БАШЛАЧЁВ. ЗНАК КРОВОТОЧИЯ…
Писать о Башлачёве для меня так же тяжело, как слушать его. Как и читать Достоевского. Это благородная тяжесть, не спорю. Но тяжесть. Впрочем, к Достоевскому мы вернёмся позже, а пока начну с места в карьер.
Эпоха стадионной поэзии закончилась, и её свято-пусто-место занял рок. Рок до поры до времени не пускали на стадионы, но сама страна, осознавая это или нет, сама стала для него подходящим стадионом. Поэты поколения Башлачёва такой аудитории и близко не имели; вообще жизнь обошлась с ними жестоко, и идеальной иллюстрацией их общей биографии можно считать судьбу Дениса Новикова.
Как мне кажется, подчас максимально простой и сбивчивый, особенно в живом исполнении, аккомпанемент был для Башлачёва, в первую очередь, возможностью читать свои стихи наравне со всеми, иметь аудиторию. Он был очень близок в этом плане к Летову, ведь Егор открыто признавался, что действовал именно так: вошёл в рок, чтобы иметь возможность делиться своей поэзией (а где-то с другой стороны – чисто музыкальной – так же встроились в рок авангардисты вроде Курёхина). Поэт в России - больше, чем поэт. Он – рокер. Он – рэпер.
Странно об этом говорить, но манера Башлачёва в некоторых песнях, особенно вроде «Поезда №193», скорее напоминает речитатив, нежели пение. И меня как экс-редактора портала о рэпе не удивляет, что он пользуется уважением среди рэп-исполнителей не меньше, чем у исполнителей рока. Одна из самых популярных рэп-групп России «25/17» переписала на свой лад песню «Имя имён», а группа «Записки Неизвестного» написала «Посвящение А. Башлачёву»; упоминается имя СашБаша даже постмодернистами от рэпа вроде Славы КПСС. То есть преемственность есть, несмотря на существенную разницу в возрасте между всеми упомянутыми рэп-артистами.
Возможно, всё это неслучайно, ведь вневременность – один из главных критериев песен Башлачёва. Слушая их и не зная ничего о самом СашБаше, будет очень трудно угадать, о каком времени поёт этот человек. Есть «Петербургская свадьба» о начале века, есть «Случай в Сибири» о его конце. А есть миксы из современности и давности, такие, как «Грибоедовский вальс», ставящий как бы знак равно между прошлым и будущим (хотя песня задевает этот момент лишь по касательной).
Но в остальном слушатель увидит лишь остров Русь, который кружит во вневременьи, кружит, причаливая то к одному, то к другому берегу. И не только с помощью образов, но благодаря выразительной мощи языка совершается путешествие от будничной нашей реальности куда-то в изначалье – в сказочность, былинность.
«Если забредет кто нездешний – Поразится живности бедной, Нашей редкой силе сердешной Да дури нашей злой заповедной».
Тема времени вообще, а также его закольцованности и вместе с тем нелинейности, в частности – одна из магистральных тем Башлачёва.
«Часовой всех времён улыбнётся, смотри, и поднимет мне веки горячим штыком», «Летим сквозь времена, которые согнули страну в бараний рог», «Время на другой параллели сквозняками рвется сквозь щели», «Да только кольцами года завиваются».
Но почему вневременный автор так несовременен? Потому что нравственные идеалы, за которые так грозно боролись тогда, скажем, Чиж и «Алиса», нельзя было поправить, лишь открыв все закрытые церкви. Потому что Бог живёт не в церкви. Не только в ней, точнее.
Башлачёв при всём своём христианстве для меня не вопреки, а помимо этого – некий былинный богатырь, герой или титан – называйте, как хотите, который ведёт постоянную борьбу с совершенно хтоническими силами, например, холодом. Повторюсь: не против христианства, не вопреки, но помимо…
Мотив холода, стужи, зимы – один из наиболее частых образов в творчестве СашБаша. Это не символ обречённости или безнадёги; лёд этот не приговор и не преграда, его нужно и можно растопить – верит Башлачёв.
«Целуя кусок трофейного льда, я молча иду к огню».
Но… стужа, лёд и мороз появляются в его песнях снова и снова. Будто, чем яростней, точно пытаясь согреться, лупит по струнам Башлачёв, тем неумолимей зима поддаёт морозу. Даже апрель может быть для него холоден.
«Сабля ручья спит в ножнах из синего льда», «На груди повело полынью», «Зима в роли моей вдовы», «Злая стужа снедужила душу и люта метель отметелила тело».
Но надежда неумолима, и в новый год, когда суровая русская зима только начинается, он уже предчувствует весну, предвещает её, как бывалый визионер.
«А солнце все выше! Скоро растает./Деды Морозы получат расчет./Сидя на крыше, скорбно глотает/водку и слезы мой маленький черт».
Можно пафосно и глупо сказать, что для любого художника любовь – главная модель, образец, цель и т.д. Не для любого, само собой. Но для Башлачёва эта банальная на первый взгляд мотивация стопроцентно верна и оправданна. Любовь у СашБаша везде напоказ, она нага, но не похотливой взрослой наготой, а невинной детской, не знавшей покуда грехопадения.
Дихотомия «любовь-нелюбовь» коррелирует в его строчках с «дуэтом» «тепло-холод» (которые лишь являются внешним, образным выражением мироощущения лирического героя СашБаша). Гамлетовский вопрос «Быть или не быть» он трактует иначе: «Эх, вот так вот прижмет рогаткой – и «любить или не любить!»». И вопрос всегда решается в пользу «любить». Даже если любовь эта всегда с примесью муки.
«Не надо, не плачь – сиди и смотри, как горлом идёт любовь», «Я люблю, оттого что болит или это болит оттого, что люблю?», «Нет тех, кто не стоит любви».
И христианство в Башлачёве произрастает именно из любви, а не наоборот. Он выбирает его осознанно, как соответствующее его необходимости в любвеотдачи.
«Я не помню молитв, но стихами грехи замолю», «Наша правда проста, но ей не хватит креста и соломенной веры в «спаси-сохрани».
Конечно, у СашБаша есть и другие строки, как в вышеупомянутой песне «Имя имён», но и эти ведь по-своему показательны.
Башлачёв для меня – это Достоевский своего времени. Он был глубоко православен, но при этом не превратился в Чижа или Кинчева, которые воспринимали православие, не побоюсь этого слова, исключительно политически. А Башлачёв запросто поёт «Случай в Сибири».
«Да строй – не строй, ты только строй. А не умеешь строить – пой. А не поёшь – тогда не плюй» и Родина для него тут же – икона. Башлачёву не нужны потребительские атрибуты «свободы». Для него свобода – дать каждому валенку (а не импортному кроссовку, например) свой фасон.
Жажда любви, болезненность этой любви, своеобразное государственничество, произрастающее из понимания того, что беда не в государстве, а в людях его населяющих – вот черты которые роднят Башлачёва и Достоевского. СашБаш также ставил перед собой невыполнимые нравственные задачи (вспомнить Достоевского с его «слезинкой ребёнка»):
«Я хочу дожить, хочу увидеть время, когда эти песни станут не нужны».
Конечно, глупо цепляться к каждому слову, трактовать, переиначивать в угоду своим мыслям, ведь строчки Башлачёва бывают противоречивы, как мысли и чувства любого живого человека. А СашБаш не просто жил – он горел. Яростно, топя лёд вокруг. Он умирал посреди Москвы, среди людей, для которых даже в самый протестный период рок был уже предлогом, а не целью.
«Поэты идут до конца. И не смейте кричать им – «Не надо!».
Есть люди, которых нельзя представить с современности. Цоя можно бы, и Майка, пожалуй, было бы можно. А Башлачёва (и Янка ещё приходит на память) нельзя. Хотя, я думаю, его песни, как отражение внутренней войны с мирозданием, не изменились бы даже много лет спустя. А может, он бы просто замолчал себя, как тот же Чиж, для которого «прошлая» музыка стала способом добычи денег, а новой у него попросту нет?
Чтобы объяснить эту несправедливость, хочется думать, что иногда появляется слишком много гениев и талантов разом. Так много, что они перегружают мир и система достигает критической массы, предела (вспоминается тут же Серебряный век). А потом таинственная рука начинает выщёлкивать их из жизни по одному.
Вообще, глупо и наивно, а всё равно так хочется играть в эти «ах, если бы…». Поэтому будем думать, что главное не в том, что не успел написать Башлачёв, а в том, какой участи он избежал.
«Хотелось озвереть, кусаться и рычать. /Пытался умереть - успели откачать./Могли и не успеть. Спасибо главврачу/За то, что ничего теперь хотеть я не хочу./Психически здоров. Отвык и пить, и есть./Спасибо, Башлачев. Палата номер шесть».