Советская цензура в 1941—1952 гг

#Советская_цензура в 1941—1952

Декретом правительства РСФСР от 6 июня 1922 г. было образовано специализированное цензурное ведомство — Главлит (Главное управление по делам литературы и издательств при Наркомпросе РСФСР). Ему было поручено осуществление «обязательной предварительной цензуры всех рукописных и печатных произведений, снимков, рисунков, карт, выдача разрешений на право издания отдельных произведений и периодической печати».

Решением Оргбюро ЦК ВКП(б) от 29 янв 1938 г. на должности Уполномоченного по военной цензуре при Совнаркоме СССР

и начальника Главлита был назначен Н. Г. Садчиков, 34-летний выдвиженец периода ежовщины. До 1918 г. он батрачил в Саратовской губ., потом вступил в комсомол, позже был переведен на партийную работу, закончил Ленинградский коммунистический университет и, защитив кандидатскую диссертацию, получил назначение в Ленинградский агитпроп, где и возглавил в 1937 г. отдел печати обкома партии.

Не прошло и полугода, как он уже докладывал предсовнаркома СССР В. М. Молотову, что «органы Главлита засорены врагами народа, шпионами и вредителями. 14 цензоров освобождены от работы как враги, сняты с работы 14 начальников крайобллитов». Вскоре многие сотрудники цензуры сменили красный карандаш на лагерное кайло.

Обращаясь с докладной в ЦК ВКП(б) и НКВД, Садчиков сетовал на то, что свиней и коров «называют политически недопустимыми именами («Депутат», «Селькор», «Русь», «Антанта», «Пионерка», «Пролетарка», бык «Коммунар»)», и, удрученный политической беспечностью животноводов, предлагал: «Инцидент расследовать, подобные клички запретить» и переименовать животных: бык «Нарком» на «Наркоз», «Правда» на «Плут», клички «Свобода», «Россиянка» и «Коммуна» срочно убрать .

Главлит быстро оброс огромным штатом, новыми центральными и периферийными структурами, постоянно плодил массу инструкций, циркуляров и перечней.

К началу ВОВ он представлял собой бюрократического колосса. Хотя война несколько нарушила монополию официальной лжи, тем не менее Сталин, заявивший по радио 3 июля 1941 г., что «лучшие дивизии врага и лучшие части его авиации уже разбиты и нашли себе могилу на полях сражения», вовсе не был уверен в том, что народ воспримет всякую дезинформацию за чистую монету, когда Красная Армия стремительно отступала на восток. Однако все

делалось для того, чтобы скрыть истинные масштабы постигшей страну катастрофы. Составлялись неправдоподобные сводки Совинформбюро, которые Сталин лично правил, о событиях на полях сражений. В одной из них, где речь шла об итогах трех первых недель войны, говорилось, что Красная Армия потеряла «не более 250 тыс чел», а вермахт— «не менее одного миллиона».

В авг Совинформбюро сообщило, что немецкие потери достигли 1,5 млн убитыми, ранеными и пленными, наши же потери составили «около 600 тыс чел».

В ноябре, в докладе к очередной годовщине В.О.Р., Сталин привел еще более фантастическую цифру потерь врага — более 4,5 млн человек .

Любая другая публичная информация о положении дел на фронте, расходившаяся с официальными сводками, категорически запрещалась. Нежелание властьимущих сказать правду о войне воспринималось населением СССР болезненно.

В сен 1941 г. один аноним писал в Совинформбюро: «Вы систематически ничего не сообщаете о положении на фронте, вместо этого в сводках уже более недели стереотипная фраза— «бои на всем фронте»... Ваше молчание сеет самые нелепые слухи о несуществующих наступлениях и отступлениях. Все это только

нервирует тыл. Что за презрение ко всем гражданам страны держать в полном неведении о самом важном... Слухи распространяются по вашей вине». Чтобы пресечь подобные мнения, еще 6 июля был опубликован указ, гласящий, что «за

распространение в военное время ложных слухов, возбуждающих тревогу среди населения, виновные караются по приговору военного трибунала тюремным заключением на срок от 2 до 5 лет, если это действие... не влечет за собой по закону более тяжкого наказания» .

Достаточно было обмолвиться прилюдно, что в голодающем

Ленинграде начали есть кошек, или что сын Сталина попал в плен, и лагерный срок был обеспечен. А что касается пленения Якова Джугашвили, которое произошло 7—8 июля 1941 г., то вся информация об этом событии фиксировалась нашими спецслужбами даже на оккупированной врагом территории.

