Рабство. Школа и наука

М.А.Дандамаев

РАБСТВО В ВАВИЛОНИИ VII-IV вв.до н.э.

«НАУКА», Москва 1974

Глава I ЧАСТНОВЛАДЕЛЬЧЕСКОЕ РАБСТВО

Понятие «рабство»

Что такое рабство? Какими признаками можно охарактеризовать положение раба? На первый взгляд эти вопросы могут показаться совершенно тривиальными, однако у исследователей (в том числе и советских) мы находим нередко самые различные ответы. Объясняется это следующими причинами. Институт рабства возник в конце IV тысячелетия до н. э., но еще в первой половине прошлого столетия в южноамериканских штатах производство в значительной степени было основано на рабском труде; да и в настоящее время в некоторых странах рабство существует в своей прямой форме. Совершенно естественно, что в различных странах в зависимости от конкретных исторических условий рабство развивалось неодинаковыми путями, да и в одной и той же стране формы его менялись. Кроме того, в одном и том же обществе, в один и тот же исторический период фактическое положение рабов сильно варьировало; одна часть рабов подвергалась жестоким формам эксплуатации, а другая находилась в сравнительно хороших условиях.

Давая определение раба, историки часто настолько расходятся между собой, что обычно считают необходимым сообщить читателю, кого они имеют в виду под рабами. В течение последних двух десятилетий западные исследователи античного рабства стали все чаще обращаться к «восточному» рабству, видя в нем нечто совершенно отличное от греко-римского рабства в пору его расцвета. Прежде чем перейти к рассмотрению этих взглядов, целесообразно будет ознакомиться с высказываниями востоковедов, работы которых натолкнули специалистов по античности на противопоставление «восточного» и античного рабства.

По мнению Мендельсона [192, стр. 122], раб обычно был той же «расы», цвета кожи, религии и того же языка, что и его хозяин. Огромное число рабов прежде были свободными. Ближневосточная система рабства отличалась от римской и американской систем, так как: 1) на Ближнем Востоке рабство было главным образом результатом нищеты; 2) кроме того, раб жил и работал бок о бок с хозяином. Поэтому переход от свободного состояния в рабское и наоборот был обычным явлением: человек мог быть продан в рабство, а на другой день освобожден и вследствие этого терял всякую связь со своим бывшим хозяином.

Драйвер и Майлз [94, т. I, стр. 223] полагают, что концепция рабства, которой придерживались римские юристы и которая сохранилась до наших дней, была совершенно чужда вавилонским и библейским законам и поэтому нельзя допускать, чтобы привычные нам представления оказывали влияние при рассмотрении положения рабов в Вавилонии. По мнению этих авторов, в отличие от римского общества периода завоевательных войн в Вавилонии раб не считался вещью, а сохранял личность, имел семью, и хозяин не имел по отношению к нему права жизни и смерти.

Согласно Эйлерсу [ИЗ, стр. 12—13, 91], высокопоставленные чиновники в Ахеменидской державе имели власть над жизнью и смерью подчиненных им жителей. Например, по отношению к сатрапу все подданные его области считались рабами, а сам сатрап, в свою очередь, считался рабом царя.

Развивая эти взгляды Эйлерса, Кардашиа [68, стр. 12—14] пишет, что на Востоке люди не создали юридической концепции о рабе и восточный хозяин (будь то семит или ариец) имел над своими подвластными абсолютное право жизни и смерти. На Востоке раб был личностью во все периоды, в том числе и во время I вавилонской династии, в касситскую, нововавилонскую и ахеменидскую эпохи, а в новоассирийское время раб мог владеть землей, другими рабами и т. д. Иранское общество было иерархическим и на каждой ступени подчинения нижестоящее по служебной лестнице лицо считалось рабом вышестоящего. По мнению Кардашиа, только по римской логике раб, поскольку он рассматривался как вещь, не мог быть юридической личностью. Поэтому понятие ardu («раб») охватывает как богатого и могущественного «вассала» какого-либо вельможи, так и «пролетария», занимавшегося рабским трудом.

Известный специалист по древней Греции Финли [127, стр. 248—249] считает, что в отношении древневосточного рабства обычный подход, согласно которому раб не имеет свободы и личных прав, ошибочен. По его мнению, в странах древнего Востока и в ранние периоды истории Греции и Рима одно состояние незаметно переходило в другое, и поэтому бесполезно спрашивать, где провести линию раздела между свободным и рабом. Для Греции и Рима удобно традиционное разделение на рабов и свободных, но, чтобы попытаться понять рабство в других странах, надо избавиться от привычки противопоставлять тех и других. Далее Финли пишет [там же, стр. 236—237], что в отличие от греков времени Перикла и римлян времени Цицерона для большей части человечества «свобода» — понятие, которое не имело значения (например, продолжает он, в Китае не было даже слова для обозначения «свободы»). И после появления понятий «рабство» и «свобода» осталось много социальных групп, которые нельзя назвать свободными или рабами и состояние которых было промежуточным между теми и другими.

