К «либеральным христианам»

В последнее время, наряду с учением о присутствии благодати в инославных конфессиях, появилось другое, в сущности говоря, одинаковое с ним, как его логическое завершение, учение, что можно спастись вообще без всякой благодати. К сожалению, такую точку зрения неоднократно выражал известный духовный писатель митр. Антоний Сурожский (Блюм). Вместо каких-либо догматических обоснований, он ссылался на то, что во времена его пребывания в Иерусалиме он видел мусульман и иудеев, которые, не будучи знакомы с Евангелием, однако в своей жизни исполняли заповеди Христа, творили дела милосердия и, одним словом, были большими христианами, чем многие из самих христиан. Разумеется, такой «либеральный аскет» должен стать большим экуменистом, чем протестантские отцы экуменизма. Те, по крайней мере, заявляли, что для духовного единства надо верить в Святую Троицу и в Христа как Спасителя мира, а он считает, что для спасения достаточно быть добрым, честным и отзывчивым человеком, который держит свое слово и охотно идет на помощь другим людям. О каких мусульманах и иудеях говорил митр. Антоний, неизвестно: включенных в свои религии, которые отрицают Христа как Спасителя и порицают христианство, или же индифферентных к вере людей? Вместо мистического соединения души с Христом, как основы спасения, здесь дается новый способ спастись — вести себя в обществе и семье образцово, как говорят, по-джентльменски. Митр. Антоний в своей апологии экуменизма намекает на то, что православные христиане, верующие в Церковь как в единственное условие спасения, уподобляются фарисеям, которые не хотят пустить других в рай, чтобы им самим там не было тесно. (Цитата приводится им как извлечение из баптистской песенки, но зачем митрополиту цитировать баптистов?) Это тот же метод атеистической идеологии, когда нет доказательств, — прибегать к иронии и насмешкам. Мы упомянули митр. Антония потому, что это наиболее яркая и по-своему талантливая фигура среди «православных экуменистов», если допустимо такое сочетание слов. Это пример того, как неверие в Церковь как в единственную хранительницу истины, попытки соединить православную аскезу с католической (статьи митрополита «О молитве»), а затем собственные оригинальные медитации с уклоном к пантеизму (медитация «молчания») привели его к «религиозному космополитизму». Чтобы смягчить свою адогматическую сотериологию, митр. Антоний выражает мнение, что души язычников и еретиков, делавших на земле добро, на том свете узнают Христа и будут спасены Им. Значит можно вне земной Церкви перейти в Небесную Церковь одним прыжком. Митр. Антоний игнорирует тот факт, что Христос вывел из ада души тех людей, которые при жизни верили в Него как в Мессию. Неужели Церковь скрывает от нас то, что имеет прямое отношение к спасению: ведь Христос не вывел из ада души Пифагора, Платона и Сократа, Будды и Заратустры и их последователей, среди которых было много не только добрых и милосердных людей, но также подвижников, отрекшихся от мира. Разве Церковь скрыла бы, что в аду великие языческие мыслители и герои узнали Христа как своего Мессию и последовали Ему. Неужели Пифагор, Конфуций, Лао-дзы и Будда были менее по-человечески добры и справедливы, чем те мусульмане и иудеи, которые встречались с митр. Антонием на улицах и рынках Иерусалима, когда он был еще врачом. Но теперь перейдем к самой проблеме: можно ли спастись без Христа верой в иного бога или будучи атеистом? Что значит спасение? Это слово предполагает два аспекта: от чего спасаться и чем спасаться. Для христианина спасение — это мистическое восприятие Христа — победителя ада, греха и смерти — трех синонимов гибели. Вечная жизнь — это жизнь со Христом, вне Христа неуничтожимая по своей природе душа находится в состоянии вечной смерти, в бессмысленном, мучительном, деструктивном бытии. Для христианина рай — это прежде всего пребывание в душе благодати Божией, которая открывается как любовь Божия, и затем рай — как место и условие для общения с полнотой Небесной Церкви; или же рай — это сама Небесная Церковь и непрекращающаяся Литургия. Рай — это спасение от греха. Грех не только внутренняя деструкция и тление, не только оскудение добра и ложные ориентиры духа; грех в мистическом значении — это включение в область космического зла, порабощение духом зла. Метафизика греха богоборчества вне Креста и Голгофы может стать вечным состоянием души. Христос на кресте заменил Собой человечество и человека. Вне Креста и Голгофской жертвы мы принадлежим сатане. Либеральные богословы, напротив, считают, что и без Христа можно спастись, если «хорошенько поработать» для блага человечества. Как сказал гуманист Уитмен: «Пот у меня подмышками ароматнее всяких молитв...».