В авг агентура Главного разведывательного управления Генштаба РККА и Разведуправления НКВД сообщила в центр, что после того, как на Киевщине немцы распространили листовки о случившемся, среди местных крестьян вскоре «были отмечены раз-

говоры»: «Если уж сын Сталина сдался в плен, значит немцы победят и с ними воевать не следует». На фронте Красная Армия несла тяжкие потери, а в глубоком советском тылу продолжала наращивать обороты, включая сферу идеологии, сталинская репрессивная машина.

Как справедливо отмечал И.Ильин, «во время войны террор НКВД, как всегда во время опасности, усилился вдвое». Касалось это и деятельности цензуры. Этот «отряд партии» ни на день не забывал о служебном рвении. В июле 1941 г. нач политотдела ГУ милиции НКВД Горюнов сообщал в ЦК ВКП(б): «Постовой милиционер 4 отд милиции г. Куйбышева Назаров получил от ученика школы № 82 Н. Семина сведения о том, что к нему обратился неизвестный гражданин, спросивший о местонахождении завода № 42».

Юный пионер тотчас сообщил, куда следует, и неосторожный

прохожий был задержан. Им оказался некий Фридбес, «который нигде не работал, но имел на сберкнижке 5,5 тыс. руб», а при задержании заявил: «Ну и народ. Поговорить ни с кем нельзя» .

Берлинское Прессбюро раздобыло где-то и распространило для населения оккупированных районов СССР в одном из своих бюллетеней историю о том, как Маршал Советского Союза Буденный обучался в 30-х гг в Военной академии им. Фрунзе: в перерыве между занятиями подходил к какому-нибудь старому военспецу-преподавателю и спрашивал: «Что, стареем, Ваше превосходительство? Нехорошо-с. Наверное, забываем слова нашего наркома о том, что «физкультура годы борет»? И предлагал: «А ну-ка, давайте померимся силенками». После чего делал профессору подножку и толкал его в грудь. Сцена заканчивалась позорным падением старорежимного интеллигента, хохотом присутствовавших и коронной фразой легендарного командарма Первой Конной: «На лекциях вы нас учите, а здесь — мы вас! Спортом надо заниматься, Ваше превосходительство» .

У Сталина при очередном чтении материалов, подготовленных к публикации газетой «Правда», возникла мысль возвратить точки над всеми буквами «ё» в тексте. И тотчас в газетах, начиная с номеров от 7 дек 1942 г. и далее, третирование в печати этой буквы, отождествленной с «е», прекратилось, а соответствующие аппаратные структуры в напряженнейшие недели Сталинградской битвы переключились на разработку постановления правительства «О восстановлении буквы «ё» и стали формировать комиссию под председательством наркома просвещения Потемкина для подготовки новых орфографических правил.

В продолжение всей войны правой рукой Сталина в вопросах цензуры был номенклатурный «человек-оркестр» Щербаков. Наряду с должностями нач Главпура РККА, сек МК и МГК ВКП(б) и нач Совинформбюро он занимал еще пост секретаря ЦК ВКП(б) по идеологии и руководил Управлением пропаганды и агитации ЦК с его отделами печати, культурно-просветительных учреждений и пр. Именно Агитпроп, а не СНК СССР, руководил тогда Главлитом.

Так, в годы войны Главлит запретил печатать ряд пьес, разрешенных до того Главреперткомом к постановке в театрах:

«Живые люди» Н. Ф. Погодина, «Солдаты Сталинграда» Н. Е. Вирты и др. Бывали не раз и обратные случаи. Ведомство Садчикова интенсивно изучало одновременно историю отечественной цензуры. По заданию ЦК были составлены объемные справки о военной цензуре во время первой мировой и гражданской войн. Из США были выписаны «Правила военного времени для американской печати».

С периодичностью в декаду, месяц, полугодие и год составлялись секретные сводки и отчеты о снятых с публикации материалах, о вычерках и исправлениях, произведенных в текстах статей газет и журналов.

В 1942 г. нач Главлита за своей подписью напечатал секретную брошюру «О некоторых вопросах работы цензуры во время Отечественной войны». В 1943 г. он подготовил дополненный вариант своей книги, вышедшей под названием «Цензура в дни Отечественной войны», но уже без грифа о секретности и большим против прежнего тиражом. Тем самым было нарушено запрещение публичного рассмотрения деятельности органов подавления, в т.ч. идеологических. И закрытым решением секретариара ЦК ВКП(б) от 29 июля 1943 г. начальнику Главлита был объявлен выговор, а тираж книги предписывалось изъять и уничтожить.