Уэстерман [307, стр. 43, 45] отмечает, что в восточных языках не было даже точных терминов для рабов, и при этом ссылается на библейский термин cbd, которым обозначаются как настоящие рабы, так и зависимые лица или слуги царя.

Как известно, до конца 20-х годов XX в. советские востоковеды считали, что для всей пятитысячелетней истории Востока было характерно господство феодализма. В 1931—1934 гг. в Ленинграде было проведено несколько дискуссий о социально-экономических отношениях на древнем Востоке.

В. В. Струве в своем докладе на дискуссии 1934 г., ссылаясь на высказывания К. Маркса, Ф. Энгельса и В. И. Ленина, доказывал, что древневосточные общества были рабовладельческими. После продолжительной полемики эта концепция стала господствующей в советской науке, и казалось, что социально-экономическая структура стран древнего Востока не представляет больше загадки. В 1940 г. в редакционной статье журнала «Вестник древней истории», посвященной публикации работы К. Маркса «Формы, предшествующие капиталистическому производству», утверждалось, что «раз навсегда кладется конец попыткам некоторых историков усмотреть у Маркса особую „азиатскую" общественно-экономическую формацию» [ВДИ, 1940, №1, стр. 3].

Но, несмотря на это категорическое утверждение, скрытая полемика не прекращалась в течение двух с лишним десятилетий. Например, А. И. Тюменев, внешне приняв разработанную В. В. Струве теорию о рабовладельческом способе производства на древнем Востоке, по существу оставался сторонником азиатского • способа производства, охарактеризованного Марксом как поголовное рабство. По мнению А. И. Тюменев а, хотя подданные в древневосточных странах были свободными людьми и вовсе не являлись рабами в античном смысле, они находились в порабощении у «деспота».

Как известно, в 1964 г. в нескольких странах возобновилась открытая дискуссия о характере общественной формации на древнем Востоке. Дискуссию эту начали почти одновременно французские, итальянские, венгерские, советские и чешские историки-марксисты. Многие из принявших участие в обсуждении этого вопроса полагали, что взгляды Маркса о характере древневосточных обществ были неправильно поняты или искажены и что, по мнению Маркса, для древнего Востока характерен не рабовладельческий, а азиатский способ производства [см.: К. Маркс, К критике политической экономии,— К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, изд. 2, том. 13, стр. 7]. Одновременно на страницах советских научных журналов (например, «Вопросы истории») публиковались статьи, в которых с ссылками на основоположников марксизма-ленинизма доказывалось, что феодализм, а не рабство был столбовой дорогой развития древневосточных обществ [см., например: ВИ, 1966, № 5, стр. 77-90; № 11, стр. 65-80].

Здесь невозможно остановиться подробно на итогах указанных дискуссий. Но необходимо отметить, что многие участники этих дискуссий подходили к характеристике социально-экономических отношений голословно, без предварительного исследования огромного материала архивов. Поэтому уместно будет вспомнить следующие слова В. И. Ленина: «Возможны, конечно, бесконечно разнообразные сочетания того или иного типа капиталистической эволюции, и только безнадежные педанты могли бы решать возникающие при этом своеобразные и сложные вопросы посредством одних только цитаток из того или иного отзыва Маркса про другую историческую эпоху» [В. И. Ленин, Развитие капитализма в России,— Полное собрание сочинений, т. 3, стр. 16].

Согласно принятому в советской науке определению, раб лишен средств производства, работает в силу внеэкономического принуждения и является вещью хозяина. Эти признаки подходят для характеристики положения античных рабов, но при исследовании древневосточных обществ часто пренебрегают последним из этих признаков, т. е. считают, что для отнесения к рабам не обязательно быть вещью, если только имеется налицо отсутствие средств производства и внеэкономическое принуждение. Так, например, поступил В. В. Струве в своих фундаментальных трудах по исследованию шумерского общества, считая гуруш рабами, и подобным же образом он отнес к рабам поденщиков в эллинистическом Египте. Однако такой подход, по существу расширивший и преобразовавший определение раба, вызвал возражения со стороны многих исследователей. И. М. Дьяконов и А. И. Тюменев видели в гуруш юридически свободных работников, а Гельб [134, стр. 7] считает их «полусвободными людьми» (semi-free people). По мнению К. К. Зельина, нет оснований считать рабами также поденщиков в Египте эллинистического времени [17, стр. 37—38]. Такое же мнение многократно высказывал в устной форме и Ю. Я. Пе-репелкин.

