Советская финансовая система: полный провал

Создатели советской финансовой системы начали с того, что казалось простым принципом: все денежные и кредитные операции должны были контролироваться одним банком-монополистом. Этот банк должен был контролировать все финансовые операции и подстраивать их под административные планы. Валюта и банковские деньги должны были быть разделены: межпредприятийные операции являлись бы безналичными, в то время как балансы домашних хозяйств строились исключительно на наличных деньгах.

Исходя из принципа «деньги выполняют план», деньги и кредиты должны были расширяться теми же темпами, что и реальная экономическая деятельность. Между 1932 и 1936 годами реальный ВВП увеличился на 50 процентов (хотя достоверность этих цифр под большим вопросом), однако предложение потребительских товаров почти не увеличилось, если вообще не уменьшилось; но за тот же период денежная масса утроилась, в то время как запас валюты в целом удвоился. Таким образом, советская финансовая система, которая была задумана как пассивная «служанка» центрального планирования, на практике оказалась крайне инфляционной. В результате этой инфляции потребительские товары начали нормироваться с помощью различных специальных органов до тех пор, пока сохранялась советская система.

Советские архивы и советская финансовая система

Советская административно-командная экономика создавалась методом проб и ошибок, но не без определенных организационных принципов. Тяжелая промышленность имела приоритет перед другими отраслями; экономике ставилась цель стать самодостаточной; наличие частной собственности исключалось; однопартийная диктатура должна была определять экономический курс; рыночные методы регулирования экономики заменялись административными. Инфляцию же следовало избегать. Эти принципы обсуждались в ходе дебатов об восстановлении 1920-х годов и стали общепринятой доктриной, когда Сталин стал диктатором в начале 1930-х годов.

Однако эти организационные принципы не объясняли, каким образом должны быть распределены ресурсы. Основные институты административного управления, которые существовали в середине 1930-х годов, были результатом уроков, извлеченных с 1917 по 1929 год, и экономических «экспериментов» начала 1930-х годов. Отсутствие теоретического обоснования проявлялось в том факте, что даже «зрелая» советская система не могла создать теорию административно-командной экономики, выходящую за рамки планирования на основе материальных балансов, которые составляли министры и тысячи их подчинённых.

Годы становления административно-командной экономики были достаточно хорошо изучены, при этом значительное внимание уделялось коллективизации и промышленному планированию. В данной статье описывается создание советской финансовой (денежно-кредитной) системы. Она имеет лишь поверхностное отношение к государственному бюджету и долгосрочному инвестиционному финансированию. Литература по советской экономике пренебрегала финансовым устройством экономики в угоду анализа физического планирования, поскольку предполагалось, что финансовые переменные будут играть второстепенную роль в административно-командной системе. Хотя советской финансовой системе не хватало прочной теоретической основы, она преследовала две главные цели. Во-первых, она должна была предотвратить инфляцию. Во-вторых, она должна была быть подчинена физическому планированию; деньги и кредит должны были всегда следовать за реальными товарными потоками, а не наоборот.

Существует удивительно богатая литература о функционировании советской денежной системы, начиная с периода Новой экономической политики и заканчивая началом Второй мировой войны. Ведущие советские экономисты, такие как И. Н. Ципкин, В. К. Ситнин, В. М. Батырев, М. Н. Боголепов и М. С. Атлас опубликовал монографии и учебники по этому предмету. Западные специалисты так же занимались исследованием советских финансовых органов, но с большим вниманием к госбюджету и долгосрочному формированию капитала. Исследование Артура Арнольда 1937 года о советской денежной системе является наиболее авторитетным и полным, охватывающим царские времена до середины 1930-х годов и содержащим обширную библиографию советских публикаций. К счастью, у нас так же имеются архивные исследования на эту тему. Олег Хлевнюк и Р. У. Дэвис использовали советские государственные и партийные архивы, чтобы пролить свет на роль Госбанка и Министерства финансов в экономике в 1934-1935 гг. С. Цакунов использовал архивы для изучения деятельности Министерства финансов в 1930-е годы.

