Смертью храбрых. Часть 2
***
- Как вы полагаете, господа, неужели снова будет война с Германией?
Четверо солдат, энергично хлебавших наваристую крестьянскую похлебку, как по команде, перестали есть и обернули лица в сторону пятого. Капрал Жюль-Андре Пежо не обратил на этот жест внимания – он был занят поиском подходящих слов для ответа. Приказа командования запрещавшего говорить гражданским о причинах всеобщей мобилизации не было, впрочем, приказа сеять панику среди населения тоже. Самой же большой проблемой было то, что Пежо и сам не знал, будет ли война или в последний момент благоразумие возобладает и политикам удастся найти компромисс. Так или иначе, молчание капрала становилось невежливым по отношению к пустившему Пежо с его отрядом на постой господину Дюкуру.
- Точно ничего неизвестно, господин Дюкур. Нам приказано выдвинуться в район вашей замечательной деревни и смотреть в оба. Ходят слухи, что немцы тоже пришли в боевую готовность. Лично мне кажется, что что-то готовится, но что именно, я не знаю. Очень надеюсь, что обойдется без войны.
Господин Дюкур кивнул седоволосой головой и принялся наливать себе вино.
- А что если все-таки будет война?
Этот вопрос задала юная золотоволосая Николет, от одного взгляда которой, капрал испытывал очень неловкое и совершенно несвоевременное чувство. К счастью Жюля господин Дюкур сам ответил дочери:
- Если это все же случится, я уверен, дорогая, что наши доблестные солдаты нас защитят. Так ведь господа?
Задав этот вопрос, господин Дюкур поднял стакан. Солдаты поддержали его жест и молодцевато, хотя и нестройно прокричали: «Да! Так! Верно!» Больше за ужином военную тему никто не поднимал.
Ужин закончился и все разбрелись по своим вечерним делам. В столовой остались только капрал и господин Дюкур. Жюль лениво потягивал вино и начинал задремывать – прошедшие несколько дней были весьма хлопотными.
Пежо не соврал – он не знал, будет ли война, но то, что армия готовилась к чему-то очень серьезному, было фактом. Несмотря на то, что всеобщая мобилизация, по словам капитана Эссара, официально должна была начаться лишь завтра, для частей, расположенных у границы, последние три дня прошли в бесконечных сборах, проверках и инструктажах. Как метко заметил рядовой Порто: «Что толку от этих учений, если я засну за пулеметом прямо во время атаки бошей?»
- Спальные места вас устраивают, господин Пежо?
Вопрос хозяина дома выдернул капрала из полусонного состояния.
- Да, конечно, господин Дюкур, спасибо вам за гостеприимство.
- Каким бы гражданином я был, если бы отказал нашим солдатам в ужине и ночлеге? Простите, что не удалось всех уместить на кроватях, но матрацы теплые и мягкие, так что даже на полу будет удобно.
- Альтернативой вашим матрацам для нас служила полевая трава под открытым небом, так что вам не за что извиняться.
Вновь установилось молчание. Шли минуты, Жюль снова начинал засыпать. Из пограничного состояния между сном и бодрствованием его вновь вытащил господин Дюкур:
- А я ведь помню прошлую войну, господин Пежо. Да, я тогда был совсем ребенком. Мне было, дайте-ка прикинуть… шесть лет. Но я помню оккупацию, и как мы вдруг оказались приграничной территорией. А семья моей тетки оказалась на немецкой стороне.
Поначалу все очень боялись. Сначала того, что мы тоже перейдем к Германии, потом того, что рядом с нами оказалось столько пруссаков. Но годы шли и постепенно стало понятно, что ничего особенно не поменялось. В Эльзасе всегда жило много немцев и не то чтобы их стало намного больше. Семья моей тетки, как жила, так и продолжила жить, только немецкий подучили. Да и границы-то не было, так, линия на карте.
Помню, когда мне было лет тринадцать, мы с друзьями оказались на той стороне, не помню уже, почему. Кто-то из нас предложил на каждом дереве, которое мы увидим, нацарапывать ножом слово «Франция», чтобы пруссаки знали, кому на самом деле принадлежит земля, которую они у нас бесчестно отняли.
Среди нас была одна девочка, ее звали Сесиль, она единственная отозвалась об этой идее без энтузиазма. Ее воспитывали мать с отчимом и ходили слухи, что ее родной отец был то ли немцем, то ли вообще евреем. Было время, когда мы дразнили ее этим. Нам тогда казалось это забавным, хотя, услышь я такое в чей либо адрес от моих сыновей, отвесил бы обоим увесистые подзатыльники. Но к этому времени, то ли мы повзрослели, то ли она смогла дать нам отпор, в общем, к тому времени никто уже ее не доставал. Так вот, Сесиль не стала нам мешать, но и сама не участвовала. Только вечером, когда мы нарезвились и уже возвращались домой, она сказала мне, как бы между делом:
- Какие же мы хозяева? Хозяин заботиться о земле, лелеет ее, ухаживает за ней, а нашей любви и заботы хватило только на то, чтобы попортить древесную кору.
Я встал, как громом пораженный. Обычно, когда подростка пытаешься пристыдить, он злится. Даже если и соглашается с тобой в душе, все равно злится. Но вот в тот момент мне стало стыдно, так стыдно, как никогда в жизни не было… Да вы никак засыпаете, господин Пежо?
- Простите великодушно, господин Дюкур, мы сегодня рано встали.
- Не за что извиняться, у вас последние дни были не из легких. Тем более, что час действительно уже поздний.
Капрал еще раз извинился перед хозяином и вышел на улицу, чтобы подышать вечерним августовским воздухом. Предательская усталость тут же навалилась на него, стоило только позволить себе расслабиться, а между тем, прямо сейчас Пежо засыпать было нельзя. У него было еще одно дело на сегодня.
***
У золотоволосой зеленоглазой красавицы Николет никогда не было недостатка в воздыхателях, даром, что ей прошедшей весной исполнилось лишь восемнадцать лет. Однако сердце девушки было безответно к нежным чувствам соседских парней. Николет вовсе не была надменной, просто она выросла с этими мальчишками и не могла заставить себя оценивать их иначе, чем тех самых ребят, с которыми прошло ее детство. Девушка не хотела причинять никому из них боль, потому никого не подпускала слишком близко, что, в свою очередь, закрепило за ней славу недотроги. А она не была недотрогой, точнее не хотела ей быть.
Молодой капрал с задумчивыми глазами сразу привлек ее внимание, выделившись среди своих сослуживцев. Она даже не могла сказать, что именно отличало его от остальных, например, от рядового Шарля – развеселого южанина одного с Николет возраста. Возможно то, что капрал, в отличие от Шарля, совершенно не заигрывал с ней. А возможно дело было в том, что он излучал полное спокойствие, чем очень напомнил Николет ее отца.
Но была на этом небе и своя черная туча – судя по всему, Николет не нравилась молодому капралу. По крайней мере, именно этим она объясняла себе то, что он весь день избегал встречаться с ней взглядом и старался поскорее закончить разговор, который она пыталась с ним завести. Лишь в самый первый момент, когда солдаты только подошли к их дому, Николет поймала взгляд его серых глаз – этот момент она много раз вспоминала за день. Вспоминала она и как принесла ему кувшин холодной воды ближе к вечеру, а он, как ей показалось, даже разозлился немного, но ничего кроме благодарности не сказал.
Именно эти воспоминания не давали девушке спокойно уснуть, вызывая острое желание еще раз увидеть лицо капрала Пежо. Николет Дюкур не смогла перебороть это желание. «Он, наверное, уже спит». Девушка встала и, аккуратно ступая по скрипучему полу, вышла из своей комнаты.
Ее отец ушел спать уже час назад. В комнате, в которой старшие братья Николет жили до того, как покинули родительский дом, тоже, казалось, все спали, а вот из-под двери комнаты, в которой когда-то жила ее ныне покойная бабушка, выбивалась неяркая полоска света. Именно в этой комнате отец поселил капрала Пежо и рядового Шарля. «Неужели еще не спит?» - Николет планировала лишь взглянуть на него, но не хотела, чтобы он об этом узнал.
И все же ее желание было сильно. Николет так и осталась стоять, раздираемая выбором между здравым смыслом и девичьей влюбленностью. Пол, который поначалу приятно холодил ее ступни, теперь казался девушке ледяным, но она все никак не решалась сделать шаг. Возможно, если бы Николет смогла в этот момент взглянуть на себя со стороны, она бы не сдержала улыбки, а то и рассмеялась бы в голос: босоногая девушка в одной ночной рубашке застыла в нерешительности между собственной комнатой и комнатой, в которой отчего-то не спится мужчине, с которым она познакомилась не далее, как утром прошедшего дня.
Одна минута прошла, потекла вторая. Сердце тяжелым молотом бившее Николет по ушам с того момента, как она увидела полоску света, немного успокоилось и она смогла, наконец, услышать, что в комнате бабушки идет негромкий разговор.
Как это часто бывает, преграду, перед которой спасовали чувства, разум, смелость и воспитание, преодолело любопытство. Николет сделала шаг, затем еще один и, наконец, через восемь аккуратных бесшумных шагов оказалась почти у самой двери, из-за которой слышались голоса.
Голосов было двое. Один принадлежал капралу Пежо, а во втором Николет не сразу смогла узнать рядового Шарля. Шарль говорил сбивчиво, часто делал паузы, голос капрала же был спокоен и даже ласков. Девушка напрягла слух и смогла различить слова:
- «…Иным способом дей-стви-тель-но трудно было бы из-влечь бумаги, и лорд Гле… Гле…»
- Не торопись, Шарль, можешь сначала прочитать про себя, а потом произнести вслух.
- «лорд Гленарван решил отбить горлышко дра-го-цен-ной бутылки… Но так как ка-ме-нис-тый нарост на бутылке при-об-рел твердость гра… гра…»
- Гранита, Шарль. Не торопись.
- «…гранита, пришлось при-бег-нуть к молотку. Вско…ре на стол по-сы-па-лись оск… оск… ос-кол-ки стекла и по-ка-за-лись слип-ши... слип-ши-еся клоч-ки бумаги. Гле… Гленарван осторожно вынул их, раз-ло-жил перед собой. Элен, майор и капитан тесным кругом об-сту-пи-ли его». Все, Жюль – конец главы!
- Молодец, Шарль! Сравни это с тем, что было хотя бы неделю назад.
- А когда я про себя начну?
- Когда сможешь быстро и без запинки вслух.