Среди многочисленных исследований советских историков, посвященных проблемам рабства, в методологическом и методическом отношениях особенно ценным является, как нам представляется, теоретический очерк К. К. Зельина, посвященный морфологическим признакам рабства. Поэтому здесь уместно будет остановиться на основных выводах, вытекающих из этого исследования.

Автор отмечает, что для древности характерно «необыкновенное обилие и разнообразие форм социально-экономических отношений» и рабство было только одной из форм личной зависимости и внеэкономического принуждения [17, стр. 6—7, 23]. «В древности раб мог оказаться в иных случаях в таких же или даже еще лучших условиях, чем свободный 1. И наоборот: человек мог быть юридически свободным и в то же время находиться в тяжелой зависимости, подвергаться принуждению и угнетению» [17, стр. 231. «Зависимый человек мог находиться в полном порабощении у... господина (индивидуального или коллективного), к нему могли быть применены все средства физического принуждения, но при этом он мог и не быть рабом...» [17, стр. 43]. «Зависимость может быть постоянной, передающейся из поколения в поколение, традиционной, или же носить временный характер» [17, стр. 43]. Автор отмечает, что некоторыми историками «рабы в юридическом смысле механически объединяются с людьми свободными, но лишенными средств производства и подвергающимися принуждению, хотя содержание этих двух понятий разное» [17, стр. 28]. По мнению К. К. Зельина, «то определение раба, которое встречается в советской историографии: раб — человек, лишенный средств производства и подвергающийся внеэкономическому принуждению,— неправильно, поскольку раб обладал нередко средствами производства, а человек, положение которого характеризуется признаками, указанными в приведенном определении, мог быть совсем не рабом» [17, стр. 61]. Далее автор поясняет, что под рабами он имеет в виду «людей, принадлежащих к сословию рабов, т. е. признаваемых таковыми действующим правом, являющихся собственностью других людей, коллективов или даже „божества", но не обязательно товаром, не обязательно лишенных средств производства или даже правоспособности, не обязательно жесточайшим образом угнетаемых» [17, стр. 29].

Среди рабов автор выделяет в особую группу рабов в античном смысле как людей, признаваемых законом рабами, лишенных средств производства и подвергающихся внеэкономическому принуждению [17, стр. 26—27].

В той части своего труда, где он исследует общество эллинистического Египта, автор приходит к следующим выводам: «Раб обладает известной (ограниченной) правоспособностью; являясь чужой собственностью, он в то же время не только объект, но и субъект права; он может вчинять иск свободному, владеть движимым имуществом, совершать различного рода сделки для своего владельца, вступать в брак со свободной женщиной, принадлежать к одному из многочисленных союзов... Как и свободных, рабов привлекают к литургиям» [17, стр. 67]. «Рабы — лишь одна из многочисленных категорий зависимого населения, притом находившаяся не в самом тяжелом положении» [17, стр. 117].

Нам представляется, что в приведенных цитатах из труда К. К. Зельина совершенно правильно отражено положение рабов, и мы еще вернемся к основным выводам автора. Но сначала необходимо рассмотреть применительно к Вавилонии I тысячелетия высказывания тех исследователей (советских и западных), которые полагают, что на древнем Востоке в отличие от античного общества существовало поголовное порабощение и поэтому там не было класса (или сословия) свободных. Это положение верно только в том смысле, что в большинстве стран древнего Востока, в том числе и в Вавилонии, подданные считались рабами царя (подобно этому и сами цари считались рабами богов). Так, например, в XVIII в. до н. э. Хаммурапи мог назвать своим рабом любого гражданина государствам через тысячу с лишним лет после этого при Ахеменидах и самые высокопоставленные чиновники считались рабами царя. В Бехистунской надписи Дарий называет своими рабами сатрапов Дадаршиша, Вивану и т. д. По утверждению Геродота [VII, 135], персы не могут ценить свободу, так как они не знают, что это такое. Геродот продолжает, что все подданные персидского царя, за исключением Отаны, являются царскими рабами. Согласно Ксенофонту [Anab. II, 5, 38], даже Кир Младший, родной брат царя Артаксеркса II, считался рабом последнего, а Плутарх [Ages. 12] называет рабом и сатрапа Фарнабаза.

