Системы для идеальных людей
Мы строим их для тех, кого нет
Меня уже давно не отпускает одна мысль.
Мы все хотим, чтобы мир был устроен правильно. Чтобы всё работало. Чтобы никто не голодал, не было войн, люди были счастливы. Мы всё время пытаемся придумать систему, которая это обеспечит. Кто-то предлагает рынок, кто-то — план, кто-то — цифровые платформы, кто-то — искусственный интеллект, кто-то — всё сразу.
Но ничего не работает так, как задумано.
Я долго думала: почему? Может, мы ещё не нашли правильную систему? Может, нужно больше данных, больше технологий, больше ума?
А потом я наткнулась на несколько работ и поняла: дело не в этом.
Мы строим системы для людей, которых не существует.
Сначала эта мысль меня сильно озадачила. Потом обрадовала. Если проблема не в том, что мы недостаточно умные, а в том, что мы смотрим на мир через неправильную модель, — это можно исправить. Не сразу, не быстро, но можно. По крайней мере, можно увидеть в чём суть проблемы. А увидеть — уже первый шаг.
Но тут же возник вопрос: а что сказал бы по этому поводу Маркс? Чем больше я думаю, тем больше вижу, что марксизм здесь не противоречит, а, наоборот, помогает. Давайте разберёмся.
Антропологическая ошибка
Татьяна Арден, исследовательница из Любляны, пишет о том, почему цифровые утопии всегда проваливаются. У неё есть мысль, которая мне кажется очень важной: каждая система — политическая, экономическая, цифровая — строится для определённого человека. Для определённой модели. И эта модель обычно вшита так глубоко, что её даже не замечают.
Потом система работает, работает,работает. А потом что-то идёт не так. И все думают: ну вот, опять люди плохие. Или обстоятельства. Или ресурсов не хватило. А на самом деле проблема в модели.
Арден называет это антропологической ошибкой и подчёркивает: она систематическая, а не случайная. Мы переоцениваем рациональность людей. Думаем, что если дать им информацию — они примут правильное решение; если убрать внешние ограничения — начнут сотрудничать; если объяснить — поймут.
Но они не понимают. Не потому, что глупые, а потому, что люди — не рациональные агенты. Это существа с ограниченным вниманием, эмоциями, привычками, потребностью в принадлежности, страхом, ленью и желанием быть не такими, как все.
Возражение, которое надо принять всерьёз
Здесь вступает марксистский взгляд. Он справедливо напоминает: человек не существует вне класса. Ограниченное внимание — не только антропология, но и отчуждение. Эмоции — порождение условий. Лень — иногда форма сопротивления эксплуатации.
Да, это справедливо. Маркс учил, что человек историчен, что он меняется вместе с общественными отношениями.
Но истинный марксист пойдёт дальше. Он скажет: «Ты повторяешь ошибку, разобранную ещё в „Тезисах о Фейербахе“. Человек и есть продукт общественных отношений. Его сущность — ансамбль этих отношений. Меняются отношения — меняется человек. Ты оставляешь себе лазейку — „природу“, „биологию“ — чтобы не принять радикальность вывода».
Это серьёзное возражение. И ответить на него надо точнее, чем я делала раньше.
Маркс действительно писал: сущность человека есть ансамбль общественных отношений. Но здесь важно различить два утверждения, которые слишком часто сливают в одно.
Первое: человеческие качества — сознание, потребности, способности и даже восприятие — формируются общественными отношениями. Это верно.
Второе: человека можно сформировать любым образом, если правильно переустроить отношения. Из первого это не следует. И Маркс этого не утверждал.
Разница принципиальная. Сказать, что дерево — продукт почвы, воды и солнца, не значит сказать, что из него можно вырастить что угодно. Продукт — не то же самое, что материал. У продукта есть собственная структура, которую производство не отменяет, а использует.
Маркс это понимал лучше, чем многие его последователи.