В сен 1942 г. по настоянию Садчикова предприняли расследование работы редакции иностранного вещания Всесоюзного радио. Там имела место «идеологическая диверсия»: в тексте при обзоре печати в слове «Сталин» вместо буквы «т» вкралась «р». Страшной трагедией обернулась тогда для ряда лиц эта опечатка.

В другом случае, при проверке уже тиражированной листовки, обнаружилось отсутствие буквы «р» в слове «Сталинград». В третьем случае из слова «главнокомандующий» выпала буква «л», и возникли ужасные для «виновных» последствия.

Естественно, что среди цензоров процветала перестраховка. В дни войны в ростовской областной газете «Молот» был опубликован вполне невинный материал. Но Садчиков внезапно потребовал

отдать ее главного редактора под суд. За последнего вступилось областное партруководство. Оно в своем письме в ЦК

констатировало: «Наш «Молот» благодаря цензуре превратился в богомольную старую дуру — вы не увидите в нем ничего такого, что отражало бы нашу работу по укреплению обороны города. Потомки будут удивляться: 16 мес стоял враг у стен Ростова, удачно и неудачно люди дрались с ним, и ничего — ровно ничего не отражает «Молот» из-за того, что цензура умозаключает настолько глубоко, далеко и широко, что позавидовал бы любой схоласт. Всякий даже намек на призыв к трудящимся об укреплении города категорически запрещается цензурой. Не юмористика а факт, что нельзя печатать — «государственный хлебный завод работает» («позвольте,— рассуждает цензор,— это же снабжающее армию предприятие...— вычеркнуть это!»)...

Только в 1941 г. удалось выпускать газету «На защиту Ростова», где видно, что мы не сидели сложа руки» .

В сен 1944 г. акад Вернадский записал в дневнике: «В демократических странах не существует такой архаической цензуры, к которой привыкли наши цензоры. До сих пор первый цензор, которого я встретил и который оказался культурным в советское время, был Н. Г. Садчиков... Другие были совершенно архаические типы, были прямо похожи на жандармов».

5 марта 1943 г. за подписью нач отдела военной цензуры полковника Черстового вышел секретный приказ, в котором запрещалось упоминать и в печати, и в обычной беседе обо всем, связанном с «вооружением системы Костикова» («катюши»), хотя эти реактивные системы уже успели заснять и показать населению в широко демонстрировавшейся документальной ленте «Сталинград». Правда, в § 2 приказа давалось послабление: «В песнях и стихах вооружение системы Костикова упоминать (называть) словом «катюша» разрешается».

Теперь песню композитора М. Блантера «Катюша» впервые с начала войны народ мог петь на «законном основании».

Цензурных запретов существовала масса. Во избежание нарушения международных конвенций не разрешалось публиковать сведения об участии в боевых действиях подростков и медработников. Запрещалось писать в любом виде о боевых отравляющих веществах и огнеметах. Была временно приостановлена антирелигиозная пропаганда. Не допускалось разглашение любых военных, экономических и технических секретов. Во всем этом, конечно, имелся свой резон, как и в справедливом стремлении цензуры пресечь попытки фальсифицировать факты, включая и нашу печать. Ведь всякая обнаруженная неправда била рикошетом по своим.

Когда в мае 1942 г. в газете «Известия» был помещен снимок фотокорреспондента Д. Н. Бальтерманца, озаглавленный «Западный фронт. Бесславный конец немецких танков, пытавшихся прорвать передний край на одном из участков фронта», неожиданно разгорелся международный скандал: по просьбе московского корреспондента газеты «News Chronicle» этот снимок направили в Лондон, а там эксперты идентифицировали изображенные под слоем ретуши танки как английские, марки «Матильда», направленные незадолго до этого в СССР согласно ленд-лизу. Зам главы британской военной миссии в Москве контр-адмирал Майлс выразил протест в связи с этой фальсификацией .

Помимо разумных, адекватных военному времени ограничений на содержание публикуемой информации действовала и резко ужесточилась просто идеологическая цензура, и раньше не знавшая четких регламентации. Так, из очерка Суркова «Он был в Бранденбурге» (март 1943 г., «Красная звезда») были вымараны строки, гласившие о добровольном отъезде жителей Харькова и Чугуева на работы в Германию с мотивировкой: «Политически нецелесообразно сообщать в открытой печати подобные сведения. Ведь можно было объяснить, что к такому шагу людей принудили фашистские репрессии, голод и геббельсовская пропаганда».

