Николаевск-на-Амуре: история одного геноцида
Образцовым примером стирания памяти о трагедии регионального масштаба служит забвение драматических событий 1920-го года в дальневосточном городе Николаевске-на-Амуре (ныне г. Николаевск Хабаровского края). Эпизод, который мог лечь в основу мемориальной культуры «русской Голгофы», оказался не востребован в РФ даже после крушения советской власти.
Корни «николаевской трагедии» февраля-июня 1920 года нельзя понять без экскурса в историю города, павшего жертвой краснопартизанского террора. Честь основания Николаевска-на-Амуре принадлежит мореплавателю Г.И. Невельскому и губернатору Восточной Сибири Н.Н. Муравьёву: заложенный в 1850 году Николаевский пост в 1856-м был преобразован в город, ставший столицей новообразованной Приморской области. Вторая половина XIX века прошла в конкуренции с другим тихоокеанским центром – Владивостоком, и хоть эта конкуренция была Николаевском проиграна (в 1872 году столица Приморской области переносится во Владивосток), город не погиб, что по дальневосточным меркам было большой удачей.
Злополучная Русско-японская война 1904–1905 годов заставила имперские власти задуматься о правильной расстановке приоритетов: если перед войной Петербург пренебрегал развитием Приамурского края в пользу «Желтороссии» (северо-восточного Китая, находившегося в русской сфере влияния -https://vk.com/@deconquista-kvzhd-zheltorossiya-hunhuzy-i-voiny), то теперь настало время заняться освоением «недоосвоенного» русского Дальнего Востока.
Заброшенный Николаевск вновь попадает в поле зрения, выдвигаются планы по строительству в нём порта и железной дороги, которая связала бы город с Хабаровском. Николаевская общественность, сгруппировавшаяся вокруг городской думы, принимает активное участие в диалоге с приамурским генерал-губернатором и через него – с петербургскими инстанциями. В 1914 году Николаевск вместе с «континентальным» Удским уездом передаётся в Сахалинскую область, усиливая русское присутствие на Северном Сахалине, с которым налаживаются тесные экономические связи (добываемый на Сахалине каменный уголь доставлялся на «большую землю» через николаевскую гавань). Город переживает если и не «расцвет», то бурное развитие: в нём концентрируется зажиточное, предприимчивое население, энергичная торгово-промышленная прослойка русского социума. В роковом 1920 году именно эта «классовая природа» николаевцев станет поводом для геноцидальной чистки.
Региональная инаковость Николаевска могла шокировать жителя Центральной России. Непривычный ландшафт Дальнего Востока вкупе с функционирующей на фоне этого ландшафта «американской» моделью капитализма (в духе «Дикого Запада») открывали новые аспекты русского национального характера. К типажу русского сибиряка добавлялся типаж русского дальневосточника. Вчерашний каторжник мог превратиться в респектабельного купца-гражданина.
Журналист М.Г. Гребенщиков, сопровождавший в 1880-х переселенцев в Южно-Уссурийский край, писал: «Один мой знакомый, проживший лет пять в Соединённых Штатах, рассказывал, что знавал где-то в Небраске беглого с Сахалина ссыльнокаторжного, сделавшегося настоящим джентльменом. А я во Владивостоке знал кровного янки, который спился не хуже любого россиянина, загнанного судьбою из столицы на окраину» («Путевые записки и воспоминания по Дальнему Востоку», 1887).