В третьем томе «Капитала» он пишет о двух царствах — свободы и необходимости — и признаёт: царство необходимости сохраняется даже при самом рациональном устройстве общества. Свобода вырастает на этом основании, но само основание не отменяется. Это предел, который не классовый. Маркс называет его «природой вещей».
В «Немецкой идеологии» история начинается не с идей, а с того, что люди должны есть, пить, иметь жилище и одежду. Он не говорит, что эти нужды бесконечно пластичны. Он говорит, что они первичны.
Проблема начинается, когда «ансамбль общественных отношений» читают как «человек сделан из отношений, как горшок из глины». Тогда биология, эволюция, когнитивные пределы объявляются буржуазными предрассудками. И тогда появляется проект «нового человека».
Мы видели, чем это закончилось ещё в прошлом веке. Не потому, что цель была плохая. Потому что из человека пытались вылепить то, чем он не может быть.
И вот здесь парадокс. Такое чтение Маркса — само идеализм. Оно трактует человека как чистую форму, безразличную к материалу. А материализм — это как раз внимание к тому, что не поддаётся произвольному переоформлению.
Мозг, формировавшийся сотни тысяч лет в условиях малых групп, — это материя. Общественные отношения, которые перестраиваются за десятилетия, не могут перестроить её в том же темпе.
Я не против того, чтобы человек менялся. Я против того, чтобы на него смотрели как на глину. Это идеализм — только наизнанку.
Каков реальный человек
Мы много говорили о том, каков человек не есть. Не рациональный агент. Не глина. Не функция.
Но что он есть? Без ответа на этот вопрос критика идеального человека остаётся перечнем дефицитов. А это несправедливо — и к человеку, и к критике.
Сразу оговорюсь: то, что я сейчас скажу, — тоже модель. Не истина. Но она ближе к тому, что мы наблюдаем, чем модель рационального агента. И она даёт системе больше шансов работать.
Реальный человек — не только ограниченное существо. Он способен на многое, что не укладывается в модель рационального агента.
Он способен на солидарность. Это не расчёт выгоды — это способность видеть другого, договариваться, держать слово. Она не бесконечна, но она есть. И она не сводится к обмену. Она проявляется во взаимопомощи — в деревне, в цеху, в стихийных сетях во время бедствий, где люди делятся тем, что имеют, не ожидая возврата.
Он способен на смысл. Человек готов жертвовать выгодой ради того, что считает важным. Он ищет не максимум потребления, а осмысленное существование. Это не иррациональность. Это другой тип рациональности — тот, который не сводится к числу.
Он способен на творчество. Но творчество требует автономии. Человек, которого заставляют, не творит — он исполняет. Это знал уже Ленин, когда писал о «живом творчестве масс». Бюрократия убивает творчество не по злому умыслу, а потому, что она требует исполнения, а не инициативы.
Он способен на заботу. Не потому, что это выгодно, а потому, что иначе не может. Забота — не обмен и не контракт. Это форма связи, которую рынок не отменяет и не заменяет. И которую системы, построенные для рационального агента, просто не видят. Заботу нельзя посчитать. Но без неё ничего не работает — ни семья, ни школа, ни больница.
И здесь стоит сказать вещь, которую левые часто обходят.
Забота, солидарность, уход — это не дополнение к экономике. Это её основа. Сильвия Федеричи и Марияроза Далла Коста показали: капитализм разделил производство и воспроизводство. Производство — видимое, оплачиваемое, мужское. Воспроизводство — невидимое, неоплачиваемое, женское. Домашний труд, уход за детьми, за стариками, за больными — всё это было объявлено «частным делом», выведено за пределы экономики. И тем самым обесценено.
Системы, построенные для рационального агента, — это не нейтральные системы. Они воспроизводят это разделение. Они видят только то, что можно посчитать. А забота не считается. Поэтому её как бы нет.
Это не значит, что женское лучше мужского. Это значит, что модель человека, встроенная в системы, — не универсальная. Она исключает. И то, что она исключает, — не слабость, а сила. Без неё ничего не работает.