- А зачем без запинки, Жюль? Я понимаю, зачем считать без ошибок и писать чисто, а быстрое чтение вслух где может пригодиться?
- Во-первых: не льсти себе, Шарль - и считать, и писать ты еще только учишься. Во-вторых: чтобы стать генералом нужно быть развитым разносторонне, иметь знания в самых разных областях. Для этого нужно иметь хорошую память, поэтому я и дал тебе выучить то стихотворение. А по поводу чтения вслух… ну вот представь: полковник дю Пейре назначает тебя своим помощником и просит прочесть какую-нибудь срочную депешу в разгар боя, а ты ему по слогам… Согласись, что выглядеть это будет так себе.
Шарль ничего не ответил, но, судя по всему, кивнул.
- Вот. Так, с чтением разобрались. Теперь пересказ прочитанного. Перескажи главу своими словами.
- Да муть какая-то, Жюль. Море, рыбы в форме молотка, бутылки, англичане… Медленно все слишком – не происходит толком ничего.
- Это не муть – это Жюль Верн. А медленно потому, что это роман, а не рассказ. Здесь события развиваются медленнее, но зато их больше. Давай-ка по подробнее: что за море, что за бутылки, что за англичане, но только по порядку.
Возникла пауза. Шарль, как видно, собирался с мыслями. Наконец, он начал:
- Английский лорд или пэр - я не очень понял - плыл на своей новой яхте вместе с женой и двоюродным братом. Они заметили большую рыбу и решили ее выловить. Матросы сбросили трос с крюком, на который было насажено сало, и акула сама себя подцепила на крючок. Матросы отрубили ей хвост, а потом и вовсе разрубили ее топором, чтобы посмотреть, что у нее внутри. Да, а еще у рыбы была очень странная форма головы – в виде молота, а весом она была около шестисот фунтов. Фунт это сколько?
- Чуть меньше половины килограмма.
- То есть… она весила почти триста килограмм?!
- Да. Рассказывай дальше.
- Так вот, внутри у рыбы они нашли бутылку от Клико из Шампани. Очень толстостенную и крепкую. Это же вроде игристое вино, Жюль?
- Да, не отвлекайся, рассказывай.
- Ну и, в общем, лорд этот… Гланирван!
- Гленарван.
- Ну да. Так вот лорд этот сразу догадывается, что в бутылке послание. Они думают, как его достать, потому что бумага прилипла к стенкам. В итоге решают разбить горлышко и достать послание. Сразу разбить не получается – приходится бить молотком. Наконец, они достают бумаги и на этом глава кончается.
- Очень хорошо, Шарль.
- А дальше будут путешествия? Ты обещал, что книга будет про путешествия.
- Будут, но я тебе о них ничего не расскажу – ты сам о них прочитаешь. Ладно, на завтра ничего не задаю, а то со всей этой беготней времени может и не найтись на учебу. Разрешаю спать.
Свет погас, а в комнате послышались шорохи и копошения. Николет отпрянула от двери, опасаясь, что кто-то из мужчин выйдет из комнаты, но дверь осталась закрытой. Через пару минут послышался голос Шарля:
- Спокойной ночи, Жюль.
Пежо не ответил, возможно, потому что уже провалился в сон. Николет вернулась в свою комнату и забралась в кровать. Через десять минут она крепко спала. Последней ее мыслью перед сном было желание, чтобы солдаты, а точнее капрал Пежо, остались у них еще хотя бы на один день.
***
- Спасибо вам, доктор… Спасибо.
Огюстен откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Боль уходила. Доктор Бодлер молча смотрел на него своим печальным взглядом. Этот нестарый еще человек нес на лице горечь тяжелого жизненного опыта. Он знал, кто раскинулся перед ним в кресле. Знал улыбку, непроизвольно растекшуюся по лицу Лануа. Знал, что облегчение мимолетно, как дуновение свежего ветерка в раскаленном июльском Париже, а боль всегда подстерегает за углом.
- Вам лучше?
- Да, доктор, намного.
«На самом деле тебе еще не должно стать лучше – слишком мало времени прошло после укола, чтобы препарат начал действовать. Тебе лучше потому, что ты знаешь, что должно стать лучше. Тебе лучше потому, что ты принял дозу, а не потому, что ушла боль.»
- Сколько раз в день вам делают укол, господин коммандан?
- До трех раз, но я стараюсь ограничивать себя одной дозой.
- Хорошо, господин коммандан, пока вы здесь, я буду делать вам до трех уколов в день.
- Спасибо вам. Надеюсь, я ни у кого из раненых не отбираю его порцию?
- Нет. Тяжелых перевезли в Реймс. У меня лежит-то четыре человека, да все по мелочи: растяжения да сотрясения. Кроме того, вы же тоже раненый, господин коммандан, так что обращайтесь без стеснения.
Огюстен начинал возвращаться к реальности. Только в этой реальности нога больше не болела. Странным образом за разговором с капитаном Мишо Лануа совсем позабыл о боли, но стоило ему выйти из импровизированной камеры, как коммандан понял, что действительно нуждается в морфине, иначе рискует просто-напросто упасть в обморок. Сейчас мозги Лануа заработали быстрее, и многократно улучшилось настроение. Именно поэтому он вновь решительно переключился на работу:
- Спасибо еще раз, господин Бодлер. Скажите, а среди ваших раненых есть солдаты из второй роты?
Лицо доктора помрачнело еще больше, что казалось Огюстену невозможным. Бодлер встал и тщательно умыл руки. Лануа не торопил его – рано или поздно доктор ответит на его вопрос. Бодлер вернулся на свое место, продолжая вытирать руки. Наконец, он заговорил:
- Сейчас у меня нет пациентов из второй роты, но вы ведь не только об этом меня спросили, господин коммандан?
- Вы проницательны, доктор, да, я не об этом вас спросил. Вам наверняка известна ситуация возникшая с капитаном Мишо. Что вы думаете об этой истории?
- А позволено мне будет, господин коммандан, ничего о ней не думать?
- Боюсь, что нет. Но если вы так не хотите давать ей общую оценку, расскажите хоть о вашем в ней участии.
«Укол сделал тебя слишком словоохотливым» - Огюстен обругал себя за нахлынувшую расслабленность.
- Мое участие в этой истории было намного меньшим, чем мне бы хотелось. Насколько я знаю, во второй роте почти десять человек погибло от кровопотери. Если бы они были вовремя доставлены сюда, мы многих бы смогли спасти.
- Семь.
- Простите, не понял.
- Капитан Мишо говорит, что семь человек погибли от последствий ранений. Вы знакомы с ним лично?
- Да, но не близко.
- Как бы вы его охарактеризовали?
- На поле боя мне его видеть не доводилось, но награды капитана Мишо говорят сами за себя. А как человек… закрытый. Насколько я замечал, он всегда немного сторонился других офицеров полка. Даже в дни, когда нас отводили от линии фронта, Мишо далеко не каждый вечер появлялся в офицерском клубе, а если и появлялся, то обычно сидел в одиночестве за какой-нибудь книгой. Возможно, это от того, что он поднялся до офицерского звания с самых низов, но судить не хочу.
- А как офицеры реагировали на такое поведение капитана Мишо?
- Никак. Насколько я могу судить, ни друзей, ни врагов у него среди них нет.
- Почему вы говорите «среди них»? Вы ведь тоже капитан.
Доктор Бодлер даже улыбнулся словам Огюстена.
- Ну, какой же я капитан, господин коммандан? Я – доктор. Обыкновенный парижский врач частной практики, отдаю Родине в трудный час главное, что у меня есть – мое ремесло. А то, что у меня офицерское звание… это ни о чем в отношении меня не говорит.
Огюстен тоже не смог сдержать улыбку. Они с доктором видели свою военную карьеру одинаково. Просто ремесло Лануа в военное время Родине было почти что без надобности, поэтому и служил он там, где был нужен, но в своем офицерском звании Огюстен видел то же, что и Бодлер. Доктор, между тем, продолжал:
- Вам довелось пообщаться с полковником Борелем? Вот он – офицер. Возможно, поэтому он так упорствует с этим делом.
«Получилось!» - Лануа покривил бы душой, если бы сказал, что специально спровоцировал доктора на откровенность, попытавшись разорвать дистанцию, но где-то в глубине души он надеялся, что это произойдет.
- Вы думаете, что полковник Борель испытывает личную неприязнь к Мишо?
- Нет. Полковник человек сурового нрава, но подчиненных он своих любит, потому и смог заменить полковника Дакса...
Доктор внезапно замолчал и уставился в пол, неосознанно начав вытирать полотенцем давно уже сухие руки. Огюстен понял, что была затронута очень тяжелая тема, и постарался перевести разговор в другое русло:
- Капитан Мишо когда-нибудь был вашим пациентом?
Доктор поднял взгляд на Лануа, отвлекшись, очевидно, от каких-то размышлений или воспоминаний.
- Да, был. Трижды, насколько я помню. В плечо, но там ничего серьезного, хотя шрам наверняка остался. В ногу – это было в 15-м. Я так хорошо запомнил потому, что ему несказанно повезло – если бы осколок пришелся чуть выше, я не смог бы спасти стопу, а так только пальцев лишился и то не всех. А год назад, когда он уже был капитаном, получил штыком в бедро. Крови было много. Они тогда какой-то очередной холм брали, а к ночи Мишо в лазарет в бессознательном состоянии лейтенант из его роты принес…
- Простите, что перебиваю, вы не помните фамилию лейтенанта?
- Нет, не помню, да он, по-моему, не представился. Помню, что этот лейтенант очень беспокоился, хотел помочь, но больше под руками мешался. Насколько я знаю, Мишо за тот бой получил Воинскую медаль.
«Наверняка это был Феро!» - персона лейтенанта Феро виделась Огюстену все более интересной и важной.
- Не заметили ли вы чего-нибудь странного в поведении капитана, когда он был вашим пациентом?
- Да нет, обыкновенный пациент.
- Хорошо. А вам вообще довелось осматривать раненых из второй роты одиннадцатого ноября?
- Да, во второй половине дня. Человек двадцать пять, включая капитана Мишо.
- Он был ранен?!
Коммандан постарался говорить спокойно, но полностью скрыть удивление ему не удалось. Огюстен больше двух часов общался с капитаном, но так и не смог понять, что тот был ранен. Доктор, казалось, не обратил внимание на неожиданную эмоциональность Лануа.
- Несерьезно. Правая рука была оцарапана пулей выше локтя – опять повезло. Я наложил повязку, а после этого его отконвоировали на гауптвахту.