Деньги и кредиты в 1920-х

Административно-командную финансовую систему, которая появилась с реформой 1930 года, можно рассматривать как реакцию на эту же систему эпохи НЭПа. В то время денежная часть экономики регулировалась «диктатурой финансов», в соответствии с которой «лимиты» Министерства финансов по кредитам были основным инструментом планирования: во избежание инфляции они устанавливались по стоимости товарного обращения по установленным ценам. Валюта — червонец — регулировалась 25-процентным резервным требованием в золоте или твердой валюте.

Отличительной чертой НЭПа была «синдикализация» промышленности и оптовой торговли. Предприятия объединялись в вертикально и горизонтально интегрированные тресты, продукция которых продавалась синдикатами. Синдикаты также предоставляли предприятиям ресурсы, включая деньги и кредиты. К концу 1920-х годов, по словам Ципкина, «синдикаты превратились в центры выдачи кредитов, которые занимались планированием, поставками и распределением». Синдикаты обходили государственные кредитные лимиты, предлагая «дружественные» векселя, которые продавцы затем дисконтировали (монетизировали) в Госбанке.

На графике 1 показано, что валюта в обращении и сумма краткосрочных кредитов увеличились почти на одинаковые коэффициенты (1,6 и 1,7, соответственно) в период с конца 1925 по конец 1928 года, хотя валюта в обращении росла медленнее, чем сумма выданных кредитов, с середины 1924 по середину 1926 года. Судя по жалобам Министерства финансов и Госбанка, валюта в обращении и сумма выданных кредитов росли быстрее, чем того хотели финансовые власти. Поскольку экономические агенты выдавали друг другу кредиты, Госбанк был вынужден монетизировать их и тем самым волей-неволей расширять денежную массу. Рост квазикоммерческого кредитования показывает, что имела место быть снисходительность синдикатов по отношению к неплатежеспособным предприятиям, а это означало, что бюджетные ограничения фирм были мягкими: в любой момент они могли взять кредит, даже если предприятие являлось убыточным.

Без угрозы неплатежеспособности кредитная экспансия автоматически превращалась в рост денежной массы. Урок НЭПа состоял в том, что сочетание мягких бюджетных ограничений, коммерческих кредитов и коммерческих банков, конкурирующих за депозиты, привело к тому, что государственный банк потерял контроль над денежной массой. По сути, квазикоммерческие кредиты автоматически переводились в рост денежной массы, даже когда государственный банк проводил жесткую кредитную политику.

Финансовая система: намерения против результатов

Два конкурирующих взгляда на деньги и кредитование были представлены советским экономистами в конце 1920-х и начале 1930-х годов. «Левое» видение состояло в том, что банки, деньги и кредиты не будут играть активной роли в социалистической экономике, характеризующейся административным распределением. Финансовые органы должны были заниматься только социальным учетом и контролем, деньги и кредит просто следовали бы за производством и рабочей силой по мере того, как предприятия выполняли свои планы. По словам Юрия Пятакова, председателя Госбанка и сторонника «левого» подхода, «степень организации взаимоотношений между различными сторонами коллективизированного сектора такова, что невыполнение [плановых] обязанностей одной из сторон произойдет только в исключительных случаях»; таким образом, «вопрос кредитной дисциплины является вопросом плановой стабильности».

Альтернативное мнение, выраженное теми, кто имел практический банковский опыт, утверждало, что деньги и кредиты необходимы для обеспечения ликвидности для операций и перераспределения ресурсов с помощью налогов, кредитов и других средств. Ситнин, опытный советский банкир, писал, что такие идеи родились в «умах людей, которые пришли в Госбанк в конце 1920-х годов». Советский экономист Евгений Преображенский заявил, что административно-командная экономика должна иметь финансовые инструменты для перераспределения ресурсов в приоритетные отрасли (такие как тяжелая промышленность) из низкоприоритетных.

С введением административного планирования (Первый пятилетний план был принят в апреле 1929 года) Советскому Союзу потребовалась новая финансовая система. Первая кредитная реформа новой эры, разработанная сторонниками «левого» взгляда на деньги и кредит, была принята 30 января 1930 года. Реформа запретила продажу товаров или услуг на основе коммерческого кредитования; в её результате все счета предприятий объединялись в единый расчетный счет; Госбанк стал монопольным поставщиком банковских кредитов; реформа постановляла, что Госбанк автоматически зачисляет средства на счет предприятия независимо от того, располагает ли предприятие достаточными средствами для его частичного погашения; и она предписывала, чтобы все операции между предприятиями осуществлялись безналично с единого расчетного счета предприятий. Реформа длилась меньше года, потому что наивно предполагалось, что каждый директор предприятия будет добросовестно выполнять план.