Если смотреть на древний Восток глазами греков и римлян, то можно согласиться с мнением о существовании там поголовного рабства. Однако такой подход мало что дает для понимания социальной структуры общества. Хаммурапи или Дарий могли считать любого подданного своим рабом, но если отвлечься от того факта, что на древнем Востоке социальная терминология (в отличие, скажем, от Афин V в.) оставалась нечеткой и неразработанной, фактически царские подданные в действительности не являлись рабами, а наоборот, в сборниках законов противопоставлялись последним и в экономическом отношении во II—I тысячелетиях вовсе не выполняли рабских работ в хозяйствах царя, храмов или у высокопоставленных чиновников. Подданные привлекались к выполнению государственных и общинных 'повинностей (строительство и ремонт ирригационных сооружений, дорог и т. д.), но эти повинности отнюдь не носили характера рабских, поскольку именно свободные и только они (в том числе государственные и храмовые чиновники, писцы и т. д.) привлекались к ним, а отнюдь не рабы. Кроме того, общинные повинности существовали и в античных государствах, поэтому такие повинности не следует считать ни специфически «восточными», ни особой формой зависимого труда.

Как бы проблема социальных классов Вавилонии ни была сложна для нашего понимания, по крайней мере для II и I тысячелетий можно выделить, в частности, два сословия, а именно: полноправные свободные и рабы в античном смысле этого слова, которые совершенно четко противопоставлены друг другу в юридических памятниках. Полноправные свободные были членами общины и народного собрания и экономически независимы, имели определенные привилегии. Что же касается рабов, они ■— вещь хозяина и по отношению к последнему у них только обязанности, но никаких прав. Интересно отметить, что одним из способов для обозначения принадлежности раба в нововавилонских текстах, как отметил Унгнад, является глагол dagalu «смотреть» (т. е. тот, кто смотрит в лицо хозяину и ждет распоряжений [см.: SZ XLVI1I, 1928, стр. 578]). Если отвлечься от античного представления о свободе гражданина (все граждане равны между собой и обязаны подчиняться только законам), а также от экономической роли рабов в ведущих странах античного мира, то принципиального различия в положении античных и вавилонских рабов II и I тысячелетий, как нам кажется, невозможно установить, хотя в Вавилонии и не существовало представления о них как об instrumentum vocale.

Для исследования проблемы рабства в Вавилонии I тысячелетия имеются вполне надежные источники. Но даже исчерпывающее и убедительное исследование проблемы рабства в античном смысле не дает возможности понять механизм общества, его социально-экономическую структуру. В Вавилонии (в частности, в I тысячелетии) существовали социальные слои населения, которые не были полноправными гражданами и которые в зависимости от конкретных исторических условий либо были наделены средствами производства, либо же были лишены их. В производстве их труд имел большое значение, многие из этих групп работали в силу внеэкономического принуждения, но с точки зрения существовавших законов они не считались рабами. Независимо от того, были ли члены этих социальных групп прикреплены к земле, к индивидууму или коллективу собственников, они не являлись полной собственностью, вещью последнего, и их, например, нельзя было продавать. Нет необходимости доказывать, что этих людей мы не должны считать рабами.

Если легко ответить на вопрос, почему раб работал на своего господина и был его собственностью, то становишься в тупик перед вопросом: в силу каких социальных причин зависимые люди работали на других лиц? В этом отношении материал не укладывается в привычные термины «свободный» или «раб», а сами формы зависимости дифференцируются неотчетливо. Например, Ахемениды дарили своим приближенным земли вместе с населением, жившим на этих землях. Как следует в со циальном плане охарактеризовать положение и принудительный труд людей, работавших в селениях царицы Парисатиды в Вавилонии или в малоазийских поселениях, которые были подарены Фемистоклу? В результате каких экономических причин образовались социальные группы, близкие к рабам, но по сути не являющиеся рабами? Насколько нам известно, до сих пор применительно к Вавилонии на эти и аналогичные вопросы никто не дал убедительного ответа, основанного на детальном анализе источников. Правда, похожие проблемы существуют и для некоторых греческих государств периода античности, и специалисты до сих пор полемизируют относительно статуса илотов, пенестов и т. д.2, однако в последнем случае речь, скорее, идет о спорах терминологического характера или о первоначальных причинах образования групп зависимых людей, а характер их зависимости в общем ясен. Для Вавилонии же прежде всего необходимо выделить такие группы, установить сходство и различие в их статусе, роль в производстве и т. д.

