так зваться. Ты понимаешь, что я говорю, Луис? Называя меня так, ты оскорбляешь Бога. Ты ведь крещен и знаешь, что так делать нельзя.

Луис вновь отчего-то улыбнулся.

- Ладно, Отец-ребенок, этот человек будет называть тебя так, как ты хочешь.

Я уперся в эту глупую формальность, а в действительности были куда более важные вопросы, которые следовало задать.

- Ты мой страж, но я не в плену. Значит, ты охраняешь меня. От кого?

- Этот человек будет защищать От… Хайме от всего, что может угрожать ему.

- А для чего?

- Чтобы Хайме прошел тот путь, который для него приготовил Отец-мужчина.

У меня по спине прошел ледяной озноб.

- И что же это за путь?

- Этот человек и Хайме будут идти за Отцом-мужчиной, пока Хайме не станет Отцом-мужчиной.

Мне этого было мало, но Луис больше не ответил ни на один мой вопрос за весь вечер. Кажется, я все же был пленником.

2

Силы возвращались ко мне, причем, довольно быстро. Возможно, дело было в жутко горьком травном пойле, которое Луис давал мне по вечерам.

Уже на следующий день после того, как я окончательно очнулся, я попытался подняться на ноги и выйти из хижины. Луиса в этот момент не было рядом – в общем-то, именно поэтому я и решил проверить свои силы. Однако индеец будто бы подстерегал меня на пороге и настойчиво подтолкнул обратно. Сопротивляться я не стал – во-первых, я все еще был слаб, а во-вторых, именно благодаря Луису у меня не было проблем с едой и водой. Если мне потребуется выбраться, я выберусь.

Кое-что смущало меня. Довольно многое на самом деле. Мне не нравилось быть частью сумасшествия отца Августина и не нравилось то, что я не понимал, что будет дальше, и чего именно Ибарра от меня хочет. Но чем больше времени я проводил в этой хижине, тем больше меня смущала тишина, царившая вокруг.

Я находился в деревне – это точно. Касики и вожди не строили усадеб, а люди попроще не могли позволить себе таких вещей, которые были в этой хижине. Три обсидиановых ножа, один из которых я держал рядом с головой во время сна, несколько золотых украшений, хорошие горшки с заготовками и немного одежды из редких тканей. И на все это никто не претендовал.

На четвертый день Луис разбудил меня.

- Этот человек идет на охоту. Хаиме может выйти. Но он не должен никуда уходить, пока этот человек не вернется.

После этого индеец скрылся за порогом и оставил меня в одиночестве. Я позавтракал лепешкой, которую он оставил для меня, а после этого выглянул на улицу.

Моему взору открылась средних размеров и достатка деревня из хижин, похожих на ту, в которой в последние дни жил я, только меньших размеров. На улице не было ни одного человека. Дверные проемы некоторых хижин были открыты и смотрели на меня мертвой чернотой.

Также я увидел прямо перед входом в хижину свои дорожные вещи. Я принялся осматривать их. Кто-то тщательно почистил мой плащ. Я отложил его и осмотрел свою дорожную сумку. Дневник исчез. Кажется, отец Августин читал его, когда я приходил в сознание в бреду. Значит, теперь он будет знать меня еще лучше. Как ни странно, Ибарра решил оставить мне перевязь с мечом и кинжалом.

Я взял их, резко поднялся на ноги, и земля заходила под ногами. Я оперся на стену хижины и подождал, пока головокружение уйдет.

С мечом и кинжалом я стал чувствовать себя увереннее – это было кстати теперь, когда стало понятно, что с деревней что-то не так. Впрочем, вряд ли мне что-то грозило – иначе бы Луис не дал своему «отцу-ребенку» разгуливать без присмотра…

Я оборвал свою мысль – «без присмотра». А кто сказал, что за мной не присматривают? Я огляделся по сторонам, но, конечно, не увидел ничего, кроме мертвых хижин и гоняемых ветром тряпок.

Тишина становилась гнетущей.

Я прошел к ближней хижине и аккуратно заглянул внутрь. Никого. Это было обычное жилище, в котором, казалось, не больше часа назад шла своя жизнь. Но даже с этой жизнью что-то было не так. Я вошел под крышу и постарался понять, что меня здесь смущало.

Я понял, в чем дело, когда увидел густую паутину в одном из углов, а затем буквально у меня из-под ноги юркнул какой-то мелкий зверек. Кажется, не жили здесь уже довольно давно. Но люди не ушли, они как будто просто перестали.

Тень смутного воспоминания зашевелилась в моей душе. Я бывал в таких местах.

Я быстро покинул хижину и заглянул в соседнюю. Здесь был разгром. Кто-то отчаянно сопротивлялся кому-то. На полу что-то блеснуло, я наклонился и поднял небольшой кусочек обсидиана – это было одно из лезвий макуауитля – дубинки, которой пользовались индейцы из старых городов.

Следующая хижина. Борьбы не было, было запустение и упадок. А еще мухи.

Я вышел из хижины и почти сразу заметил крупное бурое пятно на земле. За прошедшие дни оно сильно сгладилось, но все еще было заметно на дороге, по которой с тех пор никто не ходил.

Пятна, следы борьбы, примятые и обломанные кусты вели меня в сторону подступавшего хищного леса. Я поднял взгляд на его могучую стену. Казалось, лес пришел в деревню, забрал ее жителей и отступил снова. Конечно, дело было не в этом. Лес придет сюда очень скоро полновластным хозяином и не будет никого, кто сможет его остановить. Но жителей забрали люди.

Широкая протоптанная тропа шла по прямой. Ее неаккуратные края уже оплыли, и скоро тропа скроется под слоем зелени.

Я услышал гул. Негромкий, но нараставший с каждым шагом, он пробирал до самого нутра. Этот гул в этих краях шел по пятам за мной и моими соратниками, а иногда обгонял нас, служа предзнаменованием нашего появления.

Так гудят тучи насекомых, пирующих трупами.

Деревья танцевали вокруг меня, как жрецы в свете факелов. Солнце острыми копьями пробивало зеленую стену, пытаясь поразить меня.

Наконец я вышел на поляну, которая еще недавно была деревенским капищем. Поганые идолы были повержены. Здесь они были совсем простыми – изображения, вырезанные на дереве. В центре поляны, вокруг большого валуна были аккуратно сложены трупы. Над ними тучами роились насекомые. Я вдруг поймал себя на том, что почти не чувствую запаха.

Я подошел ближе. Трупы были уложены аккуратными рядами, иногда в два и даже три слоя. Конечно, за последние дни их поели животные, да и просто от давления вся эта структура не удержала форму и несколько расплылась.

В деревне была оспа. Я видел ее следы на многих телах. Поэтому в некоторых хижинах и царило запустение.

Я закрыл глаза и увидел перед собой умиротворенное лицо Иолцин, по которому совсем нельзя было сказать, как сильно она страдала перед смертью. Божественная ирония почти не обезобразила язвами ее тело, лишь почернив его, чтобы теперь я мучился еще больше, вспоминая ее здоровой.

Но этих людей убила не болезнь. Ее опередили. Разбитые головы, перерезанные горла. Это были люди. И их вел отец Августин. И это он приказал выложить тела крестом, на пересечении которого находился старый деревенский жертвенник.

Луис вернулся уже в сумерках, принеся тушу кролика. Для одного кролика он потратил многовато времени, впрочем, я не знал, насколько он был хорош в охоте.

- Я видел, что вы сделали с жителями деревни.

Луис будто не услышал меня. Он сделал обсидиановым ножом несколько надрезов на шкуре, а после каким-то очень ловким рывком, которого я даже толком не увидел, содрал шкуру с тушки.

- Зачем вы это сделали? Они ведь были больны. Зачем такая жестокость?

- Этот человек видел, как умирают от этой болезни. Быстрая смерть – хорошая смерть.

- А с чего ты взял, что это тебе решать?

- Этот человек и не решал. Решил Бог.

- Отец Августин не Бог!

Луис единым резким движением вскрыл брюхо кролика и стал потрошить его. Вот теперь запах смерти дотянулся до меня, но таким меня было не пронять.

- Ты говорил, что я встречусь с отцом Августином. Когда мы пойдем к нему?

- Скоро Отец-ребенок встанет на тропу Отца-мужчины.

- Когда именно?

Луис отвлекся и поднял на меня взгляд.

- Когда Хайме сможет идти по тропе, не шатаясь от слабости.

- Мы выходим завтра с утра. Ты отведешь меня к своему отцу-мужчине и не обессудь, Луис – я убью его.

3

Выйдя из деревни, мы отправились в холмы. Очевидно, это была общая тропа, даже небольшая дорога. Я попытался прикинуть направление, но ничего не вышло. Я заблудился еще во время болезни и теперь лишь условно понимал, где нахожусь.