Автоматическое зачисление Госбанком средств на счета предприятий представляло собой неограниченное кредитование, которому предприятия были рады. Предприятия оппортунистически изменили свое поведение в пользу кредитования с завышенным спросом, как указано в отчете Комитета Рабоче-крестьянской инспекции: «первый период кредитной реформы — это период полного насыщения фирм денежными средствами и удовлетворения клиентов». В другом отчете того же комитета сообщалось о «больших отклонениях» и «прямых искажениях», таких как поставки несезонных и неупорядоченных товаров и выставление счетов с завышенными требованиями к финансовым ресурсам.

При всех автоматических зачислениях и списаниях средств различными банками-филиалами Госбанк сам не знал, какие предприятия были «перерасходованы». Созданная централизованная клиринговая система недополучала многие платежи по кредитам: необработанные счета выросли в десять раз за первые два месяца кредитной реформы, достигнув в какой-то момент гигантских цифр — 40 тысяч.

Цель кредитной реформы 1930 года состояла в том, чтобы сделать Госбанк монопольным поставщиком кредитов и контролировать денежную систему. Но на самом деле Госбанк быстро потерял контроль над денежной массой и кредитованием. Отчеты Госбанка показывают, что кредитование выросло на 87 процентов, а выпуск банкнот вырос на 78 процентов только в течение 1929/30 года, что повторяет опыт НЭПА, когда рост кредитования автоматически привёл к равному росту денежной массы.

Урок НЭПа должен был показать советскому правительству, что мягкие бюджетные ограничения, конкурирующие коммерческие квазибанки и официальный кредитор последней инстанции неизбежно должны были привести к потери контроля над денежной массой. Неверно истолкованная кредитная реформа января 1930 года еще больше показала, что экономические агенты будут злоупотреблять автоматическим кредитованием. В совокупности эти уроки убедили советское руководство в том, что административно-командные методы так же необходимы в финансах, как и в физическом планировании: Госбанку придется использовать «административные меры», как и Госплану.

Реформа 1931 года

Провал кредитной реформы 1930 года был ознаменован изменением администрации Госбанка в конце того же года. Когда новая администрация приступила ко второй кредитной реформе, «автоматизм» и «кредитование по плану» стали лозунгами провала. Основы нового кредитного режима были изложены в декретах, подписанных Советом Министров 24 января и 20 марта 1931 года. Как и в декрете 1930 года, Госбанк оставался монопольным поставщиком банковских кредитов, коммерческие кредиты не разрешались, а финансовые операции между предприятиями должны были осуществляться на безналичной основе. Однако система претерпевала 5 изменений. Во-первых, Госбанк должен был устанавливать кредитные лимиты на основе утвержденных кредитных планов. Во-вторых, Госбанк должен был предоставлять дополнительные кредиты только в особых случаях, главным образом для облегчения торговли, а не производства. В-третьих, Госбанк должен был активно следить за операциями, чтобы поставщики соблюдали условия контрактов. В-четвертых, дополнительный указ, подписанный Комитетом труда и обороны 23 июля 1931, предоставил предприятиям «собственный» оборотный капитал (оборотные средства), чтобы сделать их самофинансируемыми, за исключением особых случаев. В-пятых, процедуры оценки платежеспособности предприятий были установлены декретом от июля 1932 года, хотя и не прописаны до конца.

Цель этих кредитных реформ заключалась в следующем: Госбанк, единственный поставщик банковских кредитов, должен был строго ограничить кредитную экспансию. Ограниченный объем банковских кредитов должен был поступить торговым организациям. Предприятия, занятые в производстве, должны были полагаться на свой собственный оборотный капитал; жесткие бюджетные ограничения должны были предотвратить оппортунистическое поведение более ранних периодов. Чтобы предотвратить злоупотребления, Госбанк должен был стать «административно-командным» центром для мониторинга отдельных транзакций.