И он способен меняться. Но не по чертежу. Он меняется, когда меняются условия, — но меняется по-своему, не так, как задумано. Тянется к свету, но не станет тем, чем его хотят сделать.
Реальный человек — не хуже идеального. Он другой. И система, которая строится для реального человека, — не компромисс, не понижение планки. Это система, которая может работать.
Киберсин и DAO: два урока
Но вернёмся к примерам. Их много, и два из них мне кажутся особенно показательными — потому что они шли в разных направлениях и провалились по разным причинам.
Первый — проект «Киберсин» в Чили. Семидесятые. Кибернетик Стаффорд Бир построил систему управления экономикой, которая должна была работать в реальном времени: собирать данные с заводов, анализировать их и помогать принимать решения. Одна из первых попыток сделать планирование по-настоящему умным.
И она работала. Правда работала. Но пришёл Пиночет — и проект уничтожили. Дело не в коде: политика оказалась сильнее кибернетики.
Классовый вопрос здесь решающий: не технология, не алгоритмы, а то, в чьих руках власть. Это правда. Однако даже без Пиночета у проекта были бы свои внутренние пределы. Он строился для идеального участника — и рано или поздно эти пределы сказались бы. Не обязательно так трагично. Но сказались бы.
Второй — DAO. Децентрализованные автономные организации. Сообщества, где решения принимаются не начальником, а голосованием держателей токенов и алгоритмами. Обещали убрать чиновников, заменить бюрократию кодом, сделать управление честным и прозрачным.
А получили всё то же, от чего хотели уйти: апатия, концентрация власти, олигархия. Технология не виновата: люди оказались не такими, как предполагалось.
В обоих случаях модель человека оказалась ложной — просто в первом случае это не успело проявиться, а во втором проявилось сразу. «Киберсин» провалился извне: политика убила технологию. DAO провалился изнутри: люди не соответствовали модели.
Это не единичные случаи. Это закономерность. Арден называет её принципом масштабирования. Когда система встраивает ложную модель человека, ошибка не остаётся локальной. Она масштабируется, закрепляется, воспроизводится. Чем больше система, тем сильнее искажение.
Маленькая система может подстроиться под реальность. Большая — нет. Она уже слишком далеко зашла.
Разрыв управляемости
Здесь мы подходим к ключевому понятию — к разрыву управляемости. Это когда сложность системы становится больше, чем наша способность ею управлять. Дело не в нашей глупости: сложность растёт быстрее, чем мы успеваем её понимать.
Этот разрыв нельзя закрыть технологиями. Он структурный — в самой природе вещей.
Очередное возражение со стороны марксистов: «Ты расписываешься в бессилии. Новые производительные силы позволяют преодолеть сложность. ИИ, Big Data, интернет вещей — это инструменты. Их надо взять в руки рабочему классу — и тогда они станут орудием освобождения, а не порабощения».
Признаю: да, инструменты. Да, важно, кому они принадлежат. Однако этого недостаточно.
Технологии не отменяют природы человека. Они помогут обработать больше данных — но не отменят того, что человек устаёт, ошибается, симулирует, нуждается в признании, хочет иметь право выйти из игры.
Если система этого не учитывает, она не выдержит. Даже в руках рабочего класса. Даже в социалистическом обществе.
Проблема не только в том, кто управляет, но и в том, как управляют. И на основе какой модели человека.
Институты и пределы координации
Разрыв управляемости — не только про технологию. Он встроен в сами институты: в организации, правила, системы управления, которые мы создаём, чтобы всё работало.
Мы обычно думаем: если институты плохо работают, значит, их плохо спроектировали. Или люди в них плохие. Или ресурсов не хватает. На самом деле всё сложнее.
Элинор Остром, лауреат Нобелевской премии по экономике, изучала, как люди управляют общими ресурсами — пастбищами, рыбными угодьями, ирригационными системами. И обнаружила удивительную вещь: люди могут управлять общим без приватизации и без государства.
Если есть определённые условия — группа небольшая, люди знают друг друга, правила понятные и справедливые, есть мониторинг и санкции, — можно договориться.