Но мне пока это и не было нужно – достаточно было просто следовать за Луисом. Пока были силы, я пытался его разговорить. Если бы мне удалось переманить одного из людей Ибарры на свою сторону, это стало бы мне хорошим подспорьем. Индеец мало шел на разговоры, отвечал просто и, кажется, в основном просто пропускал мои слова мимо ушей.

К полудню я вымотался. Ноги стали мягкими, как вареная рыба. Луис заметил это и, не сказав ни слова, стал устраивать привал. Я опустился на землю рядом с толстым древесным стволом, откинулся на него и тут же крепко уснул.

Мне снились кричащие воины-ягуары из Теночтитлана с окровавленными лицами. Это было воспоминание.

Я проснулся от собственного крика, держа перед собой кинжал. Были сумерки. Луис сидел недалеко от меня на корточках и пристально смотрел на мое лицо.

- Отец-мужчина говорил этому человеку, что сон Бога, это ад человека.

- Он рассказал тебе, что такое ад?

- Да, Отец-мужчина сказал, что ад, это мир людей.

Я не стал продолжать этот разговор. То, что я видел в Теночтитлане и других старых городах, было похоже на ад. В каком-то смысле слова Ибарры были верны. Более того, он уже говорил их мне, когда мы разрушали Стену черепов. Как же этот человек, который штурмовал со мной ад, мог сам стать адским отродьем?

- Долго нам еще идти?

- Хайме еще слаб, идет медленно, но этот человек завтра приведет его в Первый храм.

- Отец Августин там?

Луис ничего не ответил. Вместо этого он поднялся на ноги и скрылся среди деревьев.

К полудню следующего дня, когда я уже снова был близок к изнеможению, над деревьями показались каменные стены. Индейцы так не строили – это была христианская церковь. Первая в этих краях.

В иных местах церкви обрастали хозяйством, вокруг них вырастали деревни, а в них самих индейских детей учили Слову Божьему, пока традиции их предков не успели закостенеть в их душах. Но не здесь. Здесь никого не было.

Церковь была оставлена и сейчас пребывала во власти зелени. Я с облегчением укрылся в прохладной тени и привалился к каменной стене. По полу уже пошла трава, стены тоже были частично закрыты высокими кустами и вьющейся порослью. Но все же здесь царил порядок и умиротворение, как будто это место все еще оставалось церковью.

Никто не разорял эту миссию. Никто не жег священных книг, не низвергал распятие, не осквернял алтарь. Отсюда просто ушли, как ушли задолго до нашего появления из многих старых городов.

Эта мысль задела во мне странное чувство. Я огляделся вокруг. Этому зданию было не больше пяти лет, но казалось, что оно заброшено уже пять столетий, а сама культура, создавшая его, давно исчезла, оставив лишь странные символы.

О, здесь было много символов. Когда глаза мои привыкли к полутьме, а кровь перестала стучать в висках, я увидел росписи на стенах. Теперь я подошел к ближней из них. Оставленная руками индейцев, исполненная их традиции она изображала что-то смутно знакомое. Над связанным человеком стояло существо с белой головой и длинным языком. Кажется, это был жрец, который готовился принести жертву, но лезвие занесенного ножа держал крылатый змей Кетцалькоатль, с раненой руки которого капала кровь.

Я положил ладонь на руку ангела и почувствовал прохладу. Взгляд мой скользнул дальше, и я, не отрывая руки от стены, прошел к следующему образу.

Здесь была изображена голова в уборе жреца, от которой расходились солнечные лучи. Голова была отрублена и из нее текла кровь – капли шли до самого пола, теряясь в жавшейся к стене траве.

Я оторвал руку от стены и увидел следы краски на ней. Это не обязательно значило, что рисунки нанесены недавно, но показалось мне занимательным.

Только тут я заметил, что большое деревянное распятие, пусть и не было осквернено, все же отличалось от тех распятий, которые были в других миссиях.

Дон Фернандо Кортес запретил изображать на распятиях фигуру Христа, чтобы индейцы не видели в ней образ человеческого жертвоприношения. Здесь образ Спасителя был вырезан прямо на кресте и был похож на образ индейского божества.

Пока я разглядывал убранство этой церкви, Луис куда-то отлучился, а я увлекся настолько, что заметил лишь его возвращение. В руках у него был свернутый лист бумаги. Он передал его мне.

Я хотел спросить Луиса о том, откуда он это взял, но индеец уже отвернулся и направился к распятию.

Я присмотрелся к бумаге. Лист был исписан с двух сторон. На одной стороне было письмо дона Кортеса, датированное 1522-м годом. В нем он справлялся у отца Августина, как идет строительство миссии и нет ли проблем с местными индейцами.

На обороте отточенным почерком отца Августина было написано:

«Должен ли был я запретить им это, Хайме? Должен ли был я отнять у них Церковь, которую сам же взялся им принести? Они ведь не делали ничего дурного, они просто слушали меня и захотели, чтобы в Божьем доме были яркие росписи. Но я видел, что за места из Писания заинтересовали их больше всего и во что они их превратили. Это же глупость – самоуверенная глупость – надеяться, что кучка проповедников и солдат изменит огромную страну за несколько лет. Это чудовищная наивность – рассчитывать, что в час горьких испытаний, которые обрушились на них с нашим приходом, они забудут старых идолов и свои традиции. Разве мы бы отреклись от своей веры на их месте? Они поймут, что их идолы злы и жестоки, а наш Господь добр и всепрощающ, но для этого нужно время. Время боли и смерти. Время, которое я проведу рядом с ними. Поэтому я отдал Церковь им. Когда-нибудь они вернутся сюда уже настоящими христианами».

Я сжал бумагу в кулак, смяв затвердевшие слова.

- Луис, идем со мной.

Индеец осенил себя крестом, а затем подошел ко мне. Я отвел его к жертвоприношению Исаака.

- Что здесь изображено?

- Великий змей приносит божественную жертву, спасая от жертвы человека.

- Нет, здесь Бог запрещает жертвы. Все жертвы.

Я взял его за руку и провел дальше.

- Что здесь?

- Из головы великого жреца рождается новый мир.

- Нет, это отсеченная голова человека, который крестил Спасителя. Его убили враги.

Я провел его к распятию.

- Здесь Спаситель приносит последнюю жертву. Больше жертв не будет. Он делает это сам, искупает все грехи, понимаешь?

- Как это сам? Отец-мужчина говорил, что Спасителя принесли в жертву люди, те самые люди, которых он хотел спасти. Но он победил смерть. Его жертва, это наша жизнь.

Неожиданно уже Луис потянул меня за руку и повел куда-то. Справа от алтаря была еще одна небольшая роспись. На ней было изображено распятие с человеческой фигурой, но из концов креста росли ветки дерева, усыпанного яркими пятнами цветов.

- Дочь этого человека сделала это, когда он еще был тем человеком. Почему Хайме говорит, что здесь все неправильно, когда она просто сделала то, что поняла – Величайший Отец-мужчина принес себя в жертву и стал Отцом-стариком, чтобы дерево снова стало деревом, чтобы смерть уступила жизни.

Я посмотрел в глаза Луису. Он не злился на меня, но я его задел. Разумеется – меня бы такое тоже задело.

- Прости меня. Где твоя дочь сейчас?

Он не стал отвечать и провел меня еще дальше. Это была самая большая роспись – она занимала все пространство от пола до потолка и частично забиралась на потолок. Большой куст, разросшийся с этой стороны от входа, закрыл от меня большую ее часть, когда я только вошел сюда, а потом я слишком увлекся остальным.

Это были ряды черепов, похожие на стены черепов из старых городов. Луис показал пальцем на роспись.

- Дочь этого человека там.

Я подумал самое худшее, но, вспомнив, чему посвящены остальные росписи, все же решил спросить:

- А что здесь изображено?

- Это добрые люди, которые придут со Спасителем в конце времен. Да, дочь этого человека там.

Я посмотрел на Луиса – его глаза светились так, как давно уже не светились мои.

4

Церковь, обращенная в капище, растворилась в густой зелени, будто слилась с окрестными холмами и лесом. Мы продолжали путь по холмам. Луис шел уверенно и спокойно – он знал дорогу. Я же все больше отдавался этому миру и терял себя. Мне казалось, что я первый пришелец в этих краях. Конечно, это было не так – там, впереди, меня ждал настоящий первооткрыватель.

Склон превратился в овраг, из-за чего вершины деревьев вдруг стали мне по грудь, и я увидел реку. Я попытался вспомнить ориентиры, которые занес в дневник перед отправлением. Реки там были, но на какую из них я смотрел, и была ли вообще конкретно эта река нам известна, понять было нельзя.

Я действительно окончательно потерялся.

Мой разум пронзила вдруг мысль, что эти самые ориентиры описал именно Августин Ибарра. Я от него узнал об очертаниях этой страны, властелином которой он теперь был.

Ветер заигрался в моих волосах и донес до меня запах реки, и еще множество запахов, почти все из которых я не мог распознать.

Неожиданно мой взгляд упал на едва приметный отсюда плот – большую его часть закрывал изгиб холма. Конечно, эта страна была обитаемой.