Статья под заголовком «В немецком рабстве» были изъята из газеты «Красный флот» от 3 сен 1943 г. Причиной запрета послужила выдержка из письма русской девушки домой из Германии: «Осенью, хоть и по дорогой цене, покупали капусту. Иной раз по целому кочану съедали. Хлеба получаем 300 гр, и к нему дают 5 гр маргарина. Ваши две посылки помогли мне очень. Я их разделила на несколько раз и покушала понемножечку... Работаем мы по 11 час... Под Николу перевели в новые бараки, где живем в каждой комнате по 22 чел».

В авг 1943 г. запретили публиковать в газете «Сталинский сокол» статью Макеева и Лерова «Встреча в Орле». В ней рассказывалось, что при освобождении этого города от захватчиков наши войска вызволили из плена раненых советских летчиков. «Статья снята в связи с политическим неудобством оглашения подобных фактов в печати, учитывая, что во всех материалах, публикуемых в нашей печати, сообщается о беспощадном уничтожении немцами наших раненых и пленных, не могущих быть использованными на тяжелой физической работе».

В очерке Гуторовича «Киевский день» (18.XI.1943, «Комсомольская правда») вычеркнули: «Я был в квартире человека, сын которого завоевал Северный полюс,— старого слепого Юлия Шмидта. Квартира разгромлена и разграблена немцами. Фашисты провоцировали Шмидта, говоря ему, что Отто Юльевич якобы расстрелян в Москве, на Красной площади. Старик твердо ответил на это: «Ложь! Россия не Германия». Агенты гестапо увезли старика, и он исчез после этого». Не нужно было напоминать о том, что О.Ю. Шмидт — немец.

Сильной цензурный правке подвергся очерк Гроссмана в июльских номерах «Красной звезды» (1943 г.) о том, что в бою с группой укрывшихся в одной из заброшенных донбасских шахт красноармейцев немцы применили боевые отравляющие вещества и огнеметы. Мотивировка: зачем возбуждать ненужное беспокойство в войсках? Далее в очерке говорилось о том, как немцы, не сломив сопротивления оборонявшихся, схватили в близлежащем поселке заложников — женщин и детей и пригрозили им смертью в случае, если те не уговорят окруженных сдаться. Этот абзац тоже был изъят.

Газета «Правда», отв редактором которой был член ЦК ВКП(б) Поспелов, оставалась цензурным чиновникам не по зубам: все-таки центральный парторган, за которым надзирал сам Сталин. А вот с «беспартийной» газетой «Литература и искусство» можно было не церемониться.

Формальным поводом к ее экзекуции послужил однажды выход № 21 от 23 мая 1942 г. Атаке цензоров подверглись почти все опубликованные в нем материалы, начиная с очерка Е. Ф. Книпович «Логика истории и логика литературы» и кончая подборкой стихов Суркова. Первому автору предъявлялось обвинение, что была допущена крупная политическая ошибка, когда утверждалось, что «война советского народа против фашистских захватчиков есть, вместе с тем, и война за лучшее будущее немецкого народа, за вновь обретенную честь, за свободную Германию».

Второй подвергся разносу за то, что в стихотворении «Н. А. Тихонову» имелись такие строчки: «И если найдет меня пуля у фланга// Ты выбери время, друзьям напиши// Что кончил не плохо веселый бродяга// Душеприказчик солдатской души».

Вердикт цензуры гласил: «В последнем четверостишии Сурков клевещет и издевается над мужественными героями ВОВ, зачисляя их в разряд «веселых бродяг». Первоначально в штыки было встречено и известное стихотворение Суркова «В землянке», которое впоследствии превратилось в популярную песню. А тогда, в июне 1942 г., его клеймили как «упадническое и проникнутое обреченностью».

Глава Всесоюзного общества культурной связи с заграницей Кеменов докладывал в ЦК: «Текст песни и ноты, изданные музфондом Союза советских композиторов, до такой степени абстрактен и выхолощен, что может быть использован любой страной и любой армией, вплоть до фашистской». А имелась в виду замечательная песня композитора Соловьева-Седого и поэта Чуркина «Вечер на рейде».

Что касается злополучного № 21 «Литературы и искусства», то «виновных» не пришлось долго искать. 2 июня нач Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Александров докладывал Щербакову, что зав редакцией газеты Писманник снят с должности. Заодно подвергся чистке аппарат Мосгорлита, где 7 цензоров «не знали «Краткого курса истории ВКП(б)».

docs.yandex.ru