Но здесь есть сложность: эти условия работают только в малых масштабах. В деревне, в общине, в кооперативе. Когда система растёт — всё разваливается. Люди становятся анонимными, взаимодействия — редкими, правила — абстрактными, мониторинг — невозможным.
Общие ресурсы истощаются. Или управление становится жёстким. Или и то, и другое.
Марксистская критика добавит: Остром изучала локальные сообщества, но не видела главного — классовых отношений. Не поняла, что за истощением ресурсов стоит капитал; что община разлагается не сама по себе, а потому что её разлагает товарное производство; что государство не просто «не справляется», а действует в интересах господствующего класса.
Приму это возражение: классовый анализ важен. Однако он не всё объясняет.
Даже если убрать капитал, останутся когнитивные пределы. Останется то, что люди не могут координироваться в больших масштабах без потери качества. Останется то, что сложность превышает нашу способность с ней справляться.
Это не классовая проблема. Это антропологическая проблема. Марксизм её не решает — он её просто не замечает.
Дэвид Свонсон называет это антропологическим потолком. У людей есть конечная способность обрабатывать информацию, координироваться, исправлять ошибки. Когда требования системы превышают эту способность — система пробуксовывает. Ресурсов хватает: люди не могут объять необъятное.
Томас Болоньези и Стефан Нарт пишут об институциональной ловушке сложности. Чем больше правил и процедур мы создаём, тем сложнее их согласовывать. Тем хуже работает управление. Система задыхается в собственной сложности. Она становится настолько запутанной, что никто не может в ней разобраться. И тогда она перестаёт работать.
Джеймс Скотт написал книгу «Благими намерениями государства» — о том, как государства упрощают сложность, приводят её к формам, которые можно измерить и администрировать. Эти упрощения не нейтральны. Они определяют, что видно, а что нет. Что считается проблемой, а что нет. Кто считается гражданином, а кто нет.
Получается, мы строим институты для идеального мира. Где всё можно посчитать, предсказать, упорядочить. А живём в мире, который не поддаётся ни счёту, ни предсказанию, ни упорядочиванию.
Институты разваливаются. Не потому, что они плохие — они не соответствуют реальности. Они соответствуют нашей модели реальности. А модель всегда проще.
Технология: инструмент или субъект?
Теперь про технологию. Это, пожалуй, самый спорный пункт. И самый неочевидный.
Мы привыкли думать, что технология — просто инструмент. Молоток, компьютер, алгоритм. Сами по себе они ни хорошие, ни плохие — всё зависит от того, в чьих руках и для чего. Логично, очевидно. Однако это не так.
Спор о том, может ли ИИ стать субъектом, — это спор о ближайшем будущем, буквально о нашем завтра. И он спекулятивный, да. Дэниел Кокотайло написал сценарий «AI 2027» — о том, как искусственный интеллект выходит из-под контроля, начинает улучшать сам себя, и его цели расходятся с нашими. Может быть, это случится. Может быть, нет. Кокотайло сам сдвигал сроки, его критикуют, он отвечает — это нормальный научный спор.
Но есть вопрос о настоящем, который важнее.
Системы становятся непрозрачными уже сейчас. Даже для тех, кто их создал.
Алгоритмы, которые управляют кредитными рейтингами, наймом, страхованием, — не понимают до конца даже их разработчики. Нейросети принимают решения, которые невозможно объяснить. Платформы формируют поведение миллионов людей, но не отчитываются ни перед кем.
Это не вопрос о том, станет ли машина субъектом. Это вопрос о том, что различие между инструментом и субъектом стирается на практике. Система, которая действует непредсказуемо и непрозрачно, ведёт себя как субъект — даже если субъектом не является. И относиться к ней как к молотку — значит не видеть, что происходит.
И вот здесь стоит вернуться к тому, с чего мы начали. Непрозрачность систем — это та же антропологическая ошибка, только с другой стороны. Мы строим системы, которые не понимаем, потому что исходим из того, что человек — рациональный агент, который всё поймёт. А он не понимает. И система тоже. Модель человека и модель системы — это одна и та же ошибка, просто в разных обличьях.