На графике 2 показано, что результаты за период 1932-1936 годов были далеки от общих целей кредитной реформы, а именно от прекращения коммерческого кредитования и ограниченного роста кредитов Госбанка. Фактически, сумма кредитов, выданных Госбанком, за этот период выросла более чем в четыре раза, в то время как сумма коммерческих кредитов оставалась стабильной в номинальном выражении; к 1936 году сумма кредитов, выданных Госбанком, превысила коммерческое кредитования на 50 процентов. В связи с этим возникают два ключевых вопроса. Во-первых, почему коммерческие кредиты сохранялись, несмотря на официальную отмену? И во-вторых, почему кредитование Госбанком так существенно выросло, несмотря на официальные требования ограничить его рост?

Структура кредитования и коммерческие кредиты

Анализ Арнольдом дискуссий, приведших к реформе 1930 года, показывает, что целью было улучшить старую систему кредитования, а не ликвидировать ее. Были утверждены противоречивые правила, некоторые из которых, по-видимому, запрещали все коммерческие кредиты, другие, по-видимому, способствовали им, и все они оставили Госбанк в замешательстве относительно законности различных видов кредитования предприятий (векселя, переводные векселя, кредиты от продавца к покупателю, кредиты от покупателя к продавцу). Эта двусмысленность сохранялась и после реформ 1931 года, и предприятия не замедлили извлечь из нее выгоду в последующие годы. Разочарование Госбанка сохранением «незаконных» коммерческих кредитов видно из заявления его нового руководителя 1938 года: «хотя наши законы запрещают предприятиям кредитовать друг друга, на самом деле в результате этих законов ничего не изменилось».

Реформы 1931 года предписывали Госбанку предоставлять кредиты главным образом организациям, занимающимся торговлей (включая сельскохозяйственные закупки), а не промышленности или сельскому хозяйству как таковому. Первые три строки таблицы 1 показывают, что торговые организации, на долю которых в 1930 году приходилось всего 10 процентов национального дохода, получили более половины кредитов, выданных Госбанком в середине 1930-х годов. Основными бенефициарами были торговля, снабжение продовольствием и закупки, в то время как производственные организации (тяжелая промышленность, легкая промышленность, сельское хозяйство и транспорт) получали мало. Таблица 1, однако, показывает, что промышленные предприятия не были полностью отрезаны от банковских кредитов.

В таблице 2 организации ранжированы по поступлениям коммерческих кредитов и кредитов Госбанка. Это говорит о том, что промышленные предприятия заменили коммерческие кредиты кредитами Госбанка. Сфера торговли занимала первое место как в Госбанке, так и в коммерческих кредитах, в то время как тяжелая промышленность (доминирующий промышленный работодатель на протяжении 1930-х годов) занимала второе место по коммерческим кредитам и четвертое место по кредитам Госбанка. Транспорт занял восьмое место по кредитам Госбанка, но четвертое — по коммерческим кредитам. Эти расхождения могут быть истолкованы либо как неправильное использование коммерческих кредитов для нарушения центральных директив, либо как важный источник кредита для производственных предприятий, без которого они не смогли бы выполнить свои планы.

Коммерческие кредиты, скорее всего, заменили банковские кредиты в экономике с небольшим количеством финансовых посредников и перегруженным центральным банком. Стороны, которые регулярно взаимодействуют друг с другом (как, например, фирма, добывающая руду, и фирма, создающая оборудование), лучше способны оценивать кредитный риск, чем централизованное лицо, предоставляющее кредит. В Советском Союзе предприятия, тресты, министерства и сами министерства были в лучшем положении, чем Госбанк, чтобы справляться с информационной асимметрией, связанной с заимствованиями и кредитованием. Коммерческие кредиты так же были адаптированы к необычным обстоятельствам, таким как нестандартное производство.

Еще одним объяснением сохранения коммерческих кредитов является то, что некоторые руководители предприятий фактически предпочитали коммерческие кредиты кредитам Госбанка, чтобы избежать официального контроля. Мы не можем определить распространенность таких предпочтений; мы можем привести только отдельные примеры. Газета «Жизнь экономики» привела следующий случай: «Московский хлебный Фактот № 4 должен был получить 800 000 рублей от Госбанка. В действительности было предоставлено только 136 000. Вместо того чтобы требовать дополнительных средств, хлебозавод решил договориться с продовольственной корпорацией «Союзмука» о том, чтобы она не выставляла счета за поставляемую продукцию. Коммерческий кредит, полученный [Московским хлебозаводом] в 1931 и 1932 годах [от его поставщиков], достиг 1,7 миллиона рублей». Автор статьи пришел к выводу, что предприятия предпочитали такие кредиты, потому что «это безопаснее. Вы можете игнорировать все требования банка по сбалансированности бюджета предприятия, повышению ответственности».