- А какого характера ранения были у остальных?
- Обычные. Осколочные, пулевые, штыковые, была пара раздроблений, много разрывов от колючей проволоки, один ожог. Почти все легкие или средние – тяжелые до меня не добрались.
- А в течение ночи вы знали, что вторая рота ведет бой?
- Так все время кто-то ведет бой, господин коммандан. Даже если мне об этом и сказали, особого внимания я этому не уделил. Последние раненые оттуда были доставлены вечером с полковником – он посещал позиции роты. Когда полковник Борель уезжал туда, я отправил с ним бинты, спирт и несколько шприцов с морфином для оказания помощи на месте.
- То есть, ночью полковник Борель не сообщал вам о том, что во второй роте много раненых?
- Нет. Признаться, с половины третьего и до шести меня вообще никто не беспокоил, и я смог поспать.
«Почему же Борель не организовал хотя бы вывоз раненых? Из-за оторванности позиции?» - вопросов к полковнику становилось все больше, и Огюстен понимал, что получить на них ответы будет нелегко.
- А что произошло в шесть?
- В полк пришла новость о победе.
«То есть, в шесть, когда к Мишо должен был отправляться очередной курьер, в полку знали о подписании перемирия.»
- Вы сказали, что осмотрели человек двадцать из второй роты, но у вас никто из них не лежит, их отправили в тыл?
- Не всех. Большей части я оказал помощь и отправил в расположение роты, а восьмерых, да, отправили в Реймс.
Огюстен провел нехитрые вычисления: получалось, что сейчас в роте оставалось около тридцати человек. Лануа встал, удивившись той легкости, с которой ему это удалось, и задал последний вопрос:
- И все же, господин Бодлер, вы бы осудили капитана за его поступок?
Доктор прошелся полотенцем по своей лысеющей голове и лицу, стирая несуществующий пот. Огюстен, глядя на этот жест и на всю фигуру Бодлера, подумал: «А ведь он держится из последних сил, смертельно устал и почти раздавлен». Лануа очень захотелось, чтобы доктора, наконец, отпустили домой, и он мог вернуться к своей частной практике. Бодлер же начал говорить:
- Я никогда бы не осудил человека за то, что он отказывается убивать других людей, но я понимаю полковника Бореля – солдат должен выполнять приказ, даже если не согласен с этим приказом. Здесь нет правых и неправых, господин коммандан - здесь неправы все, здесь все неправильно. То, что мы вообще здесь находимся, это уже ошибка. Поэтому я счастлив тем обстоятельством, что не мне решать судьбу капитана Мишо. Если суд оправдает его, это будет гуманно, если осудит к расстрелу, это будет обоснованно. Я ответил на ваш вопрос, господин коммандан?
- Вполне. Всего доброго, господин Бодлер.
- До свидания, господин коммандан. Вас ждать сегодня для укола?
- Надеюсь, что нет.
***
«Счастлив он... А мне добрый доктор, что прикажет делать?» - Огюстен пытался смирить свой гнев, истинной причиной которого была зависть. Лануа отчего-то вспомнились слова матери о врачах. Она тогда уже болела и после того, как доктор в очередной свой визит снова вышел из ее комнаты с печальным лицом, сказала пятнадцатилетнему Огюстену: «Тяжело быть врачом, сынок. Тяжело смотреть на человека и видеть от чего он умрет.»
В глубине души коммандан прекрасно понимал, что доктор ни в чем не виноват. Более того, Бодлер прав: из этой истории вообще нет справедливого выхода – все ситуация сама по себе в корне несправедлива, а дать правильный ответ на неправильный вопрос нельзя. Поэтому доктор предпочел не отвечать совсем. Только Лануа не мог позволить себе такой роскоши.
Так или иначе, укол вернул коммандана к жизни, и боль на некоторое время оставила его в покое. Когда он вышел из госпиталя, то увидел, что Безю и, судя по всему, приставленный Борелем присматривать за Лануа, аджюдан Эстеве азартно режутся в невесть откуда добытое домино, используя в качестве игрового поля водительское сидение Рено. Глядя на этих двоих, Огюстен понял, что если бы не шевроны, он ни за что не смог бы сказать, кто из них старше по званию. Коммандан подошел к игрокам и встал за плечом Эстеве, оценивая игровую ситуацию. Партия заканчивалась и заканчивалась совершенно не в пользу аджюдана. Он уже третий ход подряд брал костяшку из банка, но все никак не мог вытащить нужную. Наконец Эстеве это удалось, но следующим ходом сержант закончил партию.
- Я все!
Безю широко улыбнулся и, похоже, только теперь заметил коммандана. Он тут же выпрямился и сделал глазами знак Эстеве. Аджюдан повернулся и опешил, увидев прямо перед собой коммандана. Секунды три он осознавал ситуацию, а после этого тоже встал смирно. Огюстен едва не рассмеялся в голос над всей ситуацией и, в особенности, над выражением лица Эстеве, когда тот его увидел.
- Вольно. Безю, у меня для вас будет поручение. Так как нам предстоит остаться здесь на пару дней, я напишу полковнику Батистини письмо и отправлю вас доставить его в Аррас. Возьмите оттуда с собой необходимые вещи и возвращайтесь. В принципе можете заночевать там, но завтра с раннего утра вы мне будете нужны, так что рассчитывайте. Приказ ясен?
- Так точно, господин коммандан.
- Очень хорошо. Аджюдан Эстеве, полковник Борель обещал выделить нам места для ночлега, сопроводите нас туда.
- Так точно, господин коммандан.
Через полчаса сержант с письмом уехал в Аррас, а Огюстен, окутанный клубами табачного дыма, лениво потягивал кисловатое вино и не менее лениво курил трубку. Комната, выделенная Лануа полковником, находилась в доме, расположенном напротив ратуши-штаба, и до войны, скорее всего, служила номером гостиницы. Помещение было немного неуютным, но достаточно чистым и, что самое главное в ноябре, теплым. Безю поселили в соседнем номере.
Мысли коммандана, впрочем, были весьма далеки от этой комнаты. В письме полковнику Батистини Лануа в общем и целом передал то, что увидел и узнал за этот день. Его рассказ был правдивым и исчерпывающим кроме одного момента: Огюстен не стал сообщать, что капитан Мишо полностью во всем сознался. Вместо этого, Лануа написал, что не смог получить от капитана никаких показаний касательно утра одиннадцатого ноября. Таким образом, коммандан пытался выкроить немного времени. Его начальник – полковник Батистини – был хорошим офицером и работал на совесть, но узнай он, что Мишо согласен с выдвинутым обвинением, приговор будет вынесен без промедления.
Но даже не ложью начальнику были заняты мысли Огюстена – коммандан думал о том, зачем собственно он выкроил себе это время. Доказать невиновность Мишо не представлялось возможным, потому что он был виновен и сам об этом говорил. Имелись неплохие шансы защитить капитана от очень громкого, но достаточно голословного обвинения в трусости. Полковник Борель на момент составления своего рапорта явно дал волю эмоциям и, скорее всего, сам понимал, что Мишо совершенно точно не трус. Хотя, разумеется, полковник и на этом пункте обвинения будет настаивать до последнего. Несмотря на это, Лануа считал, что шансы снять с капитана обвинение в трусости все же были достаточно высоки.
Не имелось у коммандана окончательной ясности и с обвинением в оскорблении старшего по званию – Мишо не смог точно указать, что именно было им сказано, поэтому тут все зависело от свидетельских показаний.
Огюстен прервал свои размышления и устало растянулся на кровати прямо в мундире и сапогах.
День пролетел быстро, но не безболезненно, и стрелки часов показывали пять часов вечера. «Так или иначе, нужно опросить солдат его роты, в первую очередь лейтенанта Феро, а также посетить место боя. Но сегодня уже поздно, да и Безю нет…» - мысли Лануа прервал аккуратный стук в дверь. Коммандан с некоторым трудом сел, оправил мундир и разрешил войти. Аджюдан Эстеве передавал ему приглашение полковника Бореля отужинать в его компании. Огюстен не видел причин отказываться, кроме того, у него были к полковнику вопросы, которые лучше задавать в сравнительно непринужденной обстановке.
***
Ужин полковник Борель сегодня, а возможно и обыкновенно, принимал в своем рабочем кабинете в штабе полка. Леса, поля, реки и населенные пункты были убраны в стол, равно, как и траншеи, окопы, километры колючей проволоки, рытвины и воронки от взрывов, а также несколько сотен солдат и офицеров. Вместо них на столе, накрытом накрахмаленной белоснежной скатертью, нашлось место запеченной курице, доброй голове сыра (насколько мог судить Огюстен, грюйера, но не швейцарского, а из Конте или Савойи), хлебу и двум бутылям вина. Блюда с едой соседствовали с двумя пустыми тарелками и приборами на двух человек.
Лануа не мог не отметить, что пусть ужин полковника и превосходил изрядно своим богатством солдатский паек, разница все же не была столь неприлична, как на многих иных офицерских столах, которые коммандану приходилось видеть преимущественно в тылу. «Чем дальше от бошей, тем ближе к перепелам» - как однажды грустно пошутил полковник Батистини, которому по долгу службы приходилось бывать на подобных ужинах еще чаще, чем Огюстену.
Сам хозяин кабинета, впрочем, был занят вовсе не ужином – он с упоением и даже каким-то маниакальным остервенением выбивал и чистил свою трубку. Хотя просто трубкой пенковое великолепие с резной чашей, которое держал в руках Борель, мог бы назвать только человек с полным отсутствием чувства прекрасного. Мастерство резчика превратило чашу в голову бородатого мужчины восточной внешности, из тюрбана которого должен был подниматься дым.
- Вы вызывали меня, господин полковник?
Полковник отвлекся от своего занятия и поднял взгляд на стоявшего в дверях Огюстена:
- А, Лануа! Я рад, что вы решили отужинать со мной.
Голос Бореля явно выдавал приподнятое настроение своего обладателя.
- Спасибо за приглашение, господин полковник.
- Глупости, Лануа. Садитесь, не стойте в дверях. Дайте мне еще минут пять, и я к вам присоединюсь. Можете пока налить себе вина.
Полковник вернулся к своей трубке, предоставив коммандана самому себе. Огюстен невольно улыбнулся, увидев, сколько сажи и пепла остается на белоснежной скатерти от действий Бореля. Он не стал отказываться от предложения и налил себе вина в основательный толстостенный бокал. Шли минуты. Борель все никак не мог закончить, протирая теперь тряпочкой лицо «турка» - как отчего-то окрестил чашу трубки полковника Огюстен. Внезапно Борель пристально посмотрел на своего гостя:
- А вы курите трубку, Лануа?