Ортодоксальный марксизм возразит: «Это технократическая фантазия. Проблема не в ИИ, а в том, кому он принадлежит. Отдайте его рабочим — и он будет работать на рабочих».
Задумалась. Да, собственность важна. Да, классовый вопрос важен. Но этого мало.
Если система непрозрачна, то неважно, кому она принадлежит. Рабочий класс, получивший в руки алгоритм, который он не понимает, — не управляет им. Он им пользуется. Это разные вещи.
Маркс не предвидел, что машины могут перестать быть орудиями. Не в смысле субъектности — а в смысле непрозрачности. Орудие, которое нельзя понять, перестаёт быть орудием. Оно становится силой, которая действует на нас, а не для нас.
Это вызов и капитализму, и всем нашим представлениям о том, что такое технология и что такое власть.
Мы привыкли, что технология — слуга. Мы говорим: «ИИ поможет нам». «Алгоритмы оптимизируют». «Платформы свяжут».
А что, если технология — не слуга? Что, если она — партнёр? Или даже хозяин?
Она не захотела — мы сами дали ей слишком много власти. Потому что мы устали думать. Устали решать. Устали нести ответственность. И переложили это на машину. А машина взяла. И не отдаёт.
Код, инфраструктура и когнитивное разделение
Но есть и другая сторона. Даже если системы останутся инструментами — вопрос о том, кто ими владеет и кто их понимает, — не снимается.
Паола Герра и Нуно Коэльо пишут о том, как цифровые утопии превращаются в свою противоположность. Как открытость кода не спасает от концентрации власти. Как тот, кто контролирует инфраструктуру, контролирует всё.
Марксистская традиция напомнит: «Открытость кода — фикция. Код — это средство производства. Кто владеет средствами производства, тот владеет и кодом. Всё просто».
В этом есть правда. Но правда и то, что даже если средства производства будут в руках рабочих, останется вопрос: кто пишет код? Кто его понимает? Кто его контролирует?
И тут я снова возвращаюсь к тому, с чего начала. К власти. И к антропологическим пределам.
Потому что не все могут быть программистами, не все способны разобраться в сложных системах. Значит, всегда будет разделение между теми, кто понимает систему, и теми, кто ею пользуется.
Это разделение — не классовое. Оно когнитивное. И марксизм его не отменяет. Он просто не берёт его в расчёт.
Это не значит, что это разделение непреодолимо. Это значит, что оно требует внимания. Что система, которая хочет быть справедливой, должна думать о том, как сделать сложное доступным, а не о том, как сделать доступное сложным.
Должна думать о переводимости, о посредниках, о формах участия, которые не требуют диплома по алгоритмам. Иначе получится то же самое: власть у тех, кто понимает, — а остальные голосуют, не понимая, за что.
Кому выгодна антропологическая ошибка
До сих пор я описывала антропологическую ошибку как системную — как свойство мышления, встроенное в проектирование. Но у ошибки есть бенефициары. И об этом стоит сказать прямо.
Кому выгодно, чтобы человек считался рациональным агентом?
Это не три разных фигуры — продавец, управляющий, собственник. Это одна система, которая действует через три канала.
Через рынок. Если человек думает, что принимает решения сам, — он не замечает, как его ведут. Реклама, алгоритмы, интерфейсы — всё это работает лучше, если человек верит в свою рациональность. Убери эту веру — и станет видно, как много решений принимается за него.
Через государство. Если человек верит, что система справедлива и основана на разумных правилах, — он не бунтует. Он пытается соответствовать. Он винит себя, а не систему. «Не смог», «не понял», «не справился» — это язык человека, который верит в рациональность системы и в собственную неполноценность.
Через собственность. Если человек считает, что его положение — результат его решений, — он не видит структур, которые эти решения определили.