Сокрытие продаж и прибыли было широко распространено, поэтому свобода от контроля часто приносила реальные выгоды. Предприятия уклонились от уплаты налогов с оборота, будучи оплаченными долговыми расписками: два предприятия комбината «Красный треугольник» Ленинграда, например, скрывали свои доходы в течение девяти месяцев и тем самым сэкономили более миллиона рублей налогов. Ассоциация «Союзмясо» скрыла прибыль в размере 71 млн рублей, подав заявку на получение государственных субсидий «на покрытие убытков» в размере 54 млн рублей.

Пресса должным образом жаловалась на своекорыстие, на «безразличное» отношение к финансовым интересам пролетариата в целом. Ситнин завершил отчет за 1936 год аналогичным выводом о том, что предприятия использовали коммерческие кредиты в своих собственных интересах: «большая часть незапланированных финансовых ресурсов используется предприятиями для накопления ресурсов, создания свободных средств (иммобилизации денежных средств), и только небольшая часть используется для восстановления денежных резервов. Эти факты свидетельствуют о вреде коммерческого кредита; это позволяет предприятиям скрывать свою неспособность должным образом организовать свои денежные потоки».

Официальный рост кредитования

Несмотря на намерение ограничить кредитование Госбанка особыми случаями, на графике 2 показано четырехкратное увеличение кредитов Госбанка в период с 1932 по 1936 год. Давайте рассмотрим факторы, стоящие за этим увеличением.

При монопольном поставщике банковских кредитов, по-видимому, определением узкой денежной массы (MI) будет сумма валюты и кредита Госбанка. Другим средством обмена были бы коммерческие кредиты, который добавляется к MI, чтобы создать совокупный показатель ликвидности, который условно будет обозначаться LI. На графике 3 выше показаны различные показатели совокупного предложения денег и ликвидности в период с 1932 по 1936 год, показывающие, что LI более чем удвоился, Ml более чем утроился, валюта в обращении почти удвоилась. Только коммерческие кредиты не расширялись. Очевидно, что такое быстрое расширение предложения денег не было тем, что имели в виду разработчики реформ 1931-32 годов. Денежные агрегаты и агрегаты ликвидности опережали реальную экономику.

На рисунке 4 представлены четыре показателя скорости обращения: скорость MI и LI относительно ВНП и скорость MI и LI относительно торгового оборота. Поскольку торговый оборот и номинальный ВНП росли несколько разными темпами, показатели скорости дают разные результат: скорость MI по отношению к ВНП снизилась с 7 до примерно 6,5 за рассматриваемый период; скорость LI по отношению к ВНП выросла незначительно (из-за отсутствия роста коммерческих кредитов). Скорости MI и LI относительного торгового оборота существенно возросли, причем скорость LI росла наиболее быстро (с 1,8 до чуть менее 3).

Растущая скорость LI говорит либо о том, что советская финансовая практика развивалась очень быстро (что является крайне маловероятным, если едва возможным), либо о том, что коммерческие кредиты были маскировались. Если предположить постоянную скорость LI, то в период 1932-1936 годов в среднем не сообщалось о коммерческих кредитах в размере 5,1 миллиона рублей в год. Можно считать, что существовали широкие возможности для занижения показателей коммерческого кредитования.

Мягкие бюджетные ограничения не могут сохраняться в долгосрочной перспективе без кредитора последней инстанции. Во время НЭПа эту функцию выполнял Госбанк. В эксперименте «запланированного автоматизма» 1930 года Госбанк занимался неограниченным кредитованием. Реформа 1931 года не предусматривала кредитора последней инстанции и, по сути, предприняла неудачную попытку ввести жесткие бюджетные ограничения. Декретом от 20 января 1932 года «О порядке регистрации неплатежеспособных и неполноценных предприятий и хозяйств» были установлены процедуры объявления предприятий неплатежеспособными, без указания последствий.