Купеческо-приисковый Николаевск в ещё большей степени, чем южный «кафешантанный» Владивосток («русский Сан-Франциско»), притягивал людей определённой «породы». Навестивший в 1890 году Николаевск А.П. Чехов оставил неоднозначную характеристику города в своём знаменитом «Сахалине»:
«Если внимательно и долго прислушиваться, то, Боже мой, как далека здешняя жизнь от России! Начиная с балыка из кеты, которым закусывают здесь водку, и кончая разговорами, во всём чувствуется что-то своё собственное, не русское. Пока я плыл по Амуру, у меня было такое чувство, как будто я не в России, а где-то в Патагонии или Техасе; не говоря уже об оригинальной, не русской природе, мне всё время казалось, что склад нашей русской жизни совершенно чужд коренным амурцам, что Пушкин и Гоголь тут непонятны и потому не нужны, наша история скучна и мы, приезжие из России, кажемся иностранцами. В отношении религиозном и политическом я замечал здесь полнейшее равнодушие. Священники, которых я видел на Амуре, едят в пост скоромное, и, между прочим, про одного из них, в белом шёлковом кафтане, мне рассказывали, что он занимается золотым хищничеством, соперничая со своими духовными чадами. Если хотите заставить амурца скучать и зевать, то заговорите с ним о политике, о русском правительстве, о русском искусстве. И нравственность здесь какая-то особенная, не наша. Рыцарское обращение с женщиной возводится почти в культ, и в то же время не считается предосудительным уступить за деньги приятелю свою жену; или вот ещё лучше: с одной стороны, отсутствие сословных предрассудков – здесь и с ссыльным держат себя, как с ровней, а с другой – не грех подстрелить в лесу китайца-бродягу, как собаку, или даже поохотиться тайком на горбачиков».
Явление красных
Прологом к николаевской драме послужил коллапс колчаковской «вертикали власти» на Востоке России к концу 1919 года. Активизировавшиеся красные партизаны ещё до подхода частей РККА брали «бразды правления» на ранее «белых» территориях. В Приамурье и Приморье переход власти от белых к красным осложнялся присутствием японских экспедиционных войск, которые отличались от других интервентов (американцев, чехословаков) большей готовностью воевать с красными. В конце января 1920 года во Владивостоке приходит к власти правительство, сформированное на основе Приморской областной земской управы во главе с эсером А.С. Медведевым. Оно провозглашает своей целью вывод японских войск (мирным путём), но в то же время испытывает давление большевистских радикалов, многие из которых были настроены на вооружённую борьбу с японцами.
Если Дальний Восток находился на периферии «колчаковского государства» (что влекло за собой усиление «атаманщины» и интервентов), то Николаевск-на-Амуре – на периферии самого Дальнего Востока. «Розовое» правительство Земской управы не могло из Владивостока управлять отдалённым Николаевским округом и вообще всей северо-восточной окраиной. Партизанам Николаевск виделся «лакомой добычей», несмотря на наличие в нём русского и японского гарнизонов. Операцию против «города эксплуататоров» возглавил анархист Яков Тряпицын, с чьим именем связана наиболее чёрная страница истории Николаевска.
Неопределённость «политической физиономии» Тряпицына (анархист, но в то же время «поверхностный») в дальнейшем использовалась в разных целях: большевикам она помогала откреститься от неудобного партизанского вожака; современным национал-большевистским апологетам Тряпицына она позволяет представить его «внепартийным русским патриотом, сражавшимся против интервентов не за коммунизм, а за Россию». В любом случае нельзя отрицать левый радикализм Тряпицына и подельников, которые всерьёз верили, что «широким социалистическим фронтом» (т.е. с участием большевиков, анархистов, эсеров-максималистов и левых эсеров) строят «советскую власть».
На момент вступления партизан в Николаевск имя Тряпицына пользовалось популярностью среди податливых на большевистскую пропаганду портовых рабочих и прочих «угнетённых» (или мысливших себя «угнетёнными») слоёв. А.Я. Гутман (Ган), оставивший лучшее историческое расследование «николаевской резни», описывал это настроение городских низов: «И бывшие каторжники, уголовные преступники, дезертиры, бездомные бродяги, рабочие и крестьяне и главное “углубители революции” нетерпеливо ожидали прибытия освободителя “униженных и оскорблённых”, посланного Лениным, чтобы водворить в крае власть рабочих и крестьян и уничтожить “гадов контрреволюционеров”». Многие из этих «нетерпеливо ожидавших» в скором времени сами падут жертвами развязанного «освободителями» террора.