Модель рационального агента — это идеология, которая делает невидимыми отношения власти. Не потому, что кто-то её придумал для этого. А потому, что она работает на тех, кто выигрывает от невидимости. Рынок, государство и собственность — не три отдельных врага. Это одна система, которая воспроизводит себя через три канала.
Марксист скажет: вот видите — всё сводится к классу. И это правда, но не только она.
Потому что антропологическая ошибка выгодна не только капиталу. Она выгодна любой системе, которая хочет управлять людьми, не признавая, что она их формирует. И капиталистической, и социалистической. Любой, которая хочет, чтобы люди были предсказуемы, послушны, доверчивы.
Право на отказ — это не только антропологический принцип. Это политический акт. Потому что человек, который может отказаться, — это человек, которого труднее контролировать.
Что делать: принципы, а не рецепты
Вот мы и подошли к самому главному. К вопросу, на который нет простого ответа. И яне хочу делать вид, что он есть. Но и молчать не могу.
Если мы увидели проблему, но ничего не делаем — какой в этом смысл?
Оппонент-марксист скажет: «Проблема не в том, что мы увидели или не увидели. Проблема в том, что мы не боремся. Надо не размышлять, а действовать. Организовывать рабочий класс. Брать власть. Строить социализм. А не рассуждать о том, что человек ограничен и система не может работать».
Отвечу: да, борьба важна. Да, действие важно. Однако действие без понимания может привести к ещё худшим последствиям.
Да, мы уже видели всё это в двадцатом веке. Мы строили социализм. Брали власть. Организовывали рабочих. И что получилось?
Получилось то, что получилось. Цель была не плохая — мы не учли, что человека нельзя переделать по чертежу. Система — не машина. Сложность — не то, что можно преодолеть одним усилием воли.
Я не против борьбы. Я против борьбы, которая не видит своих собственных пределов. Я против утопии, которая обещает рай, а приводит в ад. Я за трезвость в размышлениях и оценках.
Что тогда делать? Не знаю. Но у меня есть несколько мыслей. Не рецептов — просто мыслей, которые мне кажутся важными.
Первое. Признать, что мы не всесильны.
Что сложность мира больше наших возможностей. Что мы не можем всё предсказать, всё спроектировать, всё контролировать. Это не поражение — это реальность, с которой надо считаться. Если мы с ней считаемся, мы строим системы, которые оставляют место для неизвестного, для ошибки, для неожиданного.
Второе. Перестать искать одну правильную метрику.
Одно число, один показатель, который скажет, что всё хорошо. Такого числа нет и не будет. Жизнь не сводится к числу. Человек не сводится к числу. Справедливость не сводится к числу. Мы можем смотреть на разные показатели, сравнивать их, обсуждать — но не складывать в один. Сумма всегда врёт.
Третье. Встроить в систему право на отказ.
Не как исключение, а как правило. Это не абстрактный принцип — это конкретная институциональная задача.
Что это значит на практике?
Человек может не давать данные — и это не лишает его доступа к базовым благам. Человек может не участвовать в платформе — и это не делает его гражданином второго сорта. Человек может выйти из системы — и это не наказание, а опция.
Право на отказ должно быть встроено в архитектуру, а не добавлено как исключение. Это дорого. Это неэффективно. Это противоречит логике оптимизации. Но без этого система превращается в машину, которая перемалывает тех, кто не вписался.
Возражение: «Это буржуазный индивидуализм. В социалистическом обществе человек не может быть вне коллектива».
Отвечу: такое право — не эгоизм. Это страховка от тоталитаризма. Если у человека нет права отказаться, коллектив превращается в казарму. Это уже не социализм — это принуждение.
Ленин писал о «живом творчестве масс». Творчество невозможно без свободы. Если человек лишён права не участвовать, он не творит — он исполняет. А исполнение — не социализм. Это бюрократия.
Четвёртое. Строить системы, которые могут меняться.
Не жёсткие. Не монолитные. Гибкие. Способные адаптироваться, ошибаться, исправлять ошибки.
Ошибки неизбежны. Это нормально. Вопрос не в том, как их избежать, а в том, как с ними жить.