- Нам на ту сторону?

- Да, но не здесь. Прежде Хайме должен кое-что увидеть.

- Что?

Луис по своему обыкновению не ответил и начал ловко и быстро спускаться в овраг. Я постарался повторить его путь и несколько раз чуть не навернулся. Деревья вновь надвинулись на меня, скрыв от мира. Реку тоже больше не было видно.

Уже в сумерках, когда я потерял последние силы, мы вышли к берегу, однако Луис тут же завернул от реки и пошел сквозь какую-то особенно непролазную чащу, которая, впрочем, вскоре неожиданно раздвинулась, обнажив небольшую поляну.

Почему-то деревья и лианы не подступались к этому месту. Самый центр поляны венчал пупок древнего замшелого валуна. Я обессилено прислонился к нему, наслаждаясь прохладой камня.

- Хайме должен развести костер.

С этими словами Луис развернулся и скрылся среди деревьев. Казалось, он вообще не замечал тягот пути. Немного отдышавшись, я принялся собирать ветки для костра, благо лес был буквально повсюду вокруг меня. Я решил развести огонь прямо у валуна. Так можно было не бояться того, что пламя покинет свою колыбель и начнет с жадностью пожирать окрестные заросли.

Когда вечерние тени заплясали вокруг юного огня, я заметил, что валун был не просто камнем – на нем было что-то изображено.

Я постарался приглядеться, но в неверном колеблющемся свете это было почти невозможно, поэтому я решил довериться своим рукам. Я приложил их к камню, почувствовал бороздки, оставленные примитивным резцом, возможно, много веков назад.

Кажется, это были животные. Вряд ли что-то более сложное. Я поднял взгляд на небо, затем чуть опустил глаза и оглядел непроницаемую стену леса. Я был в старом месте. Очень старом. Возможно, оно было старше даже тех древних руин, которые были неподалеку от поместья моего отца. Те руины, пускай и были старыми, отчего-то казались чем-то, покинутым лишь недавно. Здесь же мне казалось, что я нахожусь в конце мира. Или в его колыбели. Так или иначе, здесь больше никто не жил.

Лес расступился и на поляну вышел очень высокий красивый мужчина, голова которого источала почти нестерпимое сияние, а все тело было усыпано цветами. Он поднял руку и направил ее на меня – из руки протянулась ветка цветущей яблони. Неожиданно эта ветка превратилась в копье, которое поразило меня прямо в грудь. Я закричал.

- Хайме снова был в аду?

Луис не был встревожен. Он просто смотрел на меня, пока я хватал ртом воздух, став похожим на рыбу, выброшенную прибоем на берег. Это был сон. Я уснул прямо на валуне и сам этого не заметил. Когда безумный страх чуть отступил, я попытался найти в себе силы для иронии:

- Нет, Хайме просто нужно несколько дней поспать в нормальной кровати.

- Да, на камне спать жестко. Пусть Хайме поест.

Луис протянул мне кусок какого-то мяса. Я даже не стал вдаваться в подробности, что это, а просто впился зубами, пачкая руки соками. Неожиданно Луис протянул мне мех. Я прильнул к нему, даже не подумав о том, что вина в этом мехе быть не может. Это была чистая пресная вода. Я пил, пока мог. Затем оторвался от меха и пригляделся к нему. Эту вещь сделали не индейцы – это было наше, привезенное из старого мира. Это была вещь отца Августина. Я медленно перевел взгляд на Луиса. Он ничего не сказал, но в изменчивом свете мне показалось, что он подмигнул мне. После этого Луис протянул мне что-то.

Это был еще один лист бумаги:

«Это старое место, Хайме. Думаю, ты и сам заметил это. Я нашел его случайно. Никто из индейцев не знает, что это за место. Они не любят его, говорят, что здесь живут чуждые боги. Но я сразу понял, что это место из нашего мира. Я приводил их сюда и рассказывал им о Спасителе и святых. Мне казалось, что только здесь они слышат меня по-настоящему. Я приводил сюда не всех, а только тех, кто готов был не просто верить, но думать. Я надеялся, что когда-нибудь они примут постриг и понесут Слово Божие дальше – за пределы моей жизни. Когда-нибудь здесь, на этом камне будет стоять великий храм»

Мне захотелось рассмеяться. Отец Августин был безумен – это было понятно. Но, похоже, он собирался сделать безумным и меня. Я был бы польщен, если бы не знал, что являюсь не первым испанцем, которого он обращает на свою сторону.

- Луис, я ведь не первый отец-ребенок?

- Отец-ребенок всегда один.

- Ладно, допустим. Но я ведь не первый, кого ты так называешь?

По лицу Луиса было трудно что-либо понять, но, кажется, этот разговор был ему неприятен.

- Хайме – четвертое лицо отца-ребенка, которое видит этот человек.

- И что же случилось с остальными тремя?

- Хайме думает не о том. Не важно, что было, не важно, что есть…

Я позволил себе прервать его:

- Луис. Если с прошлыми лицами отца-ребенка что-то случилось, если они что-то сделали неправильно, мне нужно об этом знать. Как думаешь?

Луис ответил не сразу. Мне даже показалось, что он вновь решил меня проигнорировать.

- Первый стал Отцом-мужчиной. Он сделал того человека этим человеком. Он все изменил. Сейчас он ждет Хайме. Второй был ложным, Отец-мужчина отправил его в Золотой город. Третий был слишком слабым, он был слугой Отца-мужчины, пока не умер. Лишь слугой, а не Господином.

- В Золотой город? Отец-мужчина знает, где он находится?

Луис неожиданно оживился и даже всплеснул руками:

- Конечно! Отец-мужчина знает все! Но про Золотой город знают все. Тот человек знал о нем задолго до того, как стал этим человеком.

- Неужели? И где же он?

Луис вскочил на ноги и вытянул руку в мою сторону. Я дернулся, вспомнив недавний сон.

- Если Хайме хочет попасть в Золотой город, он должен идти в ту сторону, никуда не сворачивая, столько дней, сколько сможет, и в итоге он попадет в Золотой город.

Кажется, я начинал понимать, к чему клонит Луис.

- Что же такое Золотой город?

- Это место для лишних людей. Если кто-то лишний, Хайме может показать ему дорогу в Золотой город.

Я усмехнулся:

- Знаешь, а ведь среди моего народа многие думают, что он действительно существует. У португальцев даже сказка о нем есть. Когда они сюда доберутся, они ради своих золотых городов все здесь перевернут с ног на голову.

Луис снова опустился на землю и проговорил обычным своим невыразительным тоном:

- Этот человек не все понимает, что говорит Хайме. Но Золотой город настоящий. Другие белые люди не могут найти его, потому что не могут как следует потеряться.

- Знаешь, кажется, я иду в Золотой город.

- Нет, этот человек ведет Хайме к Отцу-мужчине.

- Конечно, как я мог забыть.

Я откинулся на землю и стал смотреть, как искры от костра поднимаются к окну звездного неба. Ленивая мысль заставила меня поднести к лицу оборотную сторону письма отца Августина. Там перечислялись какие-то продукты и их приготовление. Кажется, это был поварской рецепт. Воспоминание о прошлой жизни, о времени, когда «этот человек был тем человеком», пронеслось в моем разуме. Мой итальянский дядя держал богатую коллекцию поварских книг – я видел ее один раз в детстве, когда гостил у него. Часть этой коллекции собрал мой отец, который при каждом удобном случае скупал книги на эту тему, но не оставлял их у себя. Глупость какая-то.

Я скомкал лист бумаги и отправил его в костер.

5

Я думал, что мы просто переберемся через реку, но Луис вывел плот на середину реки и доверился течению, лишь отталкиваясь шестом от берегов, когда нас сносило.

Река не была широкой, но на ее берегах почему-то почти не росли высокие деревья – благодаря этому ее и было видно издалека. Я лежал на необтесанных бревнах и смотрел на небо. Впервые за несколько дней я мог дать отдых своему телу. Болезнь отступала, причем быстро. Быстрее, чем прежде. Когда меня свалило в прошлый раз, я приходил в себя больше месяца.

Я вспомнил, как Иолцин пела мне песни во время лихорадки, успокаивала меня, как ребенка. Тогда у меня болело все тело, я сгорал заживо, но я бы все отдал, чтобы вернуться в те дни, чтобы снова услышать ее голос и увидеть ее лицо.

Когда болезнь придет снова, я буду один, как и в этот раз. От мыслей об этом с меня смело ленивую дрему, я резко сел и посмотрел на невысокую фигуру Луиса. Он внимательно смотрел на воду, будто пытался рассмотреть что-то в зеленой глубине.

- У тебя есть жена?

Я задал этот вопрос неожиданно для самого себя.

- У того человека было две жены, а этот человек не может жениться.

- Почему?

- Этот человек – монах.

- Вот оно что… А ты знаешь, что это значит?