Записи 1930-х годов не свидетельствуют о том, что предприятия прекратили производство из-за банкротства; очевидно, что жестких бюджетных ограничений не было. По словам разочарованного председателя Госбанка: «если одно предприятие просрочит платёж, оно не прекратит свою деятельность. Оно будет получать деньги на заработную плату и другие нужды». Отраслевые министерства, их отраслевые ведомства и даже центральные органы власти поняли, что закрытие предприятий лишит их запланированного объема производства. Поэтому они терпимо относились к неплатежеспособности и разработали механизмы, такие как коммерческие кредиты или перераспределение прибыли, для сохранения производства. Государство не могло позволить себе остаться без продукции неплатежеспособного завода, а завод, в свою очередь, не мог производить продукцию без поставок материалов.

Промышленные предприятия, не имея готового доступа к кредитам Госбанка, вынуждены были полагаться в первую очередь на коммерческие кредиты для осуществления своих операций. Хотя отсутствуют детали, коммерческие кредиты были организованы министерскими и трестовыми департаментами, а так же самими предприятиями с установленными поставщиками. До тех пор, пока коммерческие долги компенсировались, не было необходимости в кредиторе последней инстанции. На протяжении 1930-х годов наблюдались всплески быстрого роста задолженности (и неплатежи), за которыми следовали клиринговые операции по уменьшению их величины (график 5). В целом, просроченные коммерческие кредиты были «отраслью роста» 1930-х годов, увеличиваясь на 27 процентов в год в период с 1934 по 1939 год.

Неплатежи с тревогой отмечались в отчетах, опубликованных в течение 1930-х годов. Более половины непогашенных кредитов составляли неоплаченные векселя. Финансовые органы признали, что такие долги «прямо нарушали основные правила кредитной реформы». По данным Министерства финансов, на 1 января 1936 года неоплаченные счета за поставки, которые не сопровождались счетами — фактурами или не были заказаны вообще, — составляли 16 процентов запасов сырья, угля и промежуточного сырья всех предприятий, варьируясь от 25 процентов в тяжелой промышленности до 10 процентов в легкой промышленности. В 1934 и 1935 годах отклонения от кредитного плана составляли целых 30-35 процентов. Но, как и в современной «виртуальной экономике» России, задолженность не достигла значительных размеров ВНП в 1930 - е годы: на своем пике (в 1937 году) она составляла около 2 процентов ВНП.

Финансовые власти были недовольны терпимостью промышленных министерств к такой недисциплинированности. В докладе 1938 года нового председателя Госбанка Н. Булганина говорилось: «неплатежи стали системной особенностью, с которой мы должны смириться». Он так же отметил, что из-за коммерческих кредитов «происходит массовое перераспределение ресурсов со счета на счет, от эффективных отраслей к неэффективным по приказу министерств. Когда власти хотят привлечь кого-то к ответственности, ничего не происходит».

В своих воспоминаниях Ситнин писал, что «каждый год Госбанк занимался взаимными неплатежами различных отраслей промышленности за счет широкого использования кредита». Эти расчеты представляли собой лишь краткосрочные паллиативы, как свидетельствует отчет Госбанка за 1933 год: «единовременная программа по ликвидации взаимной задолженности в Министерстве тяжелой промышленности была основной административной мерой в прошлом году. Это имело лишь краткосрочный эффект, и через короткий промежуток времени отношения должника и кредитора вернулись к своему первоначальному состоянию».

На графике 5 было показано развитие задолженности с 1932 по 1939 год. Клиринговые операции Госбанка привели к существенному сокращению объема просроченной задолженности в 1937, 1938 и 1939 годах. Каждый раз эти операции оказывали лишь временное воздействие на задолженность. Согласно отчету Госбанка за 1937 год, «в конце года Госбанк провел искусственную амортизацию просроченных кредитов и неоплаченных счетов поставщиков. Эта амортизация ненадежна и приведет к росту [задолженности по кредитам] в следующем году». Среднее увеличение просроченных кредитов составило четверть от среднего увеличения банковских кредитов (показано на графиках 2 и 3); следовательно, функция Госбанка как кредитора последней инстанции, должно быть, сыграла заметную роль в быстром расширении кредитования.