В результате боевых действий между русско-японскими войсками и красными партизанами (декабрь 1919-го – февраль 1920 годов) была утеряна крепость Чныррах, прикрывавшая город. Нежелание японцев проливать кровь на чужой земле вкупе с пораженческим настроением николаевской общественности (за «соглашение» с красными выступали меньшевистско-эсеровские кадры городской думы и земства) привели к тому, что 27 февраля была подписана капитуляция гарнизона, а на следующий день тряпицынцы торжественно вошли в Николаевск. Русские офицеры – начштаба Слёзкин, начальник контрразведки фон дер Лауниц и поручик Андреев – свели счёты с жизнью, предпочтя, по словам Гутмана, «самоубийство позорной сдаче и издевательству красных разбойников».
На смену структурам русского городского, земского и крестьянского самоуправления пришла т.н. «Николаевская коммуна». Её ультракоммунистическая программа была провозглашена на первом митинге партизан в Николаевске по случаю одержанной победы. Речь выступавшего на нём Тряпицына надолго запомнилась очевидцам своей экспрессией и откровенностью. По общему признанию, излюбленным словом в лексике «николаевского диктатора» было ругательство «гады». В разряд «гадов» попали не только офицеры, предприниматели и чиновники, но и менее «привилегированные» слои населения: «”интеллигенция – приспешники буржуазии, вышедшие из народа, отогревшиеся на народной груди и продавшие свой мозг и свою душу буржуям за жалкие крохи из награбленных миллионов”, “духовенство, растлевающее народ проповедью рабской христианской морали”, “крестьяне, крепче всего на свете привязанные к своему материальному благополучию”, “рабочие, боящиеся раз в жизни рискнуть, чтобы завладеть всеми богатствами, их руками созданными, или умереть с честью”» (цитаты из николаевской газеты «Призыв», издававшейся «Агитационно-организационным отделом штаба Красной армии Николаевского округа» приведены по: К Николаевским событиям // Слово. 11 июля 1920. № 58). Это, без сомнения, было декларацией масштабной социальной чистки.
Воры и убийцы
Экономическая политика «коммунаров» свелась к тотальной национализации всего и вся: от банковских вкладов и материального имущества рыболовных промыслов до серебряных ложек и ювелирных украшений. Последние переходили к сожительнице Тряпицына – эсерке-максималистке Нине Лебедевой (Кияшко), видной деятельнице антиколчаковского подполья, которая отвечала в Николаевске за пропаганду и «культурпросвет».
«Конфискованные в пользу “социалистической республики” вещи на другой же день граждане могли видеть на женщинах известного поведения, жёнах комиссаров и на самой начальнице штаба – Нине Лебедевой-Кияшко. Она носила меховые вещи г-жи Люри, жены убитого известного промышленника, и не стеснялась показываться в них в общественных местах. Что касается до членов и служащих реквизиционной комиссии, то эти лица, приблизительно через неделю после входа красных в город, с ног до головы были одеты в конфискованное платье, бельё, руки их были унизаны кольцами, каждый имел часы и в худшем случае серебряный портсигар».
Население города делилось по профессиональному признаку – на профсоюзы (в т.ч. «союз конторских и канцелярских служащих», специально созданный для наблюдения за «классово чуждым элементом»); деньги («романовские», «керенские», «колчаковские» и особенно ходкие в Николаевске «японские» – знаки рыбопромышленной фирмы Симады) аннулировались и заменялись «тряпицынскими» знаками, что, впрочем, имело больше символическое значение, т.к. денежный оборот фактически был сведён на нет.
Вопреки изначальной договорённости с японцами об «отказе от мести», партизаны быстро организовали Следственную комиссию (полная копия ВЧК), которая вплотную занялась расстрелами неугодных, и это не говоря про внесудебные расправы над «гадами», совершаемые часто в алкогольном угаре. В ночь с 8 на 9 марта было расстреляно 93 заключённых николаевской тюрьмы. «Отправляем в Японию», – так звучала излюбленная присказка партизан, спускавших по Амуру трупы убитых. Тряпицын изначально был настроен на конфронтацию, поэтому столкновение между партизанами и японцами оставалось делом времени. На иностранные войска, как на своих последних защитников, возлагали надежду русские жители города, в то время как китайцы и корейцы, примкнувшие к партизанам (в т.ч. из японофобских убеждений, особенно корейцы), рассчитывали поквитаться со своими закоренелыми врагами.