К. К. Зельин совершенно прав, полагая, что нужно отказаться от отнесения зависимых людей к рабам. Принимая определение раба, данное К. К. Зельиным (раб — собственность другого лица, но не обязательно товар и не обязательно лишен средств производства), как безусловно верное в методологическом плане, мы считаем необходимым применительно к Вавилонии VII—IV вв. несколько сузить его. Поскольку не всегда, исходя из самих терминов (часть которых также требует предварительного исследования), ясно, являлись ли лица, обозначенные тем или иным термином, рабами или только зависимыми людьми, а в ряде случаев и слугами, необходимо выделить определенные критерии. В Вавилонии VII—IV вв. рабы наравне со скотом были основным видом движимого имущества, их часто продавали, дарили, обменивали на другое имущество и т. д. Если удается установить, что лица, обозначенные определенным словом, могли быть проданы, тогда само это слово принимается нами как термин для рабов. Другим критерием рабского статуса может служить клеймение, с помощью которого отличали людей, представляющих чью-то собственность, или лип, совершивших преступление (ответственность за них нес хозяин). Конечно, ввиду нечеткости в употреблении некоторых терминов иногда могут возникнуть трудности при определении статуса лиц, названных в текстах рабами, например, когда термин «раб царя» употребляется широко. Но в большинстве случаев по контексту все же удается установить, идет ли речь о действительном рабе или же просто о подчиненном лице.

Выше отмечалось, что, по мнению К. К. Зельина, рабы, вообще говоря, могли владеть средствами производства, но рабы в античном смысле были лишены их. Как мы увидим в соответствующих разделах данной монографии, вавилонские рабы могли владеть землей, домами, скотом, орудиями производства и т. д. Но у нас нет оснований считать это имущество собственностью самих рабов (хотя иногда de facto, по-видимому, так и было), а в ряде случаев даже удается доказать, что имущество раба принадлежало его хозяину. Поэтому имущество раба мы считаем пекулием, которым он пользовался прежде всего в интересах самого хозяина. При таком подходе (который, как нам кажется, методически правилен и не находится ни в каком противоречии с фактическим материалом) вавилонские рабы VII—IV вв. в отношении юридического статуса заметно не отличаются от античных. Рабы в Бавилонии были полной, ничем не ограниченной собственностью хозяина, и, по-видимому, в отличие от Афин V в. не было даже правового запрета убить своего раба. Среди вавилонских рабов были также богатые и влиятельные, но ведь такие рабы имелись и в развитых античных государствах (в том числе в Афинах и Риме). Поэтому нет оснований проводить какую-то резкую грань между античными и вавилонскими рабами. В первых трех главах мы рассмотрим данные источников о рабах в античном смысле (или, как иногда западные ученые называют их, chattel slaves), а в последней главе будет сделана попытка выяснить социальное положение промежуточных между рабами и свободными групп.

Статус раба, естественно, был наследственным, и для обозначения этого статуса в текстах применяется совершенно определенный термин, а именно ardutu («рабство»), который в отличие от некоторых конкретных терминов, имеющих и более широкое употребление, никогда не применяется по отношению к свободным. В начале настоящего раздела было приведено мнение Мендельсона о текучести состава рабов на Ближнем Востоке и легкости перехода из рабского состояния в свободное, и наоборот. Это мнение, которое не подтверждается документальным материалом, а, наоборот, находится в полном противоречии с ним, создало у многих востоковедов и в еще большей степени у античников глубоко ошибочное представление о «восточном» рабстве. О переходе из одного статуса в другой можно говорить (да и то лишь условно) только в тех случаях, когда речь идет о рабстве-должничестве, ограниченном во времени действовавшим законодательством. Во-первых, должника, лишь временно работающего на кредитора, вряд ли следует причислять к рабам. Во-вторых, в Вавилонии I тысячелетия, по-видимому, не было законов, ограничивающих рабство-должничество определенным сроком, да и само долговое рабство в это время не имело широкого распространения. А переход из одного сословия в другое в течение всей истории Вавилонии либо вовсе не допускался, либо же был настолько затруднен, что до сих пор неизвестен ни один конкретный пример подобного перехода. Правда, рабов можно было отпустить на свободу (однако, во всяком случае в I тысячелетии, такие случаи были немногочисленны), но вольноотпущенники, по всей вероятности, не могли добиться всех тех прав, которыми пользовались граждане. Поэтому нет никаких оснований полагать, что рабы могли легко стать и становились свободными.