Хотя многие кредиты и долги были компенсированы (в рамках министерства или подразделения министерства), их погашение оказалось сложной проблемой, с которой не могли справиться центральные финансовые органы. Для погашения взаимных долгов требовалось, чтобы лица, заключающие сделки, знали местные условия: как писал Хайек, знания, специфичные месту и времени, которые рассеяны по умам людей. К концу 1930-х годов большая часть клиринга осуществлялась через региональные или министерские организации. По состоянию на 1939 год 108 действующих Бюро взаиморасчетов, созданных Госбанком, обрабатывали только 11 процентов от общего оборота платежей.

Возврат клиринга местным и промышленным властям означал серьезную потерю центрального контроля над транзакциями. Децентрализованный клиринг, однако, давал важное преимущество: только чистая задолженность должна была финансироваться за счет периодических кредитов Госбанка.

Распространение денежных суррогатов

В отличие от современной рыночной экономики, где депозиты до востребования и наличные деньги взаимозаменяемы, советская административно-командная экономика проводила строгую границу между наличными деньгами, которые должны были использоваться для выплаты заработной платы и покупки потребительских товаров, и банковскими деньгами, которые были единственным законным средством межпредприятийного обмена. В 1930-е годы финансовые власти опасались инфляционных последствий роста заработной платы и, соответственно, стремились ограничить фонды заработной платы предприятий; это стало устойчивой чертой советской системы.

Тот факт, что валюта почти удвоилась в период с 1932 по 1936 год, говорит о том, что чиновникам Госбанка и Министерства финансов было трудно сдерживать эмиссию. Даже если мы примем достаточно критикуемую радикальную позицию о том, потребности экономики в наличных деньгах должны расти по мере расширения занятости в промышленности и повышения заработной платы в промышленности, советская финансовая система не справилась с этим. И действительно, несмотря на удвоение валютных запасов, задолженность по заработной плате выросла в середине 1930-х годов. Невыплаченная заработная плата на 1 января 1936 года составила 359 миллионов рублей, что примерно равно одной пятой коммерческого долга. Важно понимать, однако, что такой рост кредитования и денежной массы не являлся адекватным; он должен был быть существенно ниже, но для погашения задолженности государства и исполнения советского целевого показателя рост денежной массы должен быть больше. И здесь, конечно, выносится за скобки, что исполнение этого целевого показателя привело бы к полномасштабной инфляции и экономическому кризису.

Точно так же, как рыночные экономики реагируют на нехватку валюты созданием заменителей, советские предприятия и организации производили денежные суррогаты для решения проблемы задолженности по заработной плате. Использование заменителей денег уже было достаточно широко распространено во время НЭПа, чтобы потребовать официальных действий: 29 февраля 1924 года Комитет труда и обороны (КТО) издал специальный декрет, запрещающий «всем государственным, кооперативным и частным организациям и предприятиям производить любые виды заменителей денег без специального разрешения Министерства финансов». В соответствии с этим указом министерство может даже ликвидировать организации, которые незаконно выпускали заменители денег. Централизация финансового управления в 1930 и 1931 годах должна была положить конец денежным суррогатам, но они не исчезли. 3 июня 1930 года Центральный исполнительный комитет и Совет Министров опубликовали специальный декрет, согласно которому «другие формы оплаты» разрешались только с согласия Народного комиссариата финансов. В отличие от декрета 1924 года, наказание за изготовление несанкционированных заменителей денег не было указано.

Использование денежных суррогатов достигло своего пика в 1934-1935 годах. Расследования, проведенные летом 1935 года, выявили 1340 случаев подмены денег. Отчет Министерства финансов показал, что в июле и августе 1935 года денежные власти были сосредоточены на борьбе с эмиссией самокопируемых денег. Борьба с денежными суррогатами была усилена специальным постановлением Центрального исполнительного комитета и Совета министров от 31 мая 1935 года, которое предусматривало уголовные наказания за «незаконное изготовление ценных бумаг и заменителей денег».