Независимая «Николаевская коммуна» изначально являлась альтернативой идее «буферного» государственного образования, реализовывать которую сперва взялся иркутский Политцентр, а затем владивостокское земское правительство. Тряпицын отказывался идти даже на вынужденный компромисс с интервентами и считал единственно возможным только один сценарий: бескомпромиссную революционную войну ради изгнания иностранцев и физического истребления русских «гадов». В таком амплуа анархист-партизан повторял путь левых эсеров, не принявших Брестского мира в 1918 году (ситуация на русском Дальнем Востоке в 1920–1922 годах часто характеризовалась в публицистике как «брестская»).
Это естественно толкало его на конфликт с большевиками, чей левый радикализм был приправлен изрядной долей макиавеллизма. В апрельские дни 1920 года план по созданию «буфера» в демократической оболочке, но под фактическим контролем РКП(б), стал воплощаться в жизнь: 6 апреля на Учредительном съезде трудящихся Прибайкалья провозглашается Дальневосточная республика (ДВР), плацдарм для постепенной советизации Дальнего Востока в обход военного столкновения с Японией. Но как раз на неизбежности такого столкновения настаивали в охваченном грабежами и расстрелами Николаевске. В наши дни именно антияпонская прямолинейность Тряпицына делает из него привлекательную фигуру для национал-большевистских «бойцов исторического фронта».
Ультиматум о разоружении, за подписью Тряпицына и Лебедевой был выдвинут японскому гарнизону 10 марта. На его исполнение отводилось двое суток. Гордые «самураи» не могли подчиниться тем, кого они объективно считали «бандитами», и майор Исикава, командовавший гарнизоном Николаевска, прямо заявил штабу Тряпицына о невозможности выполнить требования. В качестве альтернативы разоружению Тряпицын предложил японцам передать в его руки 300 винтовок и 7 пулемётов с боеприпасами к ним. Это требование также не могло быть выполнено ввиду того, что японцы хорошо понимали: переданное оружие будет использовано против них. Интервентам не оставалось иного варианта, кроме как нанести по партизанам превентивный удар, тем более что японский штаб закидывался мольбами русских жителей, надеявшихся на заступничество японцев.
Ночью 13 марта японский гарнизон повёл наступление на противника, разоружая их караулы и отпуская партизан (что было недальновидно). Вначале атакующим сопутствовал успех: удалось завладеть штабом красных в доме Нобеля. Тем не менее Тряпицын, раненый в ногу, с помощью Лебедевой сумел ретироваться. Подготовленные к нападению – ведь спектакль с заведомо невыполнимыми «ультиматумами» был спланированной провокацией японского выступления – партизаны контратаковали с флангов превосходящими силами из заранее вырытых снеговых траншей. В ходе двухдневных уличных боёв основные силы японцев были уничтожены (147 военнослужащих взяты в плен и вскоре убиты), а партизаны перешли к истреблению мирной японской колонии, не жалея ни женщин, ни детей.
Семья консула Исиды, запертая в консульстве, дабы избежать мучений, совершила самоубийство. Одновременно красные произвели «разгрузку» тюрьмы: «…К 11 марта 1920 г. тюрьма, арестное помещение при милиции и военная гауптвахта были переполнены арестованными. Всего арестованных было в тюрьмах около 500 человек, в милиции около 80 и на гауптвахте человек 50… 12 и 13 марта все русские, заключённые в тюрьме, на гауптвахте и в милиции были убиты партизанами. Таким образом, в эти дни погибло свыше 600 русских, по преимуществу интеллигентов… Аресты, обыски, конфискация имущества, убийства граждан не прекращались ни на один день» (К. Емельянов. «Люди в аду»). После разгрома японцев Николаевск оказался в безраздельной власти «красных орлов».