- Этот человек знает, что монах, это верный слуга Отца-мужчины. Что он не может иметь семью и должен служить и молиться.

- А ты сам решил стать монахом или тебе это приказал отец Августин?

- Этот человек хотел служить Богу.

- Отец Августин не Бог.

Я говорил это Луису каждый раз, когда он называл Ибарру или меня Богом. Он ничего не отвечал и, казалось, вовсе не обращал на мои слова внимания, но я продолжал говорить это. Любую духовную броню можно пробить. Не напрямую, так через ядовитые сомнения.

Когда опустился вечер, я заметил впереди какие-то огни. Кажется, нам наконец-то повстречается кто-то живой. Луис, конечно, тоже заметил огни, но не показал этого ничем.

- Мы плывем туда?

Луис не ответил.

Огни приближались. Их было не очень много. Это была небольшая деревня или большой лагерь. Ибарра мог ждать меня здесь. Если это действительно было так, нужно было подготовиться. Я бросил быстрый взгляд на Луиса, обратился к своему оружию, но остановил себя и снова посмотрел на индейца. Совместное путешествие несколько сблизило меня с ним – мне не хотелось его убивать.

- Луис, когда ты приведешь меня к отцу Августину, я убью его. Я уже тебе говорил. Ты – хороший человек. Не мешай мне, и я не причиню тебе вреда.

Индеец вновь промолчал. Я надел перевязь и проверил, легко ли ходит меч.

- Хайме это не понадобится.

Я обернулся на Луиса, ожидая продолжения, но он смотрел на приближавшиеся огни. Сейчас, когда мое путешествие завершалось, я встал на колени и шепотом прочитал Господню молитву. Снова посмотрел на Луиса и совсем тихо помолился за него. Теперь все было завершено.

Когда я все же окажусь на том берегу реки, мне будет нечего бояться.

Я уже видел крыши круглых хижин, когда Луис стал править к берегу. Было тихо, но не зловеще, а будто бы торжественно. С воды никого не было видно.

Вскоре мы были на берегу. Я шагнул в сторону двух высоких факелов, будто бы служивших входом. От факелов земля была устлана циновками. Эта дорожка уходила от берега в заросли. Расставленные тут и там факелы помогали не терять дорогу в ночи.

Циновки кончились на границе небольшой деревни, в центре которой был разведен большой костер. Вокруг костра двигались какие-то фигуры.

В этот момент я обнаружил, что Луис куда-то исчез. Дальше я двигался медленно и внимательно, но оружие пока вытаскивать не стал.

Теперь я видел тех, кто был у костра. Это были женщины. Я не увидел ни одного мужчины. Они все смотрели на меня и двигались в мою сторону, будто бы встав какой-то фигурой, но я не мог прикинуть, какой именно. На их лицах были улыбки, они будто бы были в плену какого-то ритма, задаваемого музыкой, которой я не слышал.

Одна из них отделилась от фигуры и подошла ко мне, возложив мне на голову цветочный венок.

- Эта женщина приветствует тебя, Отец-ребенок.

Она очень неплохо говорила по-испански. Это было хорошо, потому что у меня были вопросы.

- Кто вы? Что это за место?

- Эту женщину зовут Анна. Отец-ребенок добрался до Монастыря.

Я оглядел лица с застывшими на них восторженными улыбками, и мне захотелось закрыть лицо руками. Это было слишком странно даже для безумца Ибарры. Женщины были одеты в цветастые ткани, а в волосах они носили украшения. Анна отступила и будто бы растворилась в воздухе. Ее место тут же заняла другая женщина – она держала в руках корзину с фруктами. Я не стал отказываться.

Потом я позволил им увлечь меня к огню и сам не заметил, как оказался на лежанке, устланной шкурой ягуара, и в окружении блюд с явствами, к которым добавился большой кувшин с пульке. Женщины, насколько я мог видеть, и сами все время что-то пили, так что, возможно, их стеклянные глаза были следствием не только религиозного экстаза.

Я с сомнением посмотрел на пустую чашу из тыквы-горлянки, которая будто бы сама собой оказалась в моих руках, а затем решительно налил в нее веселящий напиток. Глядя на фигуры, танцевавшие у костра лишь под его трескучую мелодию, я очень хорошо понял, что сегодня не увижу отца Августина. А это значит, что завтра путешествие продолжится.

В глазах быстро появился туман, как и в голове. Костер стал похож на солнце, а женщины – на жестоких индейских богов. Они не подходили ко мне и, казалось, не очень-то мной интересовались. Это было хорошо.

Я почувствовал, что проваливаюсь в сон. Неожиданно рядом со мной возникла одна из женщин. Она была одета во все черное, чем сильно выделялась из числа остальных. Она взяла меня за виски и поцеловала в лоб, а затем посмотрела прямо в глаза. Ее расширенные зрачки были похожи на безлунную ночь. Я сам не заметил, как погладил ее по щеке. В ответ она поцеловала меня, и я ответил.

Ледяная игла впилась мне в душу. Я отстранил женщину и, будто с нее спал морок, она превратилась в ту самую Анну, которая возложила на мою голову цветы. Она сменила платье и в целом неуловимо переменилась, но это была она. И я ее хотел. Я провел руками по ее плечам, но голос разума – слабый и жалобный – все же заставил меня к себе прислушаться.

Я сел на лежанке и посадил Анну рядом с собой.

- Ты назвала это место монастырем. Ты знаешь, что это?

- Эта женщина знает, что в монастырях живут слуги Отца-мужчины. Он говорил этой женщине, что в его стране таких мест много.

- В монастырях живут монахи и монахини – люди, ушедшие от мира и посвятившие себя Богу. Ты понимаешь меня?

- Эта женщина и ее сестры посвятили себя Богу.

Я снова заглянул в ее глаза и не удержал усмешку. Я мог бы еще долго развенчивать глупости, которые натворил отец Августин, но это ни к чему бы не привело. Анна же не была виновата в том, что не знала значения слов, которыми пользовалась.

- Ладно. Тогда ответь мне, отец-мужчина был здесь недавно?

- Да.

- Когда именно?

- Отец-мужчина проходил здесь четыре дня назад. Он принес Благую весть о том, что скоро придет Отец-ребенок, которого он так давно ждал.

- Для чего он ждал отца-ребенка?

- Чтобы тот стал Отцом-мужчиной.

Это я уже слышал.

- Что еще он сказал тебе? Он сказал, куда направляется?

- Отец-мужчина идет в Рай.

- Так, понятно…

Я бросил взгляд за плечо Анны, где продолжали плясать женщины.

- Слушай, Анна, неужели здесь только женщины?

- Этот Монастырь только для сестер.

- И вас никто не охраняет?

- Бог хранит нас.

- Это понятно. А из мужчин кто-нибудь может защитить вас от злых людей?

- Бог хранит нас, а злым людям не надо отвечать злом.

Я чуть не заскрежетал зубами от злости – сумасшедший играл чужими жизнями, причем делал это с помощью Писания. Теперь уже я взял Анну за виски:

- Слушай внимательно. Кажется, ты здесь главная, и тебя послушают – вот так жить без защиты мужчин очень опасно. Бог хранит вас, но он не спустится с неба, когда вас придут убивать и насиловать. Я это говорю, как отец-ребенок. Возвращайтесь к своим семьям, а если семей нет, найдите тех, кто сможет вас защитить.

Анна смотрела на меня, не моргая. Как же мне хотелось надеяться, что она услышала и поняла хоть что-то из того, что я сказал. Когда я отпустил ее, она вскочила на ноги и отшатнулась, будто я сказал ей какую-то непристойность. Затем она стала медленно отступать. Теперь я видел ее фигуру на фоне костра.

- Ты говоришь, что это монастырь. Но зачем тогда ты пыталась соблазнить меня?

- Бог, это любовь.

Кажется, я сильно переменился в лице, потому что Анна почти бросилась к костру и спряталась среди других фигур. «Бог, есть любовь» – Иолцин сказала мне это, когда мы поняли, что больше не можем исполнять свои обеты. Ее монашество не было похоже на то, что устроил здесь Ибарра. Она не могла плясать у костра, не могла целовать того, кого любит. И я не мог.

Я почувствовал, что мне что-то вкладывают в руку. Я резко открыл глаза и увидел перед собой лицо Луиса. Он хотел передать мне очередное письмо. Интересно, он их с собой носит или отец Августин оставляет их в тех местах, которые мы посещаем?

Я перевел взгляд на бумагу. На этот раз это была последняя начатая страница моего дневника. Значит, Ибарра не только от недостатка бумаги писал на оборотах. Он хотел что-то мне сказать. Последние строки моего дневника он читал, когда я был в бреду. И ничего, кроме бреда в них не было. Я обратился к его письму:

«Мы все брали местных женщин. Даже те, кто давал обет безбрачия. Но стать расстригой, ввести во грех сестру во Христе, отринуть все, что получил за годы лишений и битв в этом диком краю ради того, чтобы жить в хижине, как простой крестьянин? Наверное, твое сердце было полно любви. Любви, которая мне и не снилась. И ты заплатил за нее сполна. Осталась ли еще любовь в твоем сердце?»

Я аккуратно свернул письмо и положил его в сумку. Осталась ли еще в моем сердце любовь? Я с тоской посмотрел на беспощадное пламя.

6

Утром рядом с погасшим костром появилось большое деревянное распятие – слава Богу, на нем никто не висел. От вечерней открытости сестер не осталось и следа – первое время после пробуждения мне казалось, что они вообще покинули свой «монастырь», оставив нас с Луисом в одиночестве. Однако я увидел несколько торопливых теней, явно старавшихся скрыться с моих глаз.

Все же встреча с этими женщинами пришлась очень кстати. Мы смогли запастись чистой водой, лепешками и фруктами. Несмотря на волнения прошлого вечера, у меня было хорошее настроение. Я шел по вполне очерченной дороге, подставив лицо утреннему солнцу.

Мы были уже недалеко – я это чувствовал. Край диких лесов завершался – мы вступали в места, которые явно испытали на себе тяжесть человеческой руки. Возможно даже, что впереди скрывался один из старых городов. Разумеется, я понятия не имел, что это может быть за город. Если бы сейчас Луис вдруг провалился сквозь землю, я бы никогда не смог вернуться в места, которые были нанесены на карты.

К полудню погода начала портиться – невесть откуда набежали густые предгрозовые тучи, а тепло сменилось духотой. Идти стало тяжело, но я решил пройти за сегодня как можно дальше. Кроме того, остановись мы прямо сейчас, нам пришлось бы встретить грозу без нормального укрытия.

Впрочем, найти нормальное укрытие мы все равно не успели – стена дождя упала с неба без переходов. Видимость тут же снизилась. Показалось, что мы находимся в каком-то месте без переда и зада, без направлений и ориентиров. Однако Луис продолжал идти вперед.

Впереди замаячили темные очертания чего-то массивного, а затем, кажется, блеснул свет костра. Я ускорил шаг, но потом спохватился, остановился и надел перевязь с оружием. Я все еще был в чужом краю и не хотел неожиданностей.

Ошибки быть не могло – впереди было какое-то строение, и в этом строении горел костер или хотя бы факел. До меня долетел обрывок съеденной дождем фразы. Как ни странно, это был испанский.

- ..гу дальше!

Я поравнялся с Луисом, который внимательно следил за едва различимыми фигурами у костра. Одна из этих фигур приближалась. Я не ошибся – этот человек не был индейцем. Будто вторя моим мыслям, фигура остановилась и, полуобернувшись, крикнула:

- Не показалось! Здесь белый!

После этого фигура сделала еще несколько шагов в нашу сторону и превратилась в долговязого мужчину с растрепанной бородкой и светлыми глазами.

- Кто вы и что здесь делаете?

- Я Хайме де Фасис-и-Монтехо, я из капитанов дона Кортеса и я здесь по его поручению. Этот человек со мной. Теперь назовитесь вы.

Возможно, мне показалось, но что-то блеснуло в глазах незнакомца. И уж то, что он отставил левую ногу назад, встав ко мне полубоком, мне не показалось. Все же он ответил:

- Меня звать Герман. Со мной Родригеш и Хави. Мы здесь тоже по делу.

- Понятно… Разрешите двум уставшим путникам присоединиться к вашему костру?

Видно было, что Герман сомневается, но в итоге он все же кивнул. Их действительно было трое, по крайней мере, здесь. Вообще, путешествовать такой малой компанией было очень рискованно. Но я уже примерно понимал, на кого мы натолкнулись.

Не могло быть и речи о том, чтобы быстро обсохнуть даже рядом с костром – в этом краю влага проникала везде, и изгнать ее было трудно. Поэтому я просто пытался немного согреться.

- Так что вы здесь делаете?

Я решил начать разговор сразу с дела. Один из них ответил с заметным португальским выговором:

- А кто спрашивает?

Герман шикнул на него, а после этого ответил:

- Нас отправил энкомендеро Эччеверия – на него напали индейцы, и он отправил нас их найти.

Энкомендеро Эччеверия действительно существовал – я помнил этого баскского коротышку еще с Веракруса. Только его энкомьенда находилась сильно южнее, да и троих человек было маловато для карательной экспедиции.

- И как ваши успехи?

- Пока неплохо. Часть нападавших мы уже уничтожили. Теперь идем по дороге – по нашим прикидкам где-то здесь должен быть берег реки. Нам говорили, что на берегу есть какое-то странное поселение, где живут только женщины. Ничего не знаешь об этом?

- Нет, там нет поселений, но действительно есть река… А бумаги какие-нибудь от энкомендеро Эччеверия у вас есть?

- А у тебя от дона Кортеса?

Я, не делая резких движений, достал из своей сумки бумагу с печатью, изображавшей королевского двуглавого орла. В Новой Испании только генерал-капитан имел право ставить такую печать, а им, несмотря на недавние проблемы, все еще оставался дон Кортес.

Герман наклонился и внимательно посмотрел на печать. Я в это время встретился взглядом с тем, кто все еще не произнес ни слова. Мне очень не понравился его взгляд. Герман снова выпрямился, но ничего не сказал. Я убрал бумагу с печатью обратно в сумку, мысленно возблагодарив Бога за то, что отец Августин не забрал ее с собой, а затем примирительно поднял руки:

- Слушайте, я понимаю, что никаких бумаг у вас нет. Я знаю Эччеверия – если бы на него напали индейцы, он бы не стал отправлять троих лихих ребят без фамилий, он бы поехал сам, и все, кто ему не понравился бы, взвыли. Но есть приказ генерал-капитана – без особого разрешения по землям индейцев не шляться. Так что я должен буду сообщить о вас в ближайшем городе. Ну, или я могу наказать вас от имени дона Кортеса сам.

Португалец начал приподниматься – он готовился броситься. Наверняка кинжал уже был у него наготове.

- Но! Вас трое против нас двоих, а мне бы не помешала помощь лихих людей. Так вы будете не беззаконными разбойниками, а людьми капитана. Когда работа будет выполнена, пойдете по своим делам, и я сделаю вид, что не видел вас.

Герман почесал бороду, а затем спросил:

- А что нужно сделать-то?

- Слышали об отце Августине?

- Слышали о каком-то безумном священнике, который нападает с индейцами на деревни и даже заходит на энкомьенды. Кажется, его называли Августином.

- Да, это он. Я должен убить его.

Португалец вновь подал голос:

- Ну, уж нет! Я слышал, что рассказывают об этом святоше. У него целая армия индейцев, которые молятся ему, как богу. Горстке людей с ним не справиться.

Герман не обратил на своего приятеля внимания. Было видно, что он размышляет. Он вновь почесал бороду, а затем хлопнул себя по колену:

- Ладно! Раз ты все изложил честно, то и я не буду темнить. Мы знаем, где находится богатый город. Он давно покинут, но в нем все еще много золота. Один старый индеец показал нам, куда идти. Может быть, лучше ты присоединишься к нам? Подумай, станешь богатым человеком. А святошу и без нас кто-нибудь прибьет.

Мне хотелось смеяться, но я лишь позволил себе улыбку.

- Нет никакого золотого города. Эта индейская шутка.

- Золотые города есть! Все это знают!

Португалец даже подался вперед, в его голосе слышалась настоящая вера. На этот раз внимание на него не стал обращать и я, вместо этого наклонившись к Герману:

- Золотого города нет – вас обманули. Идем со мной и, возможно, у отца Августина вам будет, чем поживиться. Кроме того, дон Кортес не забывает друзей – поможете мне, а я замолвлю за вас словечко перед ним. Подумай и ты – можешь стать офицером, может быть даже аделантадо.

По лицу Германа было видно, что он колеблется. Неожиданно раздался голос самого молчаливого из троицы:

- Мы здесь не за этим. Кончай его.

7

Португалец ловко перепрыгнул через костер, нацелив острие кинжала мне в лицо. Я упал на спину и успел выставить ноги. Когда в них врезался португалец, я, что есть сил, оттолкнул его. Кажется, у меня было мгновение передышки. Я потратил его на то, чтобы выхватить кинжал – достать меч в такой позе было нельзя.

Очень вовремя – сверху на меня упал Герман, всем весом налегая на короткий меч. Я отбил его кинжалом в сторону, и меч врезался в каменную плиту. Герман потерял равновесие и оказался на мне сверху. В следующее мгновение я всадил ему в левый бок свой кинжал.

После этого я единым усилием сбросил его, на став добивать – успеется. Вместо этого я вскочил на ноги и наконец смог достать меч, перехватив кинжал левой рукой.

Кровь стучала в висках, влага заливала глаза, размывая очертания. Я быстрым движением провел по ним рукавом левой руки и сразу же был вынужден защищаться. Это был третий – тот из-за кого все началось. Он крепко держал в руках два длинных кинжала и крутился с ними, как водоворот, все время пытаясь приблизиться ко мне поближе.

Я отступал – мое единственное преимущество заключалось в длинном мече. Он хорошо двигался, а мне давно не приходилось фехтовать. Я ни на мгновение не мог оторвать от него свой взгляд, а потому не видел ничего, что происходит вокруг.

Он вдруг прыгнул на меня – я едва успел подставить меч под один кинжал, но лезвие второго достало мое левое плечо. Неглубоко, но неприятно. Я был слабее него. По крайней мере здесь – в тесноте каменной руины. Значит, нужно было сменить место.

Я, изобразив легкую панику, сделал несколько неловких шагов назад, выбравшись под дождь. Он метнул один из кинжалов – это он зря. Я отбил его в сторону своим мечом и изобразил правильную стойку, которая здесь казалась совсем неуместной. Он зло ухмыльнулся и побежал на меня, заведя руку с единственным оставшимся кинжалом за спину.

Я смог его обмануть – он ожидал, что я по науке встречу его выставленным вперед мечом, но я сам ринулся ему навстречу, одновременно отводя правую руку с мечом за голову. Мы столкнулись. Мой кинжал вошел в его живот, а вот он нанести удар не успел. Даже смертельно раненый он все еще был опасен, поэтому я отпустил свой кинжал, отпрыгнул назад и только теперь нанес укол мечом ему в шею, успев поймать последний его взгляд.

Это было тяжело – настолько тяжело, что я несколько мгновений приходил в себя, а потом захотелось рассмеяться. Я был жив, а еще один мерзавец, с которым мне пришлось сойтись, сейчас общался с Петром.

Когда сердце перестало выскакивать из груди, я вспомнил о том, что у мертвеца были дружки. Да и я был не один. У костра не было видно движения. Я вернулся под защиту каменного козырька, чтобы рассмотреть все получше.

Герман был мертв. К моему удару добавилась рваная рана на спине, нанесенная каменным ножом. Португалец тоже был мертв – обломок каменного лезвия торчал из его шеи. Луис лежал рядом, держась за бок. Я приблизился к нему и присел рядом. Он был в сознании.

- Этот человек подвел Отца-ребенка.

- Помолчи.

Я не собирался слушать его предсмертные откровения. Кажется, рана была не очень глубокой, хотя, конечно, крайне неприятной. Тем не менее, спасти его еще было можно. Хотя бы попытаться. Я поискал глазами сумки мертвецов – они не могли путешествовать налегке, только не здесь.

Сумки действительно стояли в глубине каменной ниши, подальше от влаги. Я порылся в них – ничего необычного там не было. Я быстро нашел то, что было нужно – сухую ткань. Это было что-то вроде одеяла, только почему-то маленького размера. Я попытался порвать ткань, но та оказалась слишком крепкой, пришлось возиться с кинжалом – вышло долго, а время было дорого.

Тем не менее, мне удалось нарезать полос. С ними я вернулся к Луису, захватив по пути наш мех с водой.

Я дал ему попить, а затем промыл его рану. Он снова начал что-то говорить, но я приказал ему молчать и стал накладывать повязку. Кое-как мне это удалось. Больше здесь ничего сделать было нельзя. Я не был уверен, что вообще что-то еще можно было сделать – теперь Луис был в руках Господа.

Я посмотрел на дождевую стену, потом перевел взгляд на лицо индейца.

- Долго нам еще идти?

- Хайме должен был прийти... через два дня на закате.

Кажется, Луис начинал терять сознание. Я потряс его за плечи.

- Куда идти? По дороге?

- По дороге... до Стены змей. До Стены змей.

Я отвесил ему пощечину, и Луис снова открыл глаза.

- Слушай меня! Ты еретик и язычник, грешник, идущий за лжепророком. Если ты умрешь сейчас, не приняв благодать, ты попадешь в ад и никогда не увидишь свою дочь. Я запрещаю тебе умирать, ты меня понял?!

Луис произнес что-то, кажется, на языке миштеков или на каком-то похожем, а после этого впал в беспамятство. Я проверил, что он жив, потом бросил еще один взгляд на дождь, скрывавший за собой мир, как стена скрывает горизонт.

Луис не был тяжелым. Я смог закинуть его на плечо. Это была плохое положение – так он был раной вниз, но выбирать не приходилось. Я вынул из сумки все, оставив только две лепешки и воду, причем воду пришлось взять у мертвецов. Благо они не обиделись.

Дорога была скользкой, а дождь – бесконечным. Вскоре все слилось в единый мокрый и вязкий комок грязи, заменивший мне разум. Луис приходил в себя время от времени и что-то говорил, но я не слушал. На это ушли бы лишние силы.

Я делал глупость. Два дня, это очень долго – надежды не было. А ведь два дня, это для здоровых людей. Я старался не думать – на это тоже уходили лишние силы. Большую часть времени получалось.

Ночью я перестал различать дорогу под ногами. Кажется, упал. Возможно, не раз. Как ни странно, я смог найти какое-то относительно сухое место. Во всяком случае, когда я проваливался в сон, мне на голову не капала вода.

Мне снилась Иолцин. Ее смуглое лицо было обрамлено белым светом.

С утра я понял, что ночью ухитрился отыскать старую заброшенную хижину, у которой еще не сгнила часть крыши. Конечно, здесь давно никто не жил, но, кажется, здесь не так давно ночевали – на очаге недавно разводили огонь.

Я проверил, что Луис еще дышит, попытался дать ему воды. Получилось только смочить губы. После этого я вышел на улицу – дождь наконец закончился, уступив место влажной хмурости. Мне нужно было просушить одежду, но это требовало времени. На Луисе одежды было немного, и для него это не было остро. Кроме того, вчера я накрыл его своим плащом, прежде чем взвалить на плечо. Плащ теперь был мокрым насквозь, и я, подумав немного, оставил его. Если снова пойдет дождь, толку от него будет немного, а весил он теперь прилично.

Как и Луис, который, казалось, ухитрился проглотить несколько крупных булыжников. А еще очень неприятно стало тянуть левое плечо, по которому меня вчера полоснули кинжалом. Наверное, вчера тоже тянуло, но вчера мне было некогда обращать на это внимание.

Дорога была старой и неровной, на ней было много луж и грязи. Я не видел ничего, кроме нее. Лужи, отражавшие серое небо, верхушки деревьев и иногда ловившие части моей фигуры, были для меня образами окружающего мира. Лишь иногда я позволял себе поднять взгляд, но для того лишь, чтобы понять, что ничего не меняется. Это была покинутая страна, которая некогда, очевидно, была густонаселенной.

Однажды, подняв взгляд, я увидел каменную плиту, на которой был ярко-красным цветом намалеван крест, закрывавший собой какое-то более старое изображение. Этот крест придал мне сил – это сделали люди Ибарры. Мы были недалеко.

Я потерял ход времени. Только что я проснулся в хижине, а теперь, кажется, уже смеркалось. Это не произошло мгновенно – нет, кажется, я шел уже много дней. Я поднял взгляд и увидел, что мы просто оказались под сенью непомерно разросшихся деревьев, которые почему-то именно здесь вели свое наступление на непокорную и горделивую дорогу.

Луис все еще был жив. Он приходил в себя и что-то говорил. Иногда мне казалось, что он молится, иногда – что зовет кого-то. Пару раз он, кажется, произносил мое имя.

В один момент я уловил в одной из луж очертания кого-то еще. Этот кто-то, если он существовал, был почти ровно над моей головой, стоя на массивном камне. Я не стал тратить силы на то, что, скорее всего, было моим бредом.

Когда действительно стало темнеть, мир начал подергиваться желтыми всполохами. Неожиданно раздался человеческий голос – совсем рядом, буквально в паре шагов. Я попытался увидеть его обладателя или хотя бы расслышать слова, но увидел лишь расплывчатую фигуру и услышал лишь мягкий шелест приглушенной беседы взрослых, которую слышит засыпающий ребенок.

Потом кто-то снял с меня какую-то тяжесть. Мне стало так легко, что я упал на колени. Что-то надвинулось на меня, а затем земля вдруг начала быстро приближаться, и наступила тьма.

8

«Девятое сентября. Я пробыл в Мехико два дня, прежде чем Кортес принял меня. Конечно, это новая работа. Ему снова нужен убийца. Еще один из нас сошел в этой стране с ума. Как же легко это происходит в глубине лесов. Наверное, мы все сошли с ума еще в тот момент, когда отправились сюда, и с тех пор видим злые видения. Кортес постарел. Я не видел его лично уже два года. Теперь он много смеется и много говорит. Я устал от него. Я устал от Мехико. Скорее бы туда – в зеленый ад. Только там мне спокойно».

- Знаешь, я часто перечитываю эту запись в последние дни. Она вторит моим собственным мыслям. Я не ошибся в тебе, Отец-ребенок. Ты сможешь исправить мою ошибку.

Я не хотел открывать глаза и не двигался, но все же Ибарра как-то понял, что я пришел в себя. Не читал же он мой дневник вслух все это время.

Все тело болело, но это не было похоже на ту ломоту, которая терзала меня во время недавнего приступа болезни. Я просто очень устал.

Стена век из черной стала оранжевой – мне в лицо светило солнце. Я попытался пошевелить затекшими руками. Мне это удалось, но только до определенного предела – кажется, мои руки были к чему-то привязаны.

- Хватит притворяться – я вижу, что ты пришел в себя.

- Луис. Что с ним?

Мой голос был слабым и хриплым.

- Он борется за жизнь. Может быть, сможет победить. Без тебя эта битва уже бы закончилась в пользу смерти. Зачем ты это сделал?

- Он помогал мне.

- Да, потому что я ему так приказал.

- Не важно.

Ибарра больше не говорил. Однако меня окружал какой-то шепот, я даже ловил отдельные слова. Наконец я решил открыть глаза – закатное солнце, разумеется, тут же ударило мне по глазам. Я стал моргать. Неожиданно кто-то будто бы накрыл солнце плотным платком. Я снова открыл глаза и увидел маленькую человеческую фигуру – кажется, это был ребенок, но солнце выбивалось из-за его спины, поэтому я не мог разглядеть его лицо.

Я медленно поводил взглядом – я был привязан к ложу за руки, а вокруг меня были какие-то дети – всего около десятка. Они шушукались друг с другом, разглядывая меня. Отца Августина нигде не было видно.

Я откинул голову на ложе и начал снова проваливаться в забытье, однако Ибарра вернулся так же внезапно, как и пропал. Он сел рядом со мной, приподнял мою голову и стал поить водой. Затем он убрал чашу, но так и продолжил придерживать мою голову.

- Я знаю, что ты здесь, чтобы убить меня. Если на то будет Божья воля, ты это сделаешь. Но сейчас я хочу развязать твои руки, и я смогу сделать это, только если ты пообещаешь, что не будешь делать глупостей. Думаю, за время пути у тебя появилось много вопросов и мыслей – у меня тоже. Я очень тоскую по испанской речи.

- Вам лучше убить меня сразу.

- Может и лучше. Но я этого не сделаю. Так что?

- Хорошо. Я обещаю.

Ибарра отвязал одну мою руку, затем другую. Он был совсем рядом со мной – я мог протянуть руки к его тощей шее и все закончить. Но я все еще был очень слаб – даже просто поднять руки было целой задачей. Кроме того, я все же пообещал, а отец научил меня выполнять обещания.

Ибарра сел напротив ложа, наклонился вперед и сложил руки в замок. Он был в точности таким, каким я увидел его в самый первый раз. Разве что похудел с тех пор. Я смотрел на него, не спеша начинать разговор. Поэтому первым заговорил отец Августин:

- Я молюсь за Луиса. Он сильный монах. И он похож на тебя – в ином мире он был бы дворянином со своим поместьем, виноградниками и оливковой рощей. У него есть то, что есть у тебя – вы оба готовы убивать без промедления, без сомнений, но вы не звери, не злодеи, у вас добрые любящие сердца. У твоей семьи большое поместье?

- Приличное.

- Ты бы хорошо управил им, если бы получил его в наследство?

- Я никогда не думал об этом. У меня два старших брата.

- Я знаю, ты рассказывал мне об этом. У меня тоже были старшие братья, правда наследие моего отца, это не поместье, а небольшой домик, три курицы и свинья. По крайней мере так было, когда я ушел к нищенствующим братьям. Я не жалуюсь – зато все мои предки были христианами.

Ибарра улыбнулся своим словам, а затем погрузился в воспоминания – я видел это в его рассеянном взгляде. Однако в один момент эта рассеянность ушла, и он посмотрел прямо на меня:

- Когда я оказался один среди этих людей, когда все мои спутники умерли или покинули меня, я совсем перестал думать о том, как было принято там – дома. Мой новый дом был здесь. Я пытался проповедовать этим людям, что-то получалось – они слушали, они вообще любят слушать. Потом пришла оспа. Они начали умирать, а ни я, ни мои слова ничего не могли для них сделать. Бог хотел, чтобы они умерли, хотел наказать их за их поганую веру. Но ведь они не были виноваты. Они просто жили своей жизнью – это не их вина, что ни один из апостолов не смог преодолеть великий океан.

Кроме того, Бог карал и тех, кто принял крест. Они спрашивали у меня, что им делать, какие жертвы приносить, как унять Божественный гнев. Но что мне было им ответить? У жрецов в Теночтитлане на все был один ответ: «нужно больше жертв!» Не сильно-то им это помогло.

Тогда я сказал, что не понимаю Бога, и отдал церковь им, чтобы они молились, как умеют. И болезнь стала ослабевать. Из общины, которая жила рядом с церковью, выжили немногие, но это были закаленные люди, к которым оспа больше не липла. Они стали называть меня Отцом-мужчиной. Отцом, потому что я был священником, а мужчиной потому, что я стал жить наравне с ними. Они никогда не видели прежде, чтобы жрецы ходили на охоту или помогали крыть крыши. Женщины, оставшиеся без мужей, стали называть себя моими женами. Я брал их сначала. Но потом понял, что они не мои жены.

Новости обо мне дошли до властей. Меня принялись увещевать, потом начали угрожать. Хотя я никому не мешал. В итоге мы покинули церковь и ушли дальше в леса, которых нет на картах. В итоге мы нашли это место. Оно очень старое. Никто не помнит, что за народ построил этот город, и куда этот народ делся. Мы стали жить здесь.

В то время я не был Отцом-мужчиной по-настоящему – они называли меня так, и я соглашался. Но чем больше они молились так, как считали нужным, тем лучше шли наши дела. Я пытался все же направлять их в сторону настоящей Церкви, старался отучить их от совсем диких ритуалов, запрещал приносить человеческие жертвы. Но я допустил ошибку – я сказал им, что нельзя убивать врагов, и тогда они стали истязать себя. Они распинали друг друга. Мои увещевания не помогали. Тогда я пошел на хитрость – я сказал, что жертвы можно приносить только в праздник Рождества и Пасхи.

- Зачем вы стали нападать на энкомьенды и вольные деревни?

Я перебил Ибарру. То, что он рассказывал, было ужасно, но меня направили сюда не из-за этого, а из-за набегов. Ибарра неожиданно резко поднялся и направился к проему, через который все еще было видно заходящее солнце. По пути он легким и будто бы неосознанным жестом потрепал по волосам одного из детей, которые так и оставались здесь в течение всего монолога отца Августина.

- «Нужно больше жертв!» Оспа вернулась. Те, кто пережил ее первый удар, были в относительной безопасности, но другие общины… Мое сердце обливалось кровью, когда я видел эти обезображенные лица, этих несчастных детей. Мне хотелось помочь им хоть чем-то. Но все, что я мог, это забрать выживших, когда болезнь отступала. В основном детей.

Однажды я пришел в деревню, в которой только появились первые больные. Меня знали. Они молились мне, умоляя защитить их. Я ушел оттуда, но одна женщина догнала меня. На ее теле уже были язвы, она была слаба и оставляла последние силы в отчаянии. Она держала на руках младенца. Младенец не был болен, но скоро он должен был остаться без матери.

Я плакал, я хорошо помню, что я хотел порвать на себе одежду от бессилия. Я взял ребенка, но он вскоре умер. Не от оспы – он просто однажды утром не проснулся. Но еще до этого я вместе с людьми, которые уже переболели, пришел в ту деревню и убил всех, а хижины сжег.

Возможно, Бог хочет, чтобы эти люди умерли, но я не могу смотреть, как они страдают. Возможно, я попаду за это в ад. Я на это согласен.

Я сделал целую череду страшных ошибок. Их надо исправить. Но это ошибкой не было. Это подло – возлагать на плечи людей такой груз и требовать от них стремления к благу, требовать от них веры и любви.

- Там ведь были те, кто мог пережить болезнь.

- Да, были. Дальше мы стали забирать из деревень детей, которые могли ходить. В пути многие из них гибли, но те, кто выжил и перенес болезнь, получили новую возможность жить. Что ждало их там – одних, голодных, отчаявшихся среди разлагающихся трупов родных и знакомых?

Я вновь обвел взглядом смуглые детские лица. Они не понимали, о чем мы говорим, но, кажется, слушали наши голоса очень внимательно и смотрели мне прямо в глаза.

Ибарра скрылся за одной из каменных перегородок. Я окрикнул его:

- Зачем ты оставил меня в живых? Что со мной будет?

- Ты повзрослеешь, Хайме.

9

Ибарра освободил мои руки, и все же я был его пленником. Я понял это, когда ночью попытался выбраться из того помещения, в котором он меня держал. Из темноты тут же возникли три фигуры, преградившие мне путь. Наверное, я мог бы их одолеть, но мне нужно было не это – мне нужен был отец Августин, а для этого нужно было сперва разведать, как здесь все устроено.