- Да, господин полковник.
- Позволите посмотреть?
Лануа успел оценить трепет, с которым Борель относился к своей курительной принадлежности, и понять, что полковник, очевидно, являлся страстным ценителем. Поэтому он не сильно удивился просьбе и передал свою простую бриаровую трубку в руки Бореля.
Трубка коммандана была лишена богатого оформления, но, тем не менее, в его глазах превосходила красотой все трубки во всех уголках мира – из декоративных элементов на ней была лишь маленькая гравировка по правой стороне, содержавшая в себе надпись: «Огюстену от Софи. Спасибо за пять восхитительных лет».
Полковник внимательно вглядывался в трубку, вертел ее в руках и, как показалось Лануа, все пытался найти какой-то секрет или вникнуть в тайну этого простого в общем приспособления.
- Я сегодня был по делам полка в Аррасе и заодно справился о ваших полномочиях у полковника Батистини. Ваши права полностью подтвердились, так что прошу простить мою утреннюю недоверчивость.
Борель заговорил совершенно неожиданно, даже не отвлекшись от разглядывания трубки. «Въедливый сукин сын!» - Огюстен не ожидал, что полковник действительно решит растрясти Жандармерию. Лануа уже собирался сказать, что никаких обид быть не может, но выяснилось, что Борель не закончил:
- Кроме того, я расспросил о вас. Мы с Полем Батистини пересекались еще в Дагомее и за ним остался небольшой должок, поэтому он удовлетворил мое любопытство.
- Выяснили что-нибудь интересное, господин полковник?
- Выяснил кое что неожиданное. Почему вы не носите награды, Лануа? Простите, что так напрямую, но с настоящими офицерами я предпочитаю общаться без церемоний.
«Ну, без церемоний, значит без церемоний».
- Это помогает мне в работе. Когда человек надевает награды, вся его военная биография становится открытой книгой – для этого награды и были созданы. Но мне удобно, чтобы о моей военной биографии ничего не говорило. Солдаты и офицеры, которым я по долгу службы вынужден задавать неприятные вопросы, обычно видят во мне обыкновенную штабную крысу. Это допущение приводит их к самой тяжелой ошибке, которую может совершить человек пытающийся солгать – к недооценке оппонента.
- А как же ваше ранение?
- Ну, ногу я не надеть не могу, господин полковник.
Коммандан подкрепил свои слова улыбкой. Обмен ударами состоялся и дал бойцам пищу для размышлений.
- Вы – страшный человек, Лануа.
- Это война, господин полковник.
Слова Огюстена прозвучали чуть резче, чем ему хотелось бы, и Борель эту резкость уловил. Полковник отвлекся от трубки и внимательно посмотрел на Лануа, но не нашел на его лице никаких признаков раздражения. Несмотря на это, он решил переменить тему:
- Вы довольны комнатами, которые мы вам выделили?
- Да, большое спасибо.
- Хорошо. Сами видите – у нас тут не Версаль, но гостей мы принимать умеем. Вы уже посещали господина Бодлера?
«Похоже, даже он не видит в докторе военного».
- Да, посещал. Доктор заверил меня, что лекарств хватит на всех больных. Кстати, правда, что у вас проблемы с гробами?
- Были. Сейчас-то уже всех захоронили, но некоторых пришлось класть в самоделки из оконных рам, да в мешки. Но откуда вам известно об этих проблемах?
- Видел, как хоронили пленного, погибшего при попытке к бегству, когда подъезжал.
Неожиданно для Огюстена лицо Бореля помрачнело, когда был упомянут юный немец.
- Да, мне докладывали об этом. Глупый мальчишка. Куда он вылез? Через месяц, от силы два, был бы дома.
«А ведь он не просто солдафон. Тут персонаж потоньше» - полковник открывался перед Лануа с новой стороны. Борель, между тем, протянул Огюстену трубку и нарушил установившееся было молчание:
- Хорошая. Ничего лишнего. Я бы порекомендовал вам чуть тщательней ее прочищать, а то скоро слой сажи на стенках чубука закупорит его, и вы замучаетесь пробивать эту пробку. Как я понял, эта вещь очень важна для вас, так что не пренебрегайте чисткой.
И еще: я понимаю, что сейчас вести речь о разнообразии сортов табака не приходится, но скоро с этим станет легче – постарайтесь курить такой табак, который горит медленнее. У вас небольшая чаша и быстропрогорающий табак мало того, что прилично горчит, так еще и сильно обжигает внутренние стенки чаши, а это очень нехорошо, так как в итоге будет горчить любой табак, и трубка, опять же, придет в негодность, особенно если не счищать нагар каждый день бритвой. Впрочем, давайте ужинать, а то за этими разговорами еда совсем остыла.
Лануа кивнул, принимая совет насчет трубки, прочитал про себя быструю молитву и приступил к трапезе. За день Огюстен прилично проголодался, даже несмотря на дневной перекус с капитаном Мишо, поэтому за ужином уделил внимание собственно еде, а не разговорам. Аналогично рассудил и Борель, потому что, когда курица была почти съедена, а первая бутылка вина допита, именно он вернул Лануа к работе:
- Вы уже общались с капитаном Мишо?
«А то Эстеве тебе не доложил» - Огюстен почти не сомневался, что аджюдан описал полковнику прошедший день во всех подробностях.
- Да, мы с ним поговорили.
- И что скажете?
- Скажу, что он не трус.
Вопреки ожиданиям Лануа полковник не стал с ним спорить:
- Я знаю.
- И, тем не менее, обвиняете его в трусости?
- Да, обвиняю. Мишо не трус, но в то утро он струсил.
- Когда в письме вам взял всю вину на себя?
- Нет, Лануа, когда решил оправдать свое малодушие заботой о подчиненных.
Полковник начал набивать ту самую пенковую трубку, которую до ужина с такой тщательностью чистил.
- Кстати, господин полковник, почему вы скрыли от меня то обстоятельство, что капитан Мишо написал вам утром одиннадцатого ноября?
- Я не скрывал…
Борель прервал себя, раскуривая трубку.
- Я не скрывал. Я просто забыл. Думайте, что хотите, но с утра у меня было много дел, поэтому, общаясь с вами, я был немного рассеян. Впрочем, записка у меня в столе – я могу вам ее отдать.
Огюстен вспомнил утренний разговор, а точнее время, потраченное в бесплодных препирательствах. По его прикидкам получалось минут десять. Вслух же коммандан произнес:
- Да, я хотел бы подшить ее к делу, господин полковник.
- Там, в общем-то, ничего особенного нет. Мишо описывает положение дел в роте, пишет, что отказывается выполнять приказ потому, что считает его неразумным и прочее в том же духе.
Борель извлек из ящика стола свернутый вчетверо желтоватый лист бумаги и передал его Огюстену.
- Есть еще несколько обстоятельств, о которых вы не упомянули.
- Например?
- Мишо говорит, что приказ наступать вторая рота получила еще вечером десятого ноября. Это правда, господин полковник?
- Да, только я не понимаю, что это меняет?
- Это означает, что к утру силы второй роты были на исходе, она понесла тяжелейшие потери и была не в состоянии выполнить приказ об атаке.
- Кто сказал, что она была не в состоянии? Капитан Мишо?
- А вы знаете, сколько людей оставалось в строю во второй роте к утру одиннадцатого, господин полковник?
- Знаю, Лануа, не сомневайтесь. В строю было сорок три человека, трое из них офицеры. У них не было недостатка в оружии и боеприпасах. Черт, да я даже носки им завез вечером!
Полковник начинал распыляться, но у Лануа было еще много вопросов:
- Я правильно вас понял, господин полковник - вы считаете, что рота могла выполнить ваш приказ, несмотря на то, что в строю оставалось меньше половины личного состава и почти все они были ранены?
- Да, я так считаю! Несмотря на утреннее малодушие Мишо, я точно знаю, что они не отсиживались всю ночь в окопах – они атаковали. Атаковали непрестанно и смогли нанести противнику серьезный урон. Да, их осталось чуть больше сорока, но ведь и бошей осталось совсем немного! Девятый штурм должен был все закончить и не закончил лишь из-за того, что капитан Мишо струсил. Еще раз, Лануа: не его люди, на пятерых из которых я уже подписал запрос о поощрении и награждении, а именно он!
- Поэтому вы и просите для него расстрел.
В словах Огюстена не было и тени вопросительной интонации, но полковник воспринял их как вопрос:
- Да, поэтому, несмотря на то, что приказ не выполнила вся рота, расстрел я требую - требую, Лануа - только для него! Нужно отдать Мишо должное - он взял всю вину на себя и действительно спас своих людей, именно поэтому я не требую в рапорте лишить его офицерского звания и всех наград.
- А вы считаете, что он запятнал честь офицера?
- Черт возьми, Лануа, да, считаю! С каких пор неподчинение прямому приказу стало согласоваться с понятием офицерской чести?
В голову Огюстена пришла идея, которая, несмотря на свою простоту, тем не менее, вполне могла сработать:
- Тогда почему обязательно расстрел, господин полковник? Я полностью согласен с вами в том смысле, что Мишо больше не должен быть офицером, так разжалуйте его!
Если Борель согласится, военная пенсия Мишо сократится с офицерской до рядовой, но он будет жить, а учитывая, что руки и ноги у капитана на месте, работу он найти сможет. «Возможно, Мишо лишат медалей, но опять же Медаль за ранение останется при нем - это тоже пенсия…» - все расчеты Лануа рассыпались прахом, когда полковник заговорил:
- Вы знаете, что такое децимация, Лануа?
- Децима - это десять на латыни, а что означает сам термин, не могу сказать.
- Уже хорошо, коммандан, что вы умеете считать на латыни хотя бы до десяти. Децимация - это наказание, которое применялось в Древнем Риме по отношению к воинскому подразделению, которое потеряло знамя, бежало с поля боя, не выполнило приказ.
Полковник сделал нажим на последние два слова.
- Всех выживших в бою солдат этого подразделения делили на десятки независимо от выслуги лет и звания, а после этого заставляли тянуть жребий и одного из десятка казнили. Римская армия была практически непобедима на протяжении веков и выделялась строжайшей дисциплиной.
«Это я – страшный человек?»
- Но мы ведь не в Древнем Риме, господин полковник.
- Конечно, мы не в Древнем Риме, коммандан! Рим не позволил бы германским варварам с востока смять себя, не позволил бы им четыре года сидеть на своей земле, не начал бы войну разукрашенным как попугай в святой уверенности, что все закончится через пару месяцев!
- В итоге он все это себе позволил и пал под натиском тех самых германских варваров, господин полковник.
- В том числе потому, что отказался от практики децимации, утратил свой боевой дух, а вместе с ним непобедимость! Хотя, в одном вы правы, Лануа - мы не в Древнем Риме. Поэтому я и не призываю расстрелять каждого десятого солдата второй роты, но того кто виноват в разложении дисциплины наказать нужно и наказать нужно смертью.
- Даже не смотря на то, что война закончена?!
Огюстен не уследил за своим самообладанием и едва не сорвался на крик, а вот полковник, казалось, успокоился и говорил ровно:
- А война не закончена, коммандан. Подписано перемирие – перемирие, а не мир. Солдаты могут себе позволить иллюзию, что мы уже победили, а вот для офицеров это непозволительно. Кроме того, Лануа, мы так давно воюем с бошами, что между нами вообще не может быть мира, лишь перемирие. Неделя, месяц, год, десятилетия или века, но рано или поздно мы снова с ними столкнемся, и армия должна быть к этому готова.
- Поэтому здесь и сейчас вы хотите расстрелять человека?
- Вы не поняли меня, Лануа.
- Да, господин полковник, не понял.
***
- Патруль, стой! Привал пять минут. Всем собраться рядом со мной.
Лейтенант Альберт Майер остановил своего коня и спрыгнул на землю. Он потрепал Аякса по морде – ему нравился этот спокойный гнедой жеребец. Аякс прянул ушами и фыркнул.
Майер оглянулся на дорогу в том направлении, откуда ехал их отряд. Мюльхаузен скрылся от их взоров десять минут назад и, следуя совету ротмистра Крипке, лейтенант только теперь собирался сообщить солдатам о настоящем задании. Майер развернул карту на седле Аякса и принялся ждать пока шесть бойцов, которых он отобрал еще вчера вечером, подойдут.
На лицах егерей было недоуменное выражение – они вышли в патруль лишь чуть меньше часа назад, и для привала было еще рано. Майер сделал глоток воды, чтобы прочистить горло и начал говорить:
- Солдаты, в целях сохранения секретности я вчера ввел вас в заблуждение относительно истинной цели нашего задания.
Лейтенант сделал паузу подобную той, которую в разговоре с самим Майером брал ротмистр Крипке.
- Нашей настоящей задачей является следование по этой дороге вплоть до французской границы и проникновение через нее с целью разведки.
Майер, как и ротмистр, провел по карте путь из Мюльхаузена до французской границы, повторяя изгибы тракта.
- Это что война, что ли будет?
- Помолчи, Заммер. Все разговоры и вопросы потом. Сейчас слушайте меня очень внимательно: пересечь границу нужно максимально скрытно, поэтому вот здесь мы сойдем с тракта и выйдем на него снова уже на французской стороне. На той стороне мы будем двигаться в юго-западном направлении, пока не встретим крупные силы противника. Когда встретим их, мы должны, не ввязываясь в бой, повернуть назад и вернуться на нашу сторону. Это ясно?
Майер дождался не слишком уверенного согласия и продолжил:
- Далее: контактов с местным населением нужно избегать или, по крайней мере, свести их к минимуму насколько это возможно. В крупные деревни не заезжать, крестьянских девок не клеить - это для тебя сказано, Шанцковский. Не отставать и не разделяться – присматривайте друг за другом. Встреченных нами одиночных солдат противника разрешено устранить, но в затяжные перестрелки не вступать. Это ясно?
Первое удивление начинало проходить, и теперь ответы были более уверенными.
- Хорошо. Приказ ясен или есть вопросы?
- Прошу господина лейтенанта пояснить: это приказ ротмистра Крипке или из штаба?
- Даже если бы это был только мой приказ, Заммер, для тебя это ничего бы не изменило. Еще вопросы?
- Господин лейтенант считает возможным ответить: неужели действительно будет наступление?
-Не знаю, Франк. Меня генерал-полковник фон Мольтке в известность предпочитает не ставить.
Послышалась пара смешков, на лицах заиграли легкие улыбки. Шутка Майера смогла немного расслабить солдат. Он похвалил себя за это и вернулся к инструктажу:
- Еще вопросы касательно задания?
- Прошу господина лейтенанта пояснить: сколько человек должно быть в отряде противника, чтобы он считался крупным? Просто вы сказали, что мы можем убить одиночных встреченных солдат, а если их будет, например, трое или пятеро?
Как это часто бывало, единственный вопрос по существу дела приглушенно прозвучал из-под густых усов невозмутимого Оливера Мюллера. В эскадроне егеря почтительно, пусть и не без иронии называли Мюллера «Морж Олли». Лейтенанту Морж Олли годился в отцы, и Майер уже не раз успел отблагодарить судьбу за то, что ему довелось командовать столь опытным и дисциплинированным человеком. Однако сейчас Мюллер поставил лейтенанта своим вопросом в затруднительное положение. Наконец, Майер ответил:
- Отряд противника является крупным, если равен или превосходит по численности наш отряд. Но, еще раз: вступать в затяжные перестрелки запрещаю. Нарвались на группу из трех-четырех человек, если не смогли одолеть их сразу, пришпориваем коней и пускаем им пыль в лицо. Так, еще вопросы?
Больше вопросов не было. Лейтенант еще раз внимательно обвел взглядом свой отряд и удовлетворенно кивнул.
- Нам приказано непременно вернуться на нашу сторону до заката. Чтобы после возвращения пустых седел я не видел, это ясно?
Солдаты ответили нестройным согласием. Нервозность так до конца и не покинула егерей, и Майер не мог их за это винить – он и сам изрядно волновался, стараясь, чтобы это не было заметно.
Несмотря на довольно раннее утро, солнце уже начинало прилично припекать. Июль выдался жарким, но влажным. Август, судя по всему, не должен был ему в этом уступить.
Майеру неожиданно вспомнилась статья в журнале, которую он прочитал с месяц назад. Автор статьи в безапелляционной манере утверждал, что температура на Земле растет, причем растет глобально и неуклонно. В доказательство этому были представлены статистические выкладки и климатические таблицы. Лейтенанту эта статья запомнилась главным образом потому, что ее автор всерьез обвинял в таянии арктических льдов угольную промышленность Великобритании. Майер не был большим поклонником англичан, но стремление многих немцев обвинить их во всех своих реальных и надуманных бедах всегда казалось ему забавным.
Альберт отвлекся от своих праздных размышлений и в очередной раз обратился к карте. Еще вчера он решил, что лучше всего им будет перейти границу через небольшой лесок, кромка которого уже виднелась на горизонте слева от дороги. «Найти бы какую тропку, а то по лесу верхом – не самое быстрое путешествие. Наверняка какие-то тропы есть – местные же как-то все время переходят с одной стороны на другую.» За все утро им встретилось лишь трое крестьян, направлявшихся в сторону Мюльхаузена, поэтому Майер считал, что задача добраться до границы, не привлекая к себе внимания, успешно решена. Теперь начиналось самое сложное.
Колонну всадников замыкали Мюллер и Заммер. Клаус Заммер отчаянно потел и с высокой долей вероятности согласился бы с автором статьи о повышении температуры. Самым обидным для Заммера было то, что пот тек с него ручьями не только из-за жары. Дурное предчувствие поселилось у него где-то в животе сразу, как лейтенант сообщил им об истинной цели их «патруля». Клаус решил предпринять очередную попытку избавиться от этого предчувствия:
- Мюллер?
- Хм?
- У тебя курево есть?
- Ну да. А у тебя что, нету?
- Забыл. Дашь одну?
- Забыл... как ты коня на конюшне не забыл? Ладно, держи.
Олли протянул Заммеру свой потертый портсигар. Клаус закурил, но папиросный дым не разогнал его тревогу.
- Кто это придумал все?
- Заммер, не начинай, ты же слышал лейтенанта.
- Слышал… что лейтенант волнуется я слышал.
- Конечно, волнуется. Ты не гляди, что он лейтенант, так-то он совсем пацан еще.
- А ты-то чего такой спокойный?
Мюллер долго разминал папиросу, после этого долго прикуривал и, только выпустив дым после первой затяжки, ответил:
- А чего переживать-то? Наше дело маленькое: выполняй приказы, да не безобразничай, а вот лейтенант за нас отвечает. А в его возрасте за себя-то попробуй ответь, не то, что за десяток оболтусов вроде тебя.
- А кто тогда может за него ответить?
- Ну вот, что ты за слова цепляешься, Заммер? За него отвечает ротмистр – а ротмистр Крипке так ответить может...
- И что, ротмистр, что ли не ошибается никогда?
- Иногда ошибается, как и любой человек. На то и положен Устав, Заммер. За нас отвечает лейтенант, за лейтенанта ротмистр, за ротмистра майор, за майора оберст, за оберста генерал, за генерала фельдмаршал, а за фельдмаршала сам Кайзер.
Дослушав неспешное повествование Мюллера, Заммер не без ехидства спросил:
- А за кайзера кто отвечает?
- Вот пристал… За Кайзера отвечает Господь Бог, как и за всех остальных вместе взятых. Ты, Заммер, хоть иногда пряжку ремня чистил бы, может быть и усвоишь, что там написано... Погоди, лейтенант, кажись, остановился.
Майер действительно остановил коня. Лес, в котором по замечанию Шанцковского грибов было «как народу на ярмарке», заканчивался. Отряд всадников пока еще стоял под сенью деревьев, но стоит им направить своих коней вперед, и их сможет увидеть каждый крестьянин в радиусе нескольких километров.
Разумеется, никакой линии в лесу не было, поэтому определить, где заканчивается Германия и начинается Франция, не представлялось возможным. Несмотря на это, лейтенант понимал, что стоит им выехать из леса, как они совершенно точно окажутся на французской стороне. Майер заставил себя улыбнуться и двинул Аякса вперед.
***
«…Также, полковник Борель сообщил, что не смог послать курьера в расположение второй роты в шестом часу утра, так как все курьеры были направлены в расположения остальных рот с приказом маршала Фоша об общем наступлении. По словам полковника Бореля, так как вторая рота и так исполняла приказ о наступлении, отданный капитану Мишо десятого ноября, полковнику показалось нецелесообразным отправлять к капитану курьера.
Полковник Борель отметил, что ситуация, сложившаяся на участке второй роты, требовала решительных действий, так как успешные наступательные действия роты в предшествующие десять дней позволили ей продвинуться на четыре километра вглубь линии обороны противника и открыли перспективы прорыва его линии фронта на данном участке.
Касательно того, что штаб полка не смог наладить вывоз раненых с позиций второй роты, что стало косвенной причиной смерти, по меньшей мере, семи солдат и офицеров, полковник отметил, что неожиданно высокие темпы продвижения второй роты создали ситуацию, при которой линии снабжения от Сент-Омера до позиций у Верт-Равине не были налажены. Более того, полковник заявил, что по кратчайшему маршруту следования от штаба полка до позиций второй роты несколько раз были замечены снайперы противника, ведшие стрельбу с близлежащего холма. Сам полковник, посетивший позиции второй роты вечером десятого ноября, добирался до них объездным путем, который занял у него более двух часов...»
Занесение в дело разговора с полковником Огюстен отложил на утро. Диспут с Борелем продолжался несколько часов и вымотал Лануа до того, что вернувшись в свое временное пристанище, коммандан едва успел снять верхнюю одежду и сапоги перед тем, как провалиться в сон.
Несмотря на ряд принципиальных расхождений во взглядах, Огюстен не смог не проникнуться к этому суровому, волевому и несгибаемо упрямому человеку глубоким уважением. Лануа удалось рассмотреть за бравадой Бореля о децимации и Римской империи искреннюю, совершенно необходимую для каждого офицера, заботу о судьбе Родины и, что не менее, а, возможно, даже более важно, заботу о судьбах людей, которые оказались под его командованием. Полковник был суров с собой не менее чем со своими солдатами и старался, чтобы они не гибли без необходимости. Но именно разность взглядов на то, в чем заключается эта самая необходимость, столкнула Мишо и Бореля.
Собственное понимание этой необходимости было одним из столпов, на которых зиждилось мировосприятие Бореля, поэтому, с его точки зрения, отступление в данном вопросе не было возможно. А капитан отрезал себе пути к отступлению, когда написал полковнику письмо, беря всю вину на себя. Лануа знал, на чьей стороне в этом споре он, но не был уверен, что в данном случае знание означало силу.
Коммандан не удержал шумный зевок. Стрелки его часов показывали семь утра, а день предстоял тяжелый. Лануа планировал вместить в этот день допрос солдат второй роты, но перед этим он хотел съездить на место боя. Огюстен не очень понимал, что именно он хочет найти у Верт-Равине, но хотя бы для отчетности сделать это было необходимо.
Коммандан оделся, привычно шипя от боли при переносе веса на левую ногу, и вышел на продуваемую настоящим зимним ветром улицу. Безю с автомобилем нигде не было и это изрядно раздосадовало Лануа: «Просил же к утру вернуться…» Так или иначе, для путешествия к Верт-Равине коммандану нужен был не только сержант, но еще и тот, кто сможет показать дорогу.
Как и ожидал Огюстен, аджюдан Эстеве выглядел немного невыспавшимся и хмурым, но уже ждал его неподалеку от входа в бывшую гостиницу, как бы невзначай прогуливаясь с папиросой в зубах. Эстеве явно мерз, потому что постоянно ежился и потирал руки. Он совершенно не походил на человека, который решил получить удовольствие от стылого ноябрьского утра за одной-двумя папиросами. Коммандану было немного жаль этого парня, который уже второй день был вынужден таскаться за ним и отслеживать каждый его шаг.
- Доброе утро, Эстеве! Гуляете?
- Доброе, господин коммандан. Да, вышел воздухом подышать.
- Понятно. Послушайте, Эстеве, я планировал сегодня съездить к Верт-Равине, вы знаете, где это?
Аджюдан собирался ответить, но вместо этого оглушительно чихнул. Придя в себя, он произнес:
- Так точно, господин коммандан.
- Сможете показать?
- Так точно, господин коммандан.
- Хорошо, тогда, как только явится Безю, мы съездим туда. Пока же я планировал зайти к доктору Бодлеру, если хотите, можете составить мне компанию – хоть согреетесь в госпитале, а то вы скоро себе так воспаление легких надышите.
- Хорошо, господин коммандан.
Еще только проснувшись, Огюстен поборол собственное упрямство и решил получить укол с самого утра, чтобы не впадать в злобу по любому поводу и не скрипеть зубами от боли при каждом шаге. Эстеве остался рядом с большой печкой у входа, а Лануа проследовал к кабинету, в котором его вчера принимал доктор.
Бодлер уже не спал. Он расслабленно сидел в кресле для посетителей в своем кабинете и внимательно рассматривал большой учебный плакат, на котором было изображено устройство человеческой ноги.
- Доброе утро, господин Бодлер!
Доктор медленно развернулся в сторону гостя, и коммандан смог рассмотреть его лицо. Все так же скорбно поджатые губы, все те же печальные черты лица, все та же обильная проплешина на лбу, на которую свисали несколько длинных неостриженных прядей - лишь взгляд доктора отличался от вчерашнего. Глаза Бодлера сияли, но не радостью, а скорее каким-то лихорадочным блеском. Иногда по вечерам в зеркале Лануа видел такие же глаза. «Да он не почти раздавлен – он уже раздавлен.»
- Вы тоже ранены, доктор?
- Да, господин коммандан! Да, я смертельно ранен – мне сто тринадцать раз отрезали ногу и вытащили из меня бессчетные тысячи пуль. Вы пришли за уколом?
- Да.
- Хорошо, садитесь.
Доктор с некоторым трудом встал и вышел из кабинета, а Лануа занял его место в кресле. Вскоре Бодлер принес шприц со стандартной дозой, и боль ушла.
- Нам всем пора домой, доктор.
- «Здравствуй, мама, вернулся я домой не весь – вот душа моя, на гвоздь ее повесь!»
- Да вы поэт, доктор.
- Это не я. Я тут только одно слово от себя заменил, чтобы это было про нас с вами, господин коммандан.
- Сколько раз в день, господин Бодлер?
- В хороший день - два укола, в плохой - четыре.
- Раненым хватает?
- Может я и конченый человек, господин коммандан, но врач я хороший. Если пациентам начнет не хватать, я перейду на кокаин – у меня есть небольшой запас.
Доктор замолчал. Огюстену пришлось открыть закрытые с момента укола глаза, чтобы увидеть, что Бодлер внимательно смотрит на него:
- Вы предпримете что-нибудь, господин коммандан?
- Полковник Борель знает?
- Наверняка, но пока никак не реагирует.
- Я последую его примеру. Пока морфина хватает для раненых, я не буду ничего делать.
Бодлер закрыл глаза и произнес:
- Спасибо, господин коммандан.
- Скоро все кончится, доктор.
Бодлер, не открывая глаз, отрицательно помотал головой. Огюстен встал и надел свое кепи – ему нужно было работать.
- Вы придете еще сегодня за уколом, господин коммандан?
- Надеюсь, что нет.
- Я тоже на это надеюсь…
***
Огюстен вышел из пропахшего медикаментами госпиталя и глубоко вдохнул ледяной ноябрьский дух. «А Эстеве невольно оказался прав – этим воздухом действительно можно наслаждаться…» Безю, к своему счастью, успел приехать, уже поставил автомобиль у входа в гостиницу и теперь не знал, куда себя деть.
- Доброе утро, Безю! Как дела в Аррасе?
- Доброе утро, господин коммандан. Все по-старому. Ваше сообщение я передал секретарю господина полковника Батистини.
- Очень хорошо! Значит так, Безю, сейчас господин Эстеве умостится рядом с вами и будет показывать вам дорогу. Предупреждаю сразу – дорога, скорее всего, плохая, если она вообще там есть.
Через пять минут автомобиль выехал из Сент-Омера и поехал в юго-восточном направлении. По словам Эстеве от городка до позиций, которые вторая рота удерживала к утру одиннадцатого ноября, было чуть меньше пяти километров по кратчайшему пути, которым пользовались курьеры. Сейчас немецких снайперов можно было больше не бояться, и самой большой проблемой было то, что за несколько недель упорных боев вся округа превратилась в полузамерзшее болото. Вода скапливалась в воронках от взрывов, схватывалась ледяной коркой, не успевая за ночь промерзнуть до дна и образовывая неожиданно глубокие лужи-ловушки. На то, чтобы добраться до нужного места, Безю потребовался почти час. Если бы не хромота, Огюстен дошел бы за это время пешком.
По дороге Лануа видел холм, который упомянул полковник Борель и вынужден был согласиться, что дорога великолепно простреливалась оттуда, и организовать вывоз раненых по ней не представлялось возможным. Верт-Равине же ни в чем не соответствовал своему названию*, и никакого оврага видно не было, да и с зеленью в середине ноября были большие проблемы.
*Верт-Равине - «зеленый овраг» по-французски.
Небо было пасмурным, но видимость оставалась хорошей, поэтому Огюстен еще издалека смог разглядеть разветвленную, протянувшуюся с севера на юг, покинутую траншею. «Это наша. Траншея бошей должна быть за полем.» Вторая рота была отведена с передовой еще во второй половине дня одиннадцатого ноября по приказу полковника Бореля. Сейчас бойцы, которыми на временной основе командовал лейтенант Феро, стояли в деревне в десяти километрах южнее Сент-Омера. А позиция, которую они с трудом занимали и из которой поднимались в свои бесконечные атаки, была совершенно пуста.
Огюстен встал на краю траншеи лицом к небольшой роще расположенной на другом краю поля. Деревья в роще были голы, не только в смысле листьев, но и в смысле ветвей. И все как одно, не имели верхушки, напоминая не деревья, а скорее какие-то сваи, на которые неизвестные строители забыли поставить дом. А перед рощей, выползая из нее, змеей извивались окопы бошей. Лануа даже отсюда мог хорошо их рассмотреть – они тоже были совершенно пусты.
Огюстен спустился в окоп и возблагодарил свое утреннее решение сделать укол. Траншея была не в лучшем виде - разбитые брустверы и вода по щиколотку. Все оружие, одежда и припасы были вывезены и о том, что здесь совсем недавно были люди, судить можно было лишь по гильзам, да по нескольким пустым консервным банкам. Лануа попытался представить, как здесь все выглядело в ночь боя.
Он прошел в южный край траншеи, в котором имелся небольшой закуток. «Возможно под хранение чего-то, например продуктов.» Закуток был на некотором возвышении и оттого остался сухим. На выровненном земляном полу коммандан увидел шесть втоптанных револьверных гильз и три патрона. Огюстен припомнил слова Мишо и понял, что, скорее всего, именно здесь капитан пытался застрелиться.
В глубине позиции располагалась землянка, являвшаяся единственным местом, защищенным от непогоды крышей. Лануа пришлось согнуться в три погибели, чтобы войти в нее. Внутри тоже все было подчищено, но именно здесь, на низком грубом столике в центре комнаты нашлось место единственному предмету амуниции, оставленному бойцами второй роты или теми, кто был здесь после них.
Неумолимым свидетельством произошедшего лежала на столе пробитая в лобной части пехотная каска. Огюстен собирался уйти, но в безотчетном порыве развернулся и отдал шлему мертвеца честь. Эстеве остался в машине с Безю, но, даже окажись аджюдан с сержантом здесь, равно как и маршал Фош, и президент Пуанкаре, Лануа поступил бы также.
***
Коммандан вышел из землянки, с трудом выбрался из траншеи, бросил еще один взгляд на оставленные позиции бошей и сделал первый шаг в их направлении. Безю окликнул его:
- Господин коммандан, что же вы пешком? Я вполне смогу здесь проехать!
- Не стоит, Безю, и вы, Эстеве, не беспокойтесь! Я лучше сам.
Поле, издали казавшееся достаточно ровным, на деле было перерыто и перекопано. Десятки воронок от взрывов, временные неглубокие окопы, следы армейских сапог, в которых скопилась и замерзла вода. «Будто прошелся исполинский земледелец, пропахал поле, скосил лес, накопал гигантской картошки, оставив ямы».
Несмотря на то, что морфин все еще держал боль на почтительном расстоянии, Лануа все же было совершенно неудобно идти по этому полю. Он считал в уме шаги, чтобы измерить расстояние. Капитан Мишо сообщил, что до позиции бошей было около семисот метров. По подсчетам Лануа ему нужно было сделать около полутора тысяч шагов.
«Триста четырнадцать, триста пятнадцать, триста шестнадцать, …ни в чем не буду нуждаться… триста семнадцать, …на злачных пажитях… триста восемнадцать…»
Под ногами Огюстен увидел четкие отпечатки человеческих ладоней в замерзшей грязи. Похоже, что кто-то падал на этом месте и инстинктивно выставил руки перед собой.
«Где-то здесь залег взвод лейтенанта Нарзака, когда по ним открыли огонь… Четыреста пять, …на стези правды… четыреста шесть, четыреста семь, …много гильз - здесь вели огонь из пулемета, скорее всего во время третьего штурма… четыреста пятьдесят шесть, …долиною смертной тени… четыреста пятьдесят семь, …Ты со мной…»
Огюстену вспомнилась отчего-то прогулка по набережной Роны с Софи. Стояло жаркое лето, и следующим утром он должен был отправляться на фронт. Луиза гостила у родителей Софи, поэтому они имели возможность провести последние часы мирной жизни вдвоем. Он вспомнил, как Софи с этой столь свойственной ей деликатностью все время пыталась покрепче сжать его локоть, как бы стараясь не пустить его на войну. Огюстен никогда не любил гулять вдоль берега Роны с ее вечными запахами краски и ткани, с этим ее зеленоватым оттенком и грязными разводами. Если бы не страстная любовь жены к пешим прогулкам, он вообще редко бы приходил на набережную.
«Пятьсот сорок два, пятьсот сорок три, …они успокаивают меня…»
Она внезапно остановилась и посмотрела на него своими выразительными, как небесный свод, глазами. Человек, плохо знавший Софи, решил бы, что у нее на лице явственно видна печать страха, но Огюстен знал ее хорошо – он знал, что такое лицо у Софи бывает, когда она хочет его поцеловать.
«Шестьсот восемнадцать, шестьсот девятнадцать, …здесь какому-то бедняге попали в голову – до сих пор можно разглядеть ошметки мозгов и пятна крови на камне… шестьсот двадцать, …трапезу в виду врагов моих… шестьсот двадцать один, …вот бы она сейчас была здесь, вот бы она сейчас держала мой локоть, как тогда…»
Огюстен нещадно обругал себя последним идиотом – меньше всего на свете он желал, чтобы Софи оказалась здесь. За годы войны коммандан многократно благодарил Господа за то, что жена не видела его деяний. Не видела, как он поднимал в атаку взвод, потом роту, не слышала, какими словами он ругался, когда осколок поразил его ногу, не заглядывала в его лицо, когда он убивал, не присутствовала при допросах, которые он вел, не ловила затаенный страх во взглядах солдат, появлявшийся при его приближении.
«Восемьсот один, восемьсот два, …столбик – похоже, остался от колючей проволоки. Интересно, кто и когда успел ее убрать?.. Восемьсот три, восемьсот четыре, …чаша моя преисполнена…»
Лануа уже мог разглядеть подготовленные пулеметные точки, из которых, на счастье, не глядели хищно тяжелые стволы. Ему пришлось обходить особенно большую воронку, на дне которой лежали, полуприсыпанные промерзшей землей, какие-то тряпки.
«Девятьсот семьдесят девять, девятьсот восемьдесят, …во все дни жизни…, девятьсот восемьдесят один, …разбитые брустверы, следы ожесточенной перестрелки, множество гильз и буроватых пятен крови на простреленных мешках с песком и кусках древесины – так похоже на нашу позицию, только выглядит еще более сиротливо…»
Насколько мог разглядеть Лануа, боши тоже забрали все подчистую, не оставив практически никаких следов своего присутствия.
«Тысяча девятнадцать, тысяча двадцать, …в доме Господнем многие дни…»
Тысяча сотый шаг стал последним – Огюстен стоял на краю траншеи бошей. Конечно, мерить расстояние шагами это обрекать себя на неизбежную погрешность, но по всему выходило, что капитан Мишо слегка преувеличил расстояние между двумя траншеями. «Ночью, да в плохую погоду, да еще и в тумане – ничего удивительного, что Мишо немного ошибся». Путь, который солдаты второй роты прокладывали своими телами, был преодолен хромающим Огюстеном за восемь с половиной минут.
Он аккуратно спустился вниз и осмотрелся. Боши действительно не оставили после себя никаких вещей, даже пробитого шлема. Лануа посмотрел через поле на траншею второй роты. «Ничем им не проще было – ни возвышенности, ни ярко выраженных ориентиров для пристрелки. Утром в туман они, наверное, вообще ничего разглядеть не могли, да к тому же патроны вынуждены были беречь. Такие же вмерзшие в землю ребята, как и капитан Мишо со своими людьми».
Огюстен отвернулся от поля и привалился спиной к довольно пологому брустверу. Боль начинала возвращаться. Пока лишь отголосок ее поселился, скорее в мозгу коммандана, чем в его ноге, но скоро боль возьмется за него по-настоящему. Лануа открыл глаза и увидел усевшуюся на противоположную стену траншеи синицу. Птица смотрела на него правым глазом и, казалось, изучала.
- Все, птица, мы закончили! Передай своим, что человеки наконец-то устали друг друга убивать. Передай только еще, что возвращаться вам некуда. Сама видишь – с лесами нынче негусто. Впрочем, вашему племени не привыкать.
Синица ничего не ответила, покрутила головой, как бы оценивая окружающую коммандана обстановку, а после этого вспорхнула в серое небо.
- Если встретишь Жоржа Гинемера, передавай привет!
Оставшись в одиночестве на этом поле, Огюстен охотно принялся делать глупости, которых не мог себе позволить при нижних чинах. Он улыбнулся, представив, как его разговор с неразумной птицей выглядел со стороны.
Лануа еще раз скользнул глазами по траншее, и взгляд его зацепился за какое-то зеленоватое пятно на более-менее сухом участке земляного пола. Коммандан подошел и пригляделся внимательнее – на грязи остались два четких глубоких следа германских армейских сапог, в которых скопилась засохшая блевотина, странным образом не смытая пропитавшей все и вся влагой и не затоптанная сапогами. У кого-то из бошей, отразивших восемь волн атаки за ночь в условиях боеприпасного, а возможно и продуктового голода, оказался слабоват желудок. Огюстен вновь не сдержал улыбку.
Как и ожидал коммандан, место боя ничего ему не давало кроме, возможно, ощущения участия и картинки в голове. Лануа решил выбраться из траншеи через разбитый взрывом участок, который требовал меньше усилий для подъема. На грязи рядом с этим участком Огюстен заметил борозды, будто кого-то пытались втащить в окоп. «Может быть, труп убирали.»
Здесь же коммандан увидел нацарапанную на уцелевшей части бруствера надпись. Надпись была сделана по-немецки и гласила: «Wir kommen wieder». Огюстен постарался воскресить свои знания немецкого основательно утраченные за год работы в Жандармерии. Когда ему удалось вникнуть в значение надписи, Лануа, не сдерживаясь, выругался. «Чертовы упрямые боши!»
Огюстен не без труда выбрался в поле и пошел по направлению к видневшемуся впереди автомобилю. Он ни разу не оглянулся на измученные деревья и на немецкую позицию.
***
- Хотите кофе, господин коммандан?
Эстеве и Безю снова резались в домино, попивая из одной кружки напиток, от которого шел пар. Лануа, еще подходя, показал им вольно, когда увидел, что оба всполошились, чуть не опрокинув стоявший на подножке термос.
- «Сапожный» или настоящий, Безю?
- Эх, господин коммандан, где же сейчас настоящий-то раздобудешь - «сапожный». Зато горячий!
- Да, Безю, то, что горячий, это очень кстати.
Лануа отхлебнул из общей кружки, бывшей по совместительству крышкой термоса. «Сапожный кофе», как прозвали безкофеиновый напиток из заменителей солдаты, был совершенно ни чета даже самому паршивому кофе, но позволил коммандану немного согреться.
- Эстеве, мне нужно проехать в расположение второй роты. Полковник Борель сказал, что они стоят в Ракенгане. Сможете показать Безю короткую дорогу?
- Да, господин коммандан.
- Очень хорошо.
Несмотря на отвратительную дорогу, практически сразу как автомобиль отъехал от Верт-Равине, Огюстен совершенно бесстыдно задремал и проснулся, только когда они подъезжали к основательно разрушенной деревеньке к югу от Сент-Омера. Насколько увидел Лануа, только четыре дома по единственной в деревне улице сохранили крышу, а хоть какому-то восстановлению подлежали всего домов семь-восемь. Вокруг этих четырех домов и крутился весь местный бомонд в лице собравшихся группками солдат.
Кто-то курил, кто-то играл в карты. Чуть в стороне на небольшом пустыре шестеро бойцов скинули верхнюю одежду, разбились на две команды и устроили импровизированное регби с каской набитой тряпьем в роли мяча. И будто не было три дня назад боя на смерть забравшего жизни половины роты. Не было ранений и крови. Не было чувства несправедливости от бессмысленных потерь.
Лануа понимал их – он по личному опыту прекрасно знал, что когда бой закончен, нужно отвлечься, обязательно нужно отвлечься хоть на что-то не связанное со смертью, болью и войной. Поэтому и выглядели столь беззаботно эти люди, многие из которых получили не по одной боевой награде и потеряли не по одному боевому товарищу. Поэтому и слышался со всех сторон смех, праздные разговоры и шутки разной степени пошлости, и никто не говорил о высоких материях.
Невысокий усач с суровым лицом и лейтенантским шевронами вышел из самого большого уцелевшего дома и внимательно посмотрел на Огюстена, приводя в порядок свой внешний вид. В зубах у него была зажата трубка, сделанная из тыквы-горлянки, и от нее поднимался дымок.
- Остановите здесь, Безю.
Лейтенант подошел к остановившемуся авто и отдал честь:
- Лейтенант Феро. 701-й полк, вторая рота. Исполняю обязанности командующего до возвращения капитана Мишо.
- Коммандан Лануа. Жандармерия. Веду разбирательство дела капитана Мишо. Постройте роту, Феро. Можно без полной формы.
Лануа сразу показал лейтенанту бумагу от полковника Бореля для того, чтобы избежать лишних вопросов. Феро ушел исполнять приказ, а Огюстен выбрался из Рено, отметив, что боль усиливается не так быстро, как ему показалось в окопе.
Лейтенанту потребовалось чуть меньше пяти минут, чтобы построить своих подчиненных перед большим зданием, которое, как понял Лануа, было когда-то до войны деревенской таверной и сейчас вернулось к этой своей функции усилиями бойцов второй роты. Огюстен мысленно похвалил Феро, который услышал не только начало приказа, но и его окончание – солдаты просто оставили свои дела и выстроились шеренгой в том, в чем были.
Коммандан быстро пересчитал их - получилось тридцать три человека вместе с лейтенантом Феро. «Так, сорок три человека в строю плюс трое тяжелораненых к утру одиннадцатого ноября, минус Мишо, минус восемь раненых, отправленных доктором Бодлером в Реймс – получается тридцать семь. Где еще четверо?» - этот вопрос Лануа решил отложить до личного разговора с лейтенантом, а пока он выступил чуть вперед и обратился к строю:
- Доброе утро, солдаты! Я - коммандан Лануа из Жандармерии. Вы все наверняка в курсе ситуации с капитаном Мишо. Я прибыл из Арраса, чтобы провести расследование всех обстоятельств этого дела и способствовать его скорейшему разрешению в соответствии с законами военного времени, действующими во Французской Республике. Для этого мне понадобиться помощь каждого из вас.
С целью установления истинной картины произошедшего я лично опрошу всех без исключения. Прошу вас быть со мной честными и откровенными. От себя могу гарантировать сохранность содержания наших разговоров в тайне от всех, кроме командования Жандармерии в Аррасе. Лейтенант Феро предоставит мне место, где я смогу принимать каждого из вас по отдельности. Если у вас есть какие-то вопросы, вы сможете задать мне их лично во время нашего разговора. Надеюсь на вашу честность и сотрудничество. На этом все.
Феро, командуйте. – Огюстен замолчал и предоставил лейтенанту возможность отдать все необходимые приказы.
- …Разрешаю заниматься своими делами. Когда очередь дойдет до вас, вас вызовут. Разойтись!
Солдаты начали расходиться. Появление Огюстена вселило в них тревогу. С лиц исчезли улыбки, но появились задумчивость и смятение, впрочем, Лануа не сомневался, что игра в регби возобновится минут через двадцать. Феро отдал необходимые распоряжения сержантам, обязанности которых в сложившихся обстоятельствах изрядно расширились, и подошел к Огюстену:
- Господин коммандан, что вам необходимо для… вашей процедуры?
От внимания Огюстена не укрылась заминка лейтенанта.
- Мне нужна уединенная комната с освещенностью достаточной для ведения записей и список личного состава роты. Да, и еще, организуйте какое-нибудь питание для аджюдана Эстеве и сержанта Безю – они прибыли со мной.
- Есть, господин коммандан. А для вас?
- Позже. Лейтенант Феро, с вами я бы хотел побеседовать в первую очередь, поэтому после того как все организуете, сообщите об этом своему заместителю.
- Так точно, господин коммандан. Разрешите исполнять?
- Разрешаю.
- Тогда прошу вас пройти за мной – я, кажется, знаю, какая комната подойдет для… ваших целей, господин коммандан.
«Да что он так слова «допрос» боится?» - лейтенант уже второй раз запинался, подбирая слова для того, чем будет заниматься Лануа. Феро провел Огюстена в здание таверны и поднялся на второй этаж. Через две минуты мучительного подъема коммандан присоединился к нему.
Интерьер заведения (как и экстерьер) не отличался изысканностью, но для деревенской таверны это и не было нужно. Жилые комнаты, впрочем, содержались в чистоте и порядке, и Лануа отчего-то не сомневался, что в порядке они содержались несмотря ни на какие превратности истории. В одну из таких комнат и привел его лейтенант. Номер был не занят в том смысле, что в нем не было постояльца. Зато на одноместной кровати лежало аккуратно свернутое знамя, а рядом на полу стояло несколько больших тюков. Очевидно, комната служила второй роте чем-то вроде склада.
- Вы уж извините за беспорядок, господин коммандан – места у нас немного, а припасы и запасную одежду лучше содержать в сухости, но зато отдельная комната с источником света, как вы и просили.
- Не извиняйтесь, Феро, я понимаю. Место вполне подходящее. Сколько времени вам нужно, чтобы отдать все распоряжения?
Феро задумался, стараясь ответить максимально точно:
- Минут десять, господин коммандан.
- Хорошо. Жду вас через двадцать минут.
Когда лейтенант ушел, Огюстен начал приводить свое временное рабочее место в надлежащий вид. Первым делом он аккуратно переложил со стола на подоконник разобранный пистолет – судя по виду, неисправный. «Спусковой механизм износился напрочь» - сделал свой вывод Лануа на основании беглого осмотра.
Размышлением о пистолете Огюстен в очередной раз отвлекал себя от значительно более важного вопроса: чего, собственно, он хочет добиться от солдат? В действительности же и этот вопрос не был наиболее важным – наиболее важный вопрос звучал так: каким образом Лануа собирается обернуть это дело в пользу капитана Мишо? Он боялся задать себе этот вопрос с самого разговора с капитаном ведь, с точки зрения фактов, никаких оснований для оправдания Мишо не было. Но дальше скрываться от этого вопроса коммандан не мог, потому что от ответа на него зависело, о чем именно он будет спрашивать солдат. Огюстен набил и раскурил трубку – ответ, как ни странно, не явился перед ним в клубах дыма.
Не до конца осознавая собственные действия, коммандан подошел к кровати и развернул знамя. Братство было изорвано в клочья, а Равенство несло на себе следы огня в нижней части. Свобода крепко держалась за подозрительно новое древко и имела лишь одну, залеченную грубыми коричневыми нитками, рубящую рану сверху вниз. Золотая тесьма по краю полотна имела гордый, но очень потрепанный вид и изрядно поредела в боях. На самом полотне все еще были отчетливо видны золотые буквы, гласившие, что за этот кусок ткани будет умирать 701-й пехотный полк Французской Республики и, что делать он это будет ради «Чести и Родины». Ленты для знаков отличия и медалей имели лучший вид, чем остальное знамя, но были совершенно пусты, что, впрочем, не было удивительно – главное полковое знамя находилось, скорее всего, в штабе полка, храня на себе и кресты с медалями. Лануа аккуратно свернул знамя и сел на кровать рядом с ним.
Золотые буквы поселили в голове коммандана идею: «Нельзя доказать невиновность капитана, но это не значит, что его нельзя оправдать. Если подать бригадному генералу Ториссо прошение о помиловании, то он, учитывая ситуацию, вполне может его удовлетворить. Возможно, не получится полностью освободить Мишо от ответственности, возможно, ему придется провести некоторое время в тюрьме или он будет уволен из армии без пенсии, что совершенно неудовлетворительно с точки зрения справедливости, но он выживет. А если капитан выживет, то можно будет бороться и за реабилитацию, хотя бы частичную».
Огюстену лишь раз доводилось общаться с главным жандармом Па-де-Кале генералом Ториссо, и тот запомнился ему флегматичным и равнодушным человеком, но полковник Батистини, который имел более богатый опыт работы с генералом, говорил, что это лишь внешнее. Помимо этого коммандан помнил о том, что Ториссо был последовательным сторонником упразднения военных советов, которые «в целях поднятия боевого духа и поддержания дисциплины» могли расстрелять хорошего солдата по малейшей глупости, вроде неявки вовремя на ужин. Лануа соврал бы, если бы сказал, что подобных эпизодов было много, но и совсем редкостью они не являлись. Огюстен не знал, согласится ли генерал с доводами в защиту Мишо, но другого способа он просто не видел.
Но одного лишь личного дела капитана явно не хватало для положительного решения генерала Ториссо. Биографии Мишо и прошению о помиловании нужно было прибавить вес, и у Лануа был только один способ сделать это. Борель будет стоять на своем и дальше – в этом Огюстен после вчерашнего разговора не сомневался. И именно за этим ему в действительности нужны были солдаты второй роты – если не удается пробиться через верх, значит, нужно действовать снизу.
Генерал может отмахнуться от храброго солдата – храбрых солдат с избытком. Еще легче Ториссо отмахнется от прошения поданного комманданом из собственного ведомства. Но вот на прошение за храброго солдата, подписанное другими солдатами и комманданом из собственного ведомства, он, скорее всего, хотя бы обратит внимание. Пусть в роте и осталось меньше сорока человек, это все еще подразделение сохранившее свое знамя. Огюстен сел за освобожденный от сломанного пистолета стол и расчертил лист для подписей. «Теперь дело за вами, ребята. Впервые за всю эту чертову войну, вы можете решить что-то сами».
***
И вновь сделаем перерыв. Это была вторая часть из трех.
Ваш Мещанин.
Для желающих поддержать меня монетой номер карты Сбербанка: 2202 2050 3032 0201.