Часто задают вопрос: а разве православие не учит, что для спасения необходимы добрые дела? Конечно, учит и не только учит, но категорически утверждает это. Однако сам вопрос заключает в себе или некомпетентность, или провокацию и шулерство. Здесь спасение подменяется одним из условий спасения, и мистика оказывается поглощенной моралью, как бы растворенной и уничтоженной в ней без остатка. Православие содержит в себе глубочайшие нравственные принципы, но вовсе не отождествляет себя с общественной этикой. Религия преимущественно — это внутренняя жизнь, это сочетание души с благодатью Божией; тогда вера, как реальная сила, указав человеку цель и открыв главное содержание жизни, будет проявляться вовне в делах добра и милосердия. Разную ценность имеет само добро: иную — когда оно совершается из солидарности, как взаимопомощь, иную — из чувства сострадания к человеку; это уже более высокая ступень добра — умение сопереживать. И наконец, высшее добро, которое совершает человек другому, как образу и подобию Божиему, где любовь связана с благоговением, как явлению не земли и времени, а неба и вечности; это мистическое видение человека в потенции его неисчерпаемых духовных возможностей; человека в перспективе его будущего преображения. Эта любовь не требует ответного добра, напротив, она благодарит нуждающегося за возможность пережить счастье мистической встречи с Христом через милосердие и всепрощение. В этой любви стираются различия между ближним и дальним, другом и врагом. Нельзя считать чужим того, кто носит в себе богоподобие, или враждовать против образа Божиего, поэтому все люди становятся родными. Одну и ту же добродетель человек может исполнить из различных побуждений и импульсов. Люди видят внешнее, а Бог — сердце и будет судить по состоянию души. Критерий добрых дел неопределен, шаток и неустойчив. Кто должен оценить эти дела? Люди? Но они видят лишь немногие фрагменты жизни — дух другого человека остается для них тайной. Сам человек? Но здесь мы встречаемся с парадоксом. Обычно люди с низкой нравственностью вполне довольны собой, а по мере приближения к Богу у человека открывается видение своей греховности: святые считали, что они ничего не сделали достойного спасения. Как можно судить о внешних делах, когда Господь повелевает творить милостыню в тайне и скрывать ее даже от самых близких, и осуждает фарисеев, которые добро превратили в ярмарку тщеславия и публичную демонстрацию своей праведности. Возьмем другой пример: когда люди хотят искренно делать добро, но оказывается, что для его осуществления нужен ряд внешних условий, не всегда зависящих от человека; одни имеют возможность совершить задуманное, другие встречают перед собой почти непреодолимые преграды. Неужели от этого внешнего зависит степень духовности человека? Тогда спасение зависело бы от счастливого случая. Одни люди обладают крепким здоровьем, другие рождаются слабыми и больными; у одних развитый и изощренный интеллект, другие живут в простоте сердца; одни могут трудиться для людей, другие сами нуждаются в уходе; одни могут богословствовать и философствовать, другие с ошибками читают молитву — неужели от этого, от интеллектуальной или социальной элитарности зависит спасение? Это было бы недостойно Бога. Очевидно, за добрыми делами должно стоять нечто другое, большее, чем эти добрые дела. Но есть еще другой аспект этого вопроса, едва ли не самый важный. Человек глубоко поврежден грехом, и все его добрые дела вне благодати проедены, как червями, гордыней, тщеславием, самолюбием, честолюбием, похотью, соперничеством, душевной, страстной любовью, которая избирает себе по вкусу людей, которым она благотворит. Вне благодати чистое добро невозможно. Блаженный Августин называл добродетели язычников — «блестящими пороками». Чем духовнее человек, тем он больше видит недостаточность и лживость наших добрых дел. Наша человеческая правда перед правдой Божией, по словам пророка Исаии, похожа на «грязную оскверненную одежду». Тайна человеческой личности заключается в глубине его сердца, там происходит главное — выбор между Богом и сатаной. Часто лукавое человеческое сердце, выбрав сатану, прикрывается добрыми делами. Очистить себя от греха невозможно без благодати Божией. Истинное добро, по словам св. Марка Подвижника, творит только благодать. Теория спасения человека его добрыми делами похожа на сказку о бароне Мюнхаузене, который, увязнув в болоте, вырвал себя вместе с конем из трясины, сильно дергая себя за косу вверх. Это учение игнорирует первородный грех человека, то есть оно основано на ложной антропологии. Когда выпадает одно догматическое звено, то рвется вся цепь. Догмат об искуплении перестает быть необходимым, и жертва Христа в лучшем случае воспринимается как нравственный пример. Спасение одними природными силами человека, вне его мировоззрения, не только продолжает, но и углубляет ересь Пелагия. Наши «добродушные» либералы как бы забывают о существовании ада и падших духов. Некоторые из них толкуют эти неприятные для них вопросы иносказательно. Другие наиболее откровенно выражают свое неверие в сатану и его мрачное царство. А большинство просто обходит демонологию молчанием. Православная Церковь и святые Отцы учат нас, что мы имеем врага, превосходящего человеческие силы, что грех — это не только несовершенство и ошибки, но реальное присутствие и действие демонических сил. С этим космическим врагом бессилен бороться человек своими немощными силами. Здесь нужна помощь Того, Кто сильнее носителей космического зла. Человека спасает благодать Божия, а человеческие усилия, его борьба и труд дают место благодати Божией действовать в его душе или, другими словами, дело свободной воли человека — послушание благодати. Но само послушание благодати также есть действие благодати, призывом на которую душа человека в своей таинственной глубине ответила согласием. Крест Христа — это замена Христом Собою человека перед пропастью ада, которая существует как в космосе, так и в человеческом сердце. Теория о спасении добрыми делами превращает каждого человека в спасителя самого себя. Эта теория похожа на эхо Интернационала: «Никто не даст нам избавленья: ни царь, ни Бог и ни герой, достигнем мы освобожденья своею мощною рукой». По нашему убеждению, либеральное христианство идет гигантскими шагами к «христианскому» атеизму.