Сталинизм до Сталина
В марте-мае 1920 года режим «Николаевской коммуны» достигает своего апогея: город превращается в «полигон» террористической диктатуры, садизм становится элементом повседневности. 16 марта, когда на улицах города ещё валялись раздетые трупы, был созван Съезд советов крестьянских, рабочих и красноармейских депутатов, на котором было объявлено о создании исполкома, реквизиционной комиссии и ряда отраслевых комиссариатов. Съезд, помимо прочего, почтил присутствием китайский консул, который избежал печальной судьбы своего японского коллеги благодаря быстро наладившемуся сотрудничеству партизан и китайцев: на Амуре стояла китайская канонерка, которая отметилась, в частности, огнём по отступающим японцам.
Важным решением съезда была отправка представителей в Хабаровск для координации действий с тамошним ревкомом, т.е. Тряпицын рассматривал «Николаевскую коммуну» как часть общесибирской (общероссийской) советской системы. Анархический уклон в идеологии «коммуны» не помешал гипертрофированной бюрократизации тряпицынского «аппарата»: организованные по трафарету профсоюзы, комиссариаты и комиссии занимались бесполезным трудом. Экономика города и округа затачивалась под военные нужды партизан.
«Вся деятельность терроризованных членов союзов была направлена к удовлетворению потребностей партизан, военного тщеславия Тряпицына и лиц, его окружающих. Всё население, не исключая и женщин, было мобилизовано. Союз “Иглы” должен быть заготовить бельё и одежду для партизан. Заготовленное бельё и одежда ни рабочим, ни бедным жителям не выдавались. <…> Работа была обязательная для всех имевших швейные машины и записавшихся в союз. Неисполнение её вело к печальным результатам – путешествию через тюрьму на Амур. Союз сапожников изготовлял обувь для тех же партизан и не имел права исполнять частную работу. Пекаря пекли хлеб, колбасники делали окорока, колбасы и пр., всё только для партизан. Партизаны одевались, обувались, ели и, конечно, ничего не делали, если не считать производства арестов, убийств и открытых грабежей» (А. Гутман. «Гибель Николаевска-на-Амуре»).
У жителей была конфискована домашняя скотина (коровы, свиньи и т.д.) и ценные металлы (в т.ч. медная посуда), жёны и вдовы буржуазии обязаны были прислуживать партизанам, готовить еду и зачастую удовлетворять их сексуально. Китайские партизаны, например, вполне открыто испрашивали у Лебедевой мандаты на пользование русскими женщинами. Эпизодами насилия над женщинами и детьми наполнен каждый эго-документ, посвящённый николаевским событиям.
«Часовой-партизан глядел в окно выходящей на крыльцо арестантской, смеётся над чем-то: вижу арестованных, много, почти сплошь – женщины, видятся среди них и мужчины, один тянет, по-видимому, интеллигентную, красивую женщины за рукав со словами: “Ложись, курва”» (М.В. Сотников-Горемыка. «Правда о Николаевске-на-Амуре»).
«Девушки-гимназистки (по некоторым сообщениям, около 50 чел.) были взяты в казармы, где их заставили прислуживать и затем многих растлили. Противившихся убивали сразу, отдавшихся потом также убивали. То же делали с изнасилованными и противившимися женщинами. Одну женщину, жену известного николаевского деятеля, взяли в казармы, заставили служить, и когда она стала противиться, потащили на реку Амур. Её заставляли прорубать для себя прорубь. Она и это отказалась делать: “Лучше убейте меня сразу”, – сказала несчастная жертва. Нашелся “добрый” человек и пристрелил её» (А. Гутман. «Гибель Николаевска-на-Амуре»).
«На одном участке в городе, где всё сгорело, стоит большой крест, на котором значится, что там убито семь человек – это мать с шестью детьми! <…> А красноