В поисках товарища Огилви
В свое время я уже рассуждал о романе «1984» и в тот раз закончил материал в том смысле, что возможно со временем я к этому роману еще вернусь, Что же, время (полтора года) прошло, и мне кажется, мне снова есть, что сказать по теме.
В «1984» есть следующий сюжетный момент: главному герою, работающему в Министерстве правды, необходимо заменить статью в прошлогоднем номере газеты. В оригинальной статье говорилось о награждении видного члена партии, но потом этот член партии оказался «пробравшимся врагом» и стал «неперсоной», а в оруэлловском мире это означает, что человека не просто больше не существует – его вообще никогда не существовало. Вместо статьи о «неперсоне» главный герой помещает статью о товарище Огилви.
Товарищ Огилви, это идеальный гражданин Океании, с детства стучавший на родственников, сознательно отказавшийся от всех радостей жизни ради служения партии и погибший в молодом возрасте в водах Индийского океана в бою с проклятыми супостатами. В общем, пионер-герой. Как и многих других символических фигур, товарища Огилви никогда не существовало.
Ну, с точки зрения литературного посыла здесь все в высшей степени изящно – память о человеке, который был, заменяется памятью о человеке, которого не было.
С точки зрения рассуждения Оруэлла о природе СМИ при тоталитаризме, все тоже ясно – к середине XX-го века роль СМИ в массовом сознании уже была такой, что СМИ были способны селить в головах людей настоящие химеры, никогда не имевшие места в реальности, причем делать это так, что у человека формировалась полная уверенность в том, что химера существовала всегда.
Но я хочу поговорить о странном. О прототипах персонажа, которого по сюжету никогда не было. Разговор будет витиеватым и опираться будет на зыбкий песок, но именно в случае с товарищем Огилви это даже хорошо.
Обычно, когда речь заходит о товарище Огилви, все указывают на слона в комнате – на директора BBC в 1938-1942гг. Фредерика Огилви. Оруэлл в это время работал на BBC и, кажется, товарищ Огилви является очевидной отсылкой к нелюбимому начальнику. Именно нелюбимому – отчего-то почти все отзывы о руководстве Огилви носят отрицательный характер, хотя человек, среди прочего, в критический период начала войны смог организовать массивную информационную атаку на немецкую аудиторию, заторпедировав немцев дезинформацией так, что Геббельсу и не снилось.
Британская пропаганда, это не шутки. Что там выдумать стойкого оловянного солдатика – семечки, рутина.
Собственно одна отсылка, ведущая непосредственно к Фредерику Огилви, в биографии товарища Огилви безусловно есть. В 1942-м Огилви хотели сделать рыцарем, потом из-за каких-то проблем в работе BBC перехотели (в чем там было дело, разумеется, узнать почти невозможно – BBC, это английский тихий омут, в котором вся медиа-составляющая, это лишь болотные огоньки). В итоге рыцарем Огилви все же стал, а в романе Оруэлла появились рассуждения главного героя о том, стоит или не стоит делать товарища Огилви кавалером ордена «За выдающиеся заслуги».
Кажется, все очевидно. Но вообще Фредерик Огилви, если рассуждать в контексте персонажей романа, это не товарищ Огилви, а О’Брайен. О’Брайен, это член «внутренней партии», то есть номенклатуры. Он не является непосредственным начальником главного героя, но является представителем той самой государственной машины, на которую главный герой работает. Первоначально О’Брайен становится куратором главного героя и намекает на какую-то оппозицию во «внутренней партии», которой надоела диктатура Старшего Брата. Разумеется, в итоге О’Брайен оказывается провокатором и, наигравшись, отдает главного героя на съедение политической полиции, к которой, судя по всему, и сам относится.
Ну кто может занимать пост руководителя крупнейшего средства массовой информации в огромной империи во время мировой войны? Разумеется, Фредерик Огилви был товарищем майором. И Оруэлл очень хорошо это понимал.
Кстати, раз уж зашла речь. Если образ товарища Огилви родился, как эссенция добродетелей ангсоца – идеологии национал-социалистического толка, то почему у него неанглийская фамилия?
В другой вселенной, где показана явная тоталитарная диктатура в Великобритании – в мире «V – значит вендетта», персонаж, выполняющий схожую символическую функцию, носит имя Шторм Саксон. Вот это настоящий английский герой с крутым английским именем. А товарищ Огилви часом не ирландец?
В действительности, Огилви (Ogilvie), это шотландская фамилия. Зато ирландской является фамилия О’Брайен. И здесь, как и во многих местах в этом романе, сквозь средней руки литературу, неплохую футурологию и рассуждение о тоталитаризме и подделке воспоминаний проступает злобная, наполненная ненавистью сатира.
Когда речь заходит о «1984», общим местом является ссылка на сталинский Советский Союз в качестве источника вдохновения. Это, так сказать, первый план анализа. Общее действительно есть. Но есть и второй план – мир Океании, точнее мир «Военно-воздушной зоны №1» (название Великобритании в мире романа), это советский хоррор, обращенный на Великобританию и встроенный в британский мир. Это тоже лежит на поверхности. А еще есть третий план – мир Океании не просто похож на реальную Великобританию, а он и есть описание Великобритании, потому что Советский Союз и Великобритания были похожи настолько, насколько похожи почкующиеся грибы.
Великобритания, это тоталитарная сословная диктатура с негласной этнической сегрегацией и гипертрофированными полицейскими структурами.
Конечно, в романе показана не просто Великобритания, а Великобритания на фоне неприятностей – послевоенная разруха и статус колонии или, в лучшем случае, доминиона в составе Океании. Они в романе служат аналогом ленинско-сталинского душегубства и Второй Мировой войны. Опять же не стоит забывать, что разрушенные здания Лондона, талоны и военное положение Оруэлл видел своими глазами во время войны.
О’Брайен, это единственный член «внутренней партии», о котором в романе говорится что-то конкретное, как о человеке. Старший Брат – анонимен (если вообще существует). Голдстейн, использующийся для выплеска подавленной агрессии членов «внешней партии» – судя по всему, еврей (если вообще существует опят же). Упоминаются и другие члены «внутренней партии»: Визерс (место которого, собственно, и занял товарищ Огилви), Ааронсон, Резерфорд… Но все они «неперсоны». Их нет. А кроме того, если человек известен под фамилией Сталин или там Каменев, это же не значит, что это его настоящая фамилия. То есть, единственный член «внутренней партии», о котором нам известно хоть что-то, судя по всему, не англичанин.
А во «внутренней партии» вообще есть англичане? Не британцы, а именно англичане. Наверное, в каком-то количестве есть. Налипли на стенках. Фредерик Огилви, кстати, имел шотландское происхождение, а родился в Чили.
Ну и чтобы завершить тему. Главный герой посещает дом О’Брайена, и в романе дано описание его слуги. Тот имеет монголоидные черты внешности, причем намекается, что эти самые монголоидные черты приобретены вследствие пластических операций. Для книги, написанной в конце 1940-х крутовато, хотя Британскую империю не зря порой в пылу спора некоторые юзеры называют Империей Великих Моголов, а вот сейчас смотрится вполне органично. Сколько там лет назад Виндзоры у себя негритянскую кровь нашли? Около пятнадцати, кажется. А жизни черных, как известно, очень важны, особенно если черные выглядят вот так:
Но мы немного отвлеклись.
Разбираться в хитросплетениях аристократических родственных связей порой бывает очень интересно, особенно в такой стране, как Великобритания.
Ближе к концу XIX-го века в отношениях между США и Британией наметилось сближение. В прошлом у обеих сторон были разногласия и разногласия смертельные, но после Гражданской войны стало окончательно понятно, что США, это сила, с которой надо считаться, по крайней мере, на Американских континентах. Британцы, у которых прямо под боком у США была канадская кубышка, поняли это одними из первых. Если еще в 1860-х британцы деятельно поддерживали южных сепаратистов, то уже в 1870-х они развели бурную деятельность по охмурению американского, в первую очередь финансового истеблишмента.
Американцы, в свою очередь, проглянув сквозь ненависть победившей революции, поняли, что британцы говорят на том же языке и имеют очень похожую культуру, поэтому на британские комплименты повелись. Но, конечно, не полностью. Тогда им еще хватало ума понимать, что британцы никогда не говорят правду.
Первой ласточкой этой британско-американской коллаборации стали несколько браков дочек американских миллионеров с представителями британской аристократии.
Такие союзы позволяли инкорпорировать представителей американских элит в структуру британской аристократии.
Первым подобным союзом был брак Дженни Джером с третьим сыном герцога Мальборо Рэндольфом Черчиллем или, вернее, Рэндольфом Спенсером Черчиллем.
Дженни Джером жила в Европе с тринадцати лет и много крутилась в высших кругах, заводя знакомства с нужными людьми. Одним из важнейших ее знакомых стал принц Уэльский, будущий король Эдуард VII. Про их весьма близкие отношения после 1874-го года говорится более-менее открыто, а вот то, что эти отношения могли начаться до 1874-го года как-то почему-то в Британии никому в голову особенно не приходит.
А что случилось в 1874-м? Тот самый брак Дженни с Черчиллем. Их познакомил принц Уэльский, это было в августе 1873-го. Именно принц Уэльский «пробил» этот брак перед герцогом Мальборо, который начал возмущаться малородному да еще и американскому происхождению невесты своего сына. В итоге герцог согласился в обмен на обещание устроить политическую карьеру Рэндольфа Черчилля – в том же году Рэндольф совершенно неожиданно смог избраться в Палату общин.
Надо сказать, что взявшийся вдруг за сводничество Эдуард выбрал для своей американской подруги замечательную партию. Сын герцога, но без особенных надежд на герцогский титул, Рэндольф входил в ближний круг принца Уэльского на правах шута. Он был педерастом до такой степени, что это создавало проблемы его репутации. По английским меркам это значило какую-то невероятную степень распущенности. Сам же Эдуард был в основном по девочкам и кроме Дженни имел еще целый цветник любовниц.
Через семь с половиной месяцев после свадьбы Рэндольфа и Дженни на свет родился их первенец. Мальчика назвали Уинстоном. Как я упоминал выше, в Британии (и не только там) не принято вслух говорить о том, что интимные отношения Дженни Джером и принца Уэльского могли начаться до ее брака с Рэндольфом. Кажется, понятно почему.
Официально есть две конкурирующие версии относительно обстоятельств появления Уинстона Черчилля на свет. Первая из них утверждает, что мальчик родился недоношенным. Вторая просто-напросто говорит о том, что совместная жизнь Дженни и Рэндольфа началась за некоторое время до свадьбы. Истиной может быть и то, и другое.
В конце концов, реальное происхождение Уинстона не очень важно – важно то, что, конечно, в большой деревне британской знати все всё обо всех знали. Даже если отцом Уинстона действительно был Рэндольф Черчилль, все знали о склонностях Рэндольфа и об отношениях Дженни с принцем Уэльским.
Кстати, в течение всей жизни принц, а потом уже и король оказывал Уинстону серьезную протекцию, а также делал двусмысленные жесты, например, однажды сказал ему при личной встрече:
«Если бы не было меня, вы бы не появились на свет»
Оставим маленького королевского бастарда британского лорда на время и перенесемся к другому аристократическому семейству. Пожиже, попроще, но не менее интересному.
Это семейство носило фамилию Фримен-Митфорд, и о нем я уже достаточно подробно рассказывал (1, 2). Нас интересует Элджернон Фримен-Митфорд, точнее, его похождения. Его жену звали Клементина Огилви, и да, все эти пространные рассуждения здесь не просто так – мы все еще ищем товарища Огилви.
У Элджернона и Клементины было девять законных детей. Кроме того, известно, что у него было двое детей от японки, с которой он сошелся во время работы в этой стране. Однако в данном случае нас интересуют не они, а дочь свояченицы (сестры жены) Элджернона. Саму свояченицу звали Бланш Огилви, она была замужем за полковником Генри Монтегю Хозьером. А их вторую дочь звали Клементина (видимо в честь тети), и у современников почти не было сомнений в том, что отцом этой Клементины был не полковник Хозьер, а Элджернон Фримен-Митфорд.
Клементина родилась в 1885-м году, и пока она набиралась сил, Уинстон Черчилль начинал строить карьеру. Начинал с низкого старта. В Итон его «почему-то» даже не стали отправлять, хотя представители рода Мальборо традиционно учились именно там. Затем он лишь с третьей попытки поступил в Военное училище в Сандхерсте, первоначально в малоперспективную кавалерию, но потом перевелся в пехотный класс из-за того, что несколько кандидатов, показавших лучшие результаты, «почему-то» отказались от поступления. Интересно, что в итоге Черчилль все же служил в кавалерии.
Кстати, ранняя биография Уинстона Черчилля чем-то напоминает биографию второго сына Элджернона Фримена-Митфорда Дэвида. Тот тоже имел большие проблемы с поведением, также пролетел мимо Итона, а затем мимо Сандхерста (ему «почему-то» никто место не уступил). Далее их судьбы расходятся, но вновь сближаются во время Второй англо-бурской войны, на которой оба якобы (а может и не якобы) проявили храбрость, оба попали в плен и оба из плена сбежали. Интересно, кто у кого списал.
Но все же это были птицы разного полета. Уинстон Черчилль вернулся в Британию известным военным журналистом и тут же вспорхнул в высшую лигу британской политики, а Дэвид Фримен-Митфорд стал заниматься сомнительными деловыми предприятиями и породил на свет «сестричек Митфорд».
В Южной Африке начала рождаться легенда о Черчилле, и он тут же начал получать дивиденды. Во-первых, он в возрасте двадцати шести лет стал членом Палаты общин. Дальше больше – в тридцать три Уинстон получил первый министерский пост (председатель Совета по торговле).
В это же время, в 1908-м году два бастарда нашли друг друга – Уинстон Черчилль взял в жены Клементину Хозьер. Понятно, что партия была подобрана специально и одобрена всеми, кем нужно. Несмотря на то, что за легендой о Черчилле почти не видно реальных людей, судя по всему, семейная жизнь Уинстона Джерома и Клементины Огилви сложилась вполне удачно. У них был один сын и четыре дочери (одна умерла в детстве), а кроме того с именем их четы никогда не было связано крупных скандалов.
Уже на посту председателя Совета по торговле Уинстон обозначил свое реальное политическое амплуа. Во время его исполнения этой должности было принято решение нарастить расходы на военно-морской флот. Несмотря на то, что реально от него тут ничего не зависело, это решение было связано с его именем.
В 1910-м году Уинстон пошел еще выше – пост министра внутренних дел. И снова. Угроза всеобщей стачки – кто виноват? Черчилль, который силой подавил забастовку в Ливерпуле, а потом приказал мобилизовать пятьдесят тысяч солдат на случай бунта.
Наиболее показательна история «Осады Сидней-стрит» зимой 1911-го года. Латышские боевики, бывшие в Лондоне на передержке перед заброской в Россию, устроили беспредел с грабежами в еврейском квартале и убили нескольких полисменов. В итоге дошло до открытой перестрелки заблокированных бандитов с полицией. Это было 3 января 1911-го года, и Черчилль проторчал на месте событий почти весь день. В итоге кого-то из латышей убили, часть ушла, часть арестовали.
Дальше возник неловкий момент. Ну, представьте ситуацию: араб, заряженный всем, чем надо, для заброски во Францию и организации там теракта, во время транзита через Бельгию насилует местную двенадцатилетнюю девочку. Под камерой видеонаблюдения. Конечно, его вяжут, но что делать дальше? Деньги уже потрачены, в Париже все готово. Что, из-за какой-то невезучей девки все отменять? Нет, конечно. Нужно развернуть кампанию в поддержку бедного угнетенного мусульманина, которого проклятые французские жандармы довели до сумасшествия и практически заставили быть насильником-педофилом.
Нелепый образ, да? Ну, так с латышами после осады Сидней-стрит случилось примерно это. Оказывается, во всех их преступлениях был виноват кровавый русский царизм, с которым они борются. Поэтому их нужно понять и простить. В итоге ключевых фигурантов отпустили, и они потом знатно покуролесили в нашей несчастной стране.
Однако виноватых найти было надо, и их нашли – Черчилля подняли на смех за… а даже не очень понятно за что. Конечно, он вел себя не очень качественно, но, с другой стороны он был в кризис на месте, а не прятался в кабинете. При всей мощи британской пропаганды Черчилля можно было вознести до небес, показать, что вот он – министр от народа, который не прячется за спинами полисменов и смело противостоит смутьянам. Но сделали обратное.
Ну, я думаю, вы заметили закономерность. Давайте закрепим. После всех приключений на посту министра внутренних дел дискредитированный Черчилль стал… первым лордом Адмиралтейства. Формально, это было понижение, но сами понимаете – в Британии флот, это не просто флот, это государство в государстве. Назначение было удачное еще и потому, что всю реальную работу по руководству развитием и модернизацией флота за Черчилля вел адмирал Джон Фишер. Уинстон просто работал лицом.
Затем началась Первая Мировая война, в которой у флота, по сравнению с армией, все было более-менее неплохо. В 1915-м году британцы предприняли очень рискованную Дарданелльскую операцию, итогом которой должен был стать захват Константинополя. Реальная подоплека операции была более-менее на поверхности – британцы хотели перехватить Константинополь у России. Но главной трагедией Первой Мировой войны был разрыв между политической целесообразностью и официальной пропагандой. Этот разрыв порождал когнитивный диссонанс. Формально Британия и Россия были союзниками, а Дарданелльская операция выглядела авантюрой, причем авантюрой совершенно невынужденной. В итоге операция провалилась с треском, а в песке Галлиполи навсегда остались лежать тысячи сыновей Британской империи. А кто виноват? Ну, конечно, Черчилль, который на правах первого лорда Адмиралтейства лоббировал операцию и в значительной степени «вел» ее.
Давайте поиграем в обманчивую игру аналогий. Кто из лидеров стран Оси был больше всего похож на Черчилля? Гитлер? Не получается. Гитлер, это диктатор, самый классический, Германия формально была республикой, выборы (безальтернативные) в ней проводились вплоть до самой войны. Хотя между Черчиллем и Гитлером все же есть занимательная личная связь - оба увлекались живописью. Впрочем, в случае Черчилля это может быть частью легендариума.
У японцев такую одну ключевую фигуру вообще найти не получается. Кто остается, если не брать разные Финляндии и Хорватии? Остается Муссолини. Но про Муссолини известно, что это дутый лев. Человек пришел к власти в момент национального кризиса, в момент другого национального кризиса его убрали. Все это время Италия оставалась королевством. И назначил, и убрал Муссолини один и тот же человек – король Виктор Эммануил III. То есть Муссолини, по сути, был зиц-председателем при короле.
Черчилля десятилетиями использовали, как зиц-председателя, назначая крайним в случае неудачи или просто непопулярного развития ситуации.
Особенно схожесть этих двоих политиков проявляется как раз во время Второй Мировой войны. Оба играли в значительной степени символическую роль. И Черчилль, и Муссолини играли роли национальных лидеров. Муссолини изображал самопародию на итальянцев или, точнее, их мечту о самих себе.
А так как итальянцы, это нация прирожденных пародистов и комедиантов, получилось смешно.
Точно также Черчилль – человек, относящийся к очень маленькой замкнутой группе не просто британской знати, но британской знати, вовлеченной в техническое управление государством, этакий Майкрофт Холмс, вдруг начал изображать «своего».
Он стал премьер-министром 10 мая 1940-го года, в день начала Французской кампании вермахта. Его никто не избирал, и он не был лидером ни одной из политических партий. Это было чрезвычайное решение в чрезвычайных обстоятельствах. Впереди были месяцы и даже годы исключительно плохих новостей, и доносить их до англичан должен был человек, который всегда был крайним, всегда брал на себя огонь критики, в то же время человек полностью свой, практически член семьи для короля и его ближнего круга.
Я уже говорил, что за легендой о Черчилле почти не видно Черчилля. Масштаб трагедии такой, что трудно даже реально оценить его таланты политического деятеля. В данном случае тоже можно обратиться к аналогии с Муссолини.
Муссолини всю карьеру был говорящей головой, но сделал и много хорошего, например, уладил затяжной конфликт с Католической церковью, в значительной степени сократил влияние мафии на жизнь южной части страны, а также как минимум соучаствовал превращению Италии в развитое индустриальное государство. Конечно, это не отменяет глупых приключений в Африке и союзных бомбардировок Рима, но… если подумать, то приключения в Африке тоже пошли впрок – страна, находящаяся на месте Италии, все равно была бы вовлечена в войну, независимо от политического режима или участия в альянсах. А так война пришла в Италию поздно и ненадолго, почти все свое время продержавшись где-то там – на дальних границах.