Архивы дают множество примеров денежных суррогатов в 1930-е годы: на Урале деньги-заменители широко использовались для выплат детским домам, которые передавали их в качестве заработной платы своим работникам, которые затем тратили их в местных магазинах. Рабочие привыкли к ваучерам (талонам) как к обычному средству местного обмена. В статье местной газеты, озаглавленной «Кто запретил деньги в Прииртышье?», вырезка из которой попала в руки властей, объяснялось, что во многих районах Восточного Казахстана зарплаты не выплачивались в течение пяти-шести месяцев. В результате сельские власти и машинно-тракторные станции напечатали квитанции на авансовые выплаты заработной платы. Цитировались слова одного рабочего: «нам нужны деньги, но вместо этого мы получаем ваучеры. Хотите вы этого или нет, вы должны использовать ваучеры для покупки мусора, который они называют едой». Некоторые ваучеры широко распространялись, а некоторые даже переходили из рук в руки с премией (например, ваучеры тракторной станции «Молоково»).

Борьба государства с денежными суррогатами в некоторых случаях парализовала государственные услуги, поскольку полное соблюдение означало, что все потенциальные денежные суррогаты, включая билеты на студенческие обеды, автобусные билеты и билеты в кино, должны были быть одобрены Министерством финансов. Высокопоставленный партийный чиновник предупредил министра финансов в 1935 году, что «трудно рассматривать нынешние билеты в качестве заменителей денег. Кроме того, во многих городах в обращении находится такое значительное количество билетов, что для их обмена потребуется пара тонн бумаги».

Несмотря на административные угрозы, местные суды, как правило, отказывались рассматривать дела о «заменителях денег». Не опасаясь наказания, 21 августа 1935 года Центральный исполнительный комитет объявил амнистию эмитентам незаконных денежных суррогатов, напечатанных до 31 мая того же года. Чиновники Министерства финансов, как правило, рассматривали денежные суррогаты и задолженность как две стороны одной медали. В обоих случаях предприятиям не хватало ликвидности для оплаты. В одном случае они накопили задолженность перед поставщиками. В другом они печатали денежные суррогаты, чтобы платить рабочим. Их начальство оказалось перед тем же выбором — терпимость или банкротство.

Заключение

Эта статья показала, что советские разработчики не решили то, что на самом деле было неразрешимой проблемой: создание системы твердых денег и кредитов в контексте мягких бюджетных ограничений предприятий. Руководители предприятий и министерские чиновники знали, что производство не будет принесено в жертву финансовой дисциплине, и действовали соответственно. Мягкие бюджетные ограничения означали, что финансово благоразумные предприятия в конечном итоге субсидировали неплатежеспособных и что всегда будет кредитор последней инстанции, обычно расположенный относительно высоко в экономической иерархии. Когда действовали обычные кредиторы последней инстанции — центральный банк или государственный бюджет, денежная масса расширялась.

Почему советские предприятия вели себя так неэффективно хорошо известно из классических работ Джозефа Берлинера и Дэвида Граника: менеджеров оценивали на основе выполнения плана, и они могли застраховать себя от провала, минимизировав свои производственные показатели и максимизировав свои требования к ресурсов, включая денежные и кредитные ресурсы, которые они затем получали через перераспределительную систему. Спрос на ресурсы, включая финансовые ресурсы, не сдерживался жесткими ограничениями, поскольку государство или один из его агентов выступали в качестве кредитора последней инстанции.

Создатели советской системы испытали разочарование после её создания: им не удалось создать центр мониторинга всех экономических операций. Административное бремя обработки всех финансовых операций с единым центром оказалось чрезмерным, особенно в связи с тем, что предприятия имели стимул предоставлять ложную информацию или избегать централизованного контроля, используя денежные суррогаты и завышая требования к финансовым ресурсам. Даже централизованное погашение задолженности и исправление внутренних проблем фирм оказалось труднодостижимым, поскольку для этого требовалось знание местных условий. Для такого кровавого диктатора как Сталин не составило труда интерпретировать следствие функционирования его же системы как преднамеренный саботаж и прийти к выводу, что террор был подходящим инструментом для решения проблемы. Но на самом деле был более эффективный способ догнать западные страны, не создавая повсеместный террор: освободить рынки и дать волю частному предпринимательству.

Пол Грегори «Central Planning and Unintended Consequences: Creating the Soviet Financial System, 1930-1939».

Перевод: Алексей Черешнев