Поэтому я решил продолжить участвовать в игре Ибарры, тем более, что уже и так увяз в ней по уши.

Прошел день, за ним еще один. Моя тюрьма находилась на вершине пирамиды. Эта не была одна из громад Теночтитлана или Теотиуакана – моя пирамида была не выше небольшой церкви. С ее вершины я видел, что в город по старой дороге приходят люди. Они были достаточно пышно одеты, многие несли корзины с фруктами. Похоже, намечалось какое-то празднество.

В ночь после второго дня в этом городе я проснулся от того, что рядом кто-то был. Я резко сел и увидел прямо напротив своего лица лицо Луиса. Оно ничего не выражало. Я хотел спросить, как он, но Луис положил руку мне на плечо и сжал его, а после этого медленно достал из-за пояса каменный нож. Я напрягся, но Луис подал мне нож рукоятью, а после этого прошептал:

- Хайме не должен пытаться бежать – ему не уйти от этих людей. Он должен нанести удар тогда, когда это будет нужно. Пускай Хайме ничего не спрашивает – он скоро все поймет.

После этого Луис грузно поднялся и медленно ушел, придерживая туго перетянутый бок. Хорошо, что он выжил. Я опустил глаза и посмотрел на нож, который держал в руках, потом бросил взгляд на ночную тьму. Но я все еще не знал, где именно нужно искать Ибарру, поэтому решил и дальше ждать своего шанса.

Утром следующего дня за мной пришла «сестра» Анна. Она снова была во всем черном, как тогда, когда пыталась соблазнить меня. На этот раз, однако, ничего подобного не произошло. Анна посмотрела на меня стеклянными глазами, а затем произнесла чуть ли не на распев:

- Отец-ребенок должен пойти за этой женщиной.

- Куда мы идем?

- Отец-ребенок должен пойти за этой женщиной.

Я поднялся на ноги и подошел к девушке. Ее зрачки были так широки, что я мог бы в них провалиться. Очевидно, она была не в себе и почти не понимала, что происходит. Спорить с ней было бесполезно. Я взял ее за плечи и развернул спиной к себе.

- Не оборачивайся, и я пойду с тобой.

Она никак не показала, что поняла меня, но действительно стояла, не оборачиваясь, пока я обувал сапоги и прятал данный Луисом кинжал за пазуху. Я вернулся к девушке:

- Веди.

Она отвела левую руку назад и стала шарить ею, будто бы искала что-то. Она все еще не оборачивалась. Я взял ее руку в свою, и она наконец повела меня вперед.

Стоило нам выйти под солнце, как раздались возбужденные крики множества голосов. Здесь было много людей – не меньше нескольких сотен, и это только те, кого я видел. Они расступались перед нами, продолжая кричать и смеяться. Я вылавливал отдельные слова: «отец», «бог», «солнце», «жизнь».

Мы шли к центру города – к старой полуразрушенной пирамиде.

Впереди появилась прореха в толпе. Вскоре я понял, что это небольшая площадка перед пирамидой. Над площадкой возвышался крест. Когда последние люди расступились перед нами, я увидел отца Августина. Он остался в рясе, но его голову венчал убор жреца с яркими перьями. В руках он держал короткий и широкий обсидиановый нож.

Я понял, что будет дальше, но ровно в это мгновение на меня навалились четверо крепких мужчин. Они со знанием дела захватили меня за руки так, что я даже не успел оказать сопротивление. Гул толпы стал нестерпимым, обрел ритм и даже вещественность, превратившись в рык дикого зверя.

Меня подтащили к Ибарре и поставили перед ним на колени.

- Поганый язычник! Еретик!

Ибарра даже не посмотрел на меня. Он поднял руки вверх, изобразив крест, а после этого несколько раз обернулся на месте. Я пытался сопротивляться, но это было безнадежно – меня держали крепко. Тогда я поднял взгляд на небо – пришло время последней молитвы. И я молился, молился что есть сил.

Я почувствовал, что сила, которая сдерживала меня, отступила. Теперь я был полностью свободен от всего.

Я оторвал взгляд он неба и понял, что меня почему-то перестали держать. Надо мной навис отец Августин, занеся над головой ритуальный нож. Меня действительно не держали. Воспользовавшись моментом, я выхватил из-за пазухи нож и всадил его в живот Ибарры. Отец Августин хрипло простонал, а затем начал заваливаться на меня, я ударил его еще несколько раз, потом толкнул плечом, но подхватил и медленно положил спиной на землю, придерживая голову.

Ибарра ничего не говорил и не смотрел на меня – он смотрел на небо. Лишь в последний момент он обратил взгляд на мое лицо, и на его окровавленных губах появилась улыбка.

Я медленно поднялся на ноги и оглядел лица индейцев. Только теперь я понял, что вокруг воцарилась почти полная тишина. Я отбросил нож, понимая, что когда меня начнут рвать на куски, он мне не поможет.

- Больше никаких жертв!

Мой крик не был понятен почти никому из тех, к кому он был обращен. Неожиданно на площадку вышел Луис, опиравшийся на плечо подростка с изуродованным оспинами лицом. Он воздел руки к небу и что-то прокричал изо всех сил.

Оцепенение спало, толпа взорвалась новым ревом, и это был рев радости куда пущей, чем прежде. Меня окружили со всех сторон – мужчины подняли меня на руки и понесли кругами по площади. Со всех сторон в меня летели цветы.

Только тут я задумался о том, что в центре площади не было никакого алтаря или жертвенника, и что Ибарра держал в руках нож для вырезания сердец, который больше ни на что не годился. Меня не просто не привязали, а вообще отпустили. Захотелось плакать и смеяться одновременно.

Потом начался праздник. Меня поили пульке и продолжали осыпать цветами и перьями редких птиц. Я смотрел на себя будто бы со стороны.

- Что ты сказал им?

Это Луис оказался рядом со мной, и я задал ему вопрос, от ответа на который зависело все.

- Этот человек сказал, что смерти больше нет. Отец-мужчина убил ее.

Я посмотрел на его лицо – дурак искренне верил в этот кошмар. Я закрыл лицо руками.

***

Я проснулся среди ночи. Выбрался из чужих одеяний, в которые позволил себя облачить, прошел к жилищу отца Августина – сестра Анна еще с вечера показала мне, где он жил. Я осмотрел его бумаги, лежавшие на грубом деревянном столе. Быстро нашел свой дневник. Пролистал его – кажется, Ибарра делал какие-то пометки.

Я взял дневник в руки, а потом поводил глазами, желая найти какую-нибудь сумку или мешок. Мой взгляд упал на мои собственные вещи, лежавшие у стены. Тут была моя перевязь с мечом и кинжалом, а также моя дорожная сумка. Похоже, отец Августин отправлял кого-то, чтобы их забрать. Я спрятал дневник в сумку, затем подумал и взял со стола Ибарры Библию.

Встав на дорогу, я огляделся по сторонам. Можно было попытаться вернуться на юг – в освоенные земли. Я бросил взгляд на лес, кое-где подступавший прямо к зданиям. В освоенных землях для меня ничего не было. В неосвоенных тоже, но там я мог окончательно забыться.

- Отец-мужчина не должен бросать этих людей.

Луис медленно приближался ко мне.

- Это ведь с самого начала был план отца Августина – это он приказал тебе дать мне нож.

- Этот человек всегда делал то, что велел Отец-мужчина.

- И что? На что ты рассчитываешь? Что я займу его место? Что все продолжится так же, как было прежде?

- Нет. Хайме сказал, что больше жертв не будет. Значит, больше их не будет. Ничего не будет, если Хайме прикажет.

- До каких пор? Пока «смерти больше нет»? Но она есть. Ее нельзя убить или отменить. Она придет и еще не раз. Она придет с новыми болезнями, с голодом и жестокостью. Я не Бог – я не могу победить смерть.

- Этот человек… я не так глуп. Смерть есть. Когда она придет, этим людям… нам будет нужен Отец-мужчина.

- Который их обманул?

- Который их не бросил.

Я отвернулся и снова посмотрел на кромку леса. Мне вспомнился несчастный Эстебан Бельграно. Он помогал мне строить церковь, но этот край был не по нему. Однажды он взял меч и Писание и ушел в лес. Я запомнил его фигуру: маленький человек, зажавший в руке меч и вцепившийся в книжку, на фоне черного леса, древнего, как само время.

Я обернулся на спящий древний город и на Луиса, лицо которого ничего не выражало. Затем снова на дорогу и снова на лес. Нет, туда, туда на край мира, туда, где еще не ступала нога христианина. Но все же я застыл в нерешительности. И вновь обернулся – да, сюда, сюда к этим несчастным обманутым людям, сюда исправлять этот кошмар.

Я не знал, как мне поступить. Я сделал небольшой неуверенный шаг в сторону поселения.

***

февраль-март 2024-го года.

Ваш Мещанин.

Для желающих поддержать меня монетой номер карты Сбербанка: 2202 2050 3032 0201.