Точно так же и Черчилль, несмотря на всю фиктивность собственной фигуры, сделал все же многое. А кроме того, быть символом в самый темный час, когда кажется, что гибель неминуема, это тоже работа, и эту работу Черчилль (и его имиджмейкер) выполнил хорошо. Можно сказать, что это была роль всей его жизни.
На образ товарища Огилви можно взглянуть еще и с той точки зрения, что это заглушка, «рыба». Был реальный человек Визерс, занимался какими-то делами, в чем-то участвовал, потом Визерс стал ошибкой, и на его место встал товарищ Огилви – бессодержательная символическая фигура. Человек с плаката, но не Старший Брат, а кто-то близкий, чем-то похожий на тебя и на всех, кто тебя окружает. Немного карикатурный, конечно – плакат, есть плакат. Но главный герой романа (зовут его, кстати, Уинстон) живет в топорном мире и топорно работает, поэтому его символическая фигура, это не комплиментарный автопортрет, а уродливый и отталкивающий шарж.
Хотя для Оруэлла – разночинца, волей судьбы заглянувшего в платяной шкаф и увидевшего тот мир за пределами мира, который представляет собой «внутренняя партия» британской аристократии, ничего комплиментарного в образе Черчилля уже не было, для него это и был товарищ Огилви.
Поймите меня правильно – я не настаиваю на том, что товарищ Огилви, это отсылка Оруэлла именно к Черчиллю, и что он имел в виду именно то, что было изложено выше. Но спор об авторском замысле в конце концов достаточно бессодержателен – авторский замысел может быть интересен при изучении личности самого автора и при разгадке авторских загадок, но для восприятия произведения он не очень важен. В итоге важно не то, что хотел сказать автор, а то, что он сказал и то, что было услышано.
Оруэлл прожил после публикации «1984» около полугода. Говорится, что его доконал туберкулез. Может быть. Но вообще за то, что он сделал, в Британии убивают. И речь, конечно, не только о товарище Огилви.
Уже после смерти Оруэлла Черчилль вновь стал премьер-министром, и это завершило его политический образ. Престарелый политик слег с инсультом и значительную часть своего премьерства, по сути, был недееспособен, тем не менее оставаясь в должности. То есть он как бы был, и его как бы не было. В Океании это назвали бы «двоемыслием».
Ну и совсем короткой строкой два обстоятельства, чтобы немного закруглить тему.
Есть еще один известный Огилви в истории XX-го века. Это Дэвид Огилви, которого многие называют «отцом современной рекламы». Подробно останавливаться на его биографии я не буду – там неожиданностей немного, зато хватает легенд. Скажу лишь одну из «ожиданностей» биографии Дэвида Огилви – с 1942-го года Огилви официально работал на британские спецслужбы.
Кроме того, возможно, что на образ товарища Огилви оказала влияние история операции «Мясной фарш». Это было в 1943-м. Тогда британцы организовали вброс немцам дезинформации. Для этого они одели труп в мундир военно-морского офицера, пристегнули к его запястью чемоданчик с «секретными документами» и сбросили труп рядом с испанским побережьем, рассчитывая на то, что испанцы передадут труп или сами документы немцам. Так и вышло. Для того, чтобы «вброс» выглядел правдоподобно, британцы написали и снабдили документами целую биографию британского офицера морской пехоты, создав под «легенду» переписку с невестой и отцом, а также тщательно подделав все личные документы, которые могли быть у курьера при себе. То есть сделали ровно то же самое, что делает герой романа – создали с нуля человека, которого никогда не было.
В контексте товарища Огилви эту историю можно упомянуть из-за смерти, которую Уинстон придумал своему герою – преследуемый евразийскими истребителями, товарищ Огилви обнял пулемет и выпрыгнул из вертолета в море, чтобы пойти ко дну вместе с секретными документами, которые он перевозил.
Согласитесь, что параллель между этими историями прослеживается.
***
Ваш Мещанин
Для желающих поддержать меня монетой номер карты Сбербанка: 2202 2050 3032 0201.