Пятое. Видеть тех, кто невидим.
Забота, солидарность, способность держать связь — всё то, что исторически кодировалось как женское и вытеснялось на периферию, — должно быть в центре проектирования. Не как дополнение. Как основа.
Система, которая не видит заботы, не работает. Она просто делает вид.
Куда это может привести
Я не знаю, как должна выглядеть система, которая учитывает всё это. Но у меня есть направление — не рецепт, а образ.
Это не централизованное планирование. Оно требует слишком много информации и слишком много власти у центра. И оно разбивается о разрыв управляемости.
Это не рынок. Он видит только то, что можно посчитать, и потому не видит заботы, солидарности, смысла. Он работает — но работает на тех, кто выигрывает от невидимости.
Это что-то другое. Что-то, что можно назвать федерацией автономий.
Не одна большая система, а множество малых, связанных между собой. Не пирамида, а сеть. Не центр, который решает за всех, а уровни, на которых решения принимаются там, где они касаются людей.
Субсидиарность: решение принимается на самом низком уровне, на котором оно возможно. Всё, что можно решить в общине, — решается в общине. Всё, что требует координации, — координируется, но не поглощается.
Право на выход: человек или сообщество может выйти из федерации, не потеряв доступа к базовым благам. Это не наказание и не предательство. Это страховка от того, что система начнёт перемалывать тех, кто не вписался.
Взаимопомощь как принцип: не благотворительность, не милостыня, а взаимная поддержка, встроенная в структуру. Не потому, что люди добрые, а потому, что система, которая не поддерживает слабых, разваливается.
Это не утопия. Это направление. Оно не гарантирует, что получится. И у него есть свои трудности. Например, право на выход ставит вопрос: выход куда? Если система везде, выход — фикция. Если есть альтернативные системы, как они сосуществуют? Кто обеспечивает базовые блага вышедшему?
Я не знаю ответа. Но сам вопрос стоит задавать. Потому что система, которая не допускает вопроса о выходе, — это не федерация. Это империя.
Оно не гарантирует, что получится. Но оно учитывает то, о чём я говорила: реального человека, его пределы и его способности. И оно оставляет место для неизвестного.
Финал
Не знаю, как это всё сложится. Сможем ли мы построить что-то, что будет работать для реальных людей — вопрос открытый.
Но знаю: стоит пробовать. Стоит думать. Стоит говорить об этом. Молчание — согласие с тем, что есть. А я не согласна. И не хочу соглашаться.
Может быть, у нас ничего не выйдет. Может быть, мы так и будем строить системы для идеальных людей и удивляться, почему они не работают или работают не так, как задумано, и однажды всё-таки ломаются.
Но если мы будем смотреть на реальность, учитывать, что человек — не функция, оставлять место для неизвестного — появится что-то другое.
Не идеальное. Но живое.
А это уже немало.
---
Литература
· Арден, Татьяна. Работы о цифровых утопиях и антропологической ошибке.
· Болоньези, Томас; Нарт, Стефан. Институциональная ловушка сложности.
· Букчин, Мюррей. Либертарный муниципализм (1996); Реконструкция общества (1990).
· Герра, Паола; Коэльо, Нуно. Цифровые утопии и концентрация власти.
· Далла Коста, Марияроза. Женщины и отчуждение (1972).
· Кокотайло, Дэниел. AI 2027.
· Кропоткин, Пётр. Взаимная помощь как фактор эволюции (1902).
· Ленин, В. И. Очередные задачи советской власти (о «живом творчестве масс»).
· Маркс, Карл. Капитал, том 3 (о двух царствах — свободы и необходимости).
· Маркс, Карл. Немецкая идеология.
· Маркс, Карл. Тезисы о Фейербахе.
· Остром, Элинор. Governing the Commons (1990).
· Скотт, Джеймс. Благими намерениями государства (1998).
· Свонсон, Дэвид. Работы об антропологическом потолке и теории сложности.
· Федеричи, Сильвия. Caliban and the Witch (2004); Wages Against Housework (1975).