Мечте навстречу — до первого столба
“Все будет так, исхода нет”
Проснешься — все начнешь сначала,
И повторится, как вчера.
Тьма, болтовня тв-канала,
Яйцо, капуста, конура.
(спектакль «Машина едет к морю» на фестивале «CHELoВЕК ТЕАТРА»)
Что лучше: жить иллюзией, точно зная, что это иллюзия, или реальностью, от однообразия которой хочется вздернуться? Герои спектакля по пьесе екатеринбургского драматурга Алекса Бьёрклунда “Машина едет к морю” (театр “Особняк”, Санкт-Петербург, реж. Алексей Янковский) загнаны каждый в свой угол (на деле — общий), поэтому полумеры не подойдут. Безумный рывок или разумное спокойствие. Все или ничего. Правда, финал за внешне обнадеживающим многоточием ставит вполне себе безжалостную точку безысходности. И получается, что выбирать в любом случае придется между ничего и ничего.
В спектакле почти все ненормально, но объяснимо. Первые минут пять-семь старик зовет внука Виктора, а тот сидит на соседнем стуле. Ну да, дед слепой. Внук отзывается лишь спустя n-ное время и кричит невпопад “Я рии-суу-юю!”. Но ведь он не глухой! Ага, аутист, живет в своем мире. Старик прокрикивает чуть ли не каждый звук и хочет добиться вразумительного диалога от парня “не от мира сего”. Наверное, от одиночества. Так поначалу трактуешь себе каждый шаг, а потом принимаешь законы этого недоабсурдного, странно-логичного мира и уже не спрашиваешь, почему герои едят только яйца и капусту или почему здоровый, на контрасте “нормальный” дворник Борис, помогающий деду с внуком, оказывается тоже “ненормальным”, не способным изменить свою жизнь. Все трое — части уравнения, где x+y+z = “рисунку” Виктора, на котором вместо машины, едущей к морю, лишь исчирканный вдоль и поперек листок бумаги.
Временами зрителю становится скучно. Так скучно, что хочется лезть на эти обшарпанные стены квартирки героев, лишь бы что-то делать. Непозволительно затянутые эпизоды, намеренное провисание действия, долгое молчание, в котором слышится только царапанье ручкой листа бумаги, — и вот сцена за сценой нас затягивает трясина невыносимой обыденности повторяющихся дней (ощущение застоя, из которого хочется вырваться, передано отлично). И если, по Хайдеггеру, нужно выдержать horror vacui, охватывающий перед бездной скуки, чтобы понять Ничто, научиться искусству быть пустым, то герои не выдерживают (а кто выдержит?). В заторможенном темпе спектакля тем отчетливее видны жалкие попытки за что-нибудь зацепиться: за оглушительно-раздражающий телевизор. за “безответный” разговор (“Виктор! Я хочу, чтобы ты говорил со мной”), за спровоцированный конфликт и — наконец — мечту. Эдакая бытовая трансценденция. Однако ментальный эксперимент слепого старика вышел из-под контроля и “заразил” идеей-фикс внука-аутиста (местами, правда, кажется, что он больше прикидывается, чтобы не включаться в отвратительную реальность): Виктор эхом повторяет слова слова деда и так верит в них, что двое взрослых мужчин понуро опускают головы, осознавая невозможность “сбычи мечт”. Но Виктор “готов!”. И неважно, что там большая вода, а он боялся утонуть даже в раковине. Может, это страх не собственно смерти, а “такой” смерти, когда не видишь ничего, кроме четырех стен, когда не чувствуешь ничего, кроме духоты, затхлости и вони? Или дело в том, что воображаемая действительность всегда безопаснее и приятнее настоящей?
В хэппи-энд спектакля с гиперболизированным воодушевлением, нарочитыми жестами, жизнерадостным оранжевым комбинезоном-почти-скафандром и распусканием волос поверят только люди типажа “Ах, обмануть меня не трудно!..Я сам обманываться рад!”. И все же что-то грустно-щемящее остается после, какое-то наивное “а если”, проецируемое уже на свою жизнь: “А если — стоит рискнуть? Пусть даже до ближайшего столба”.
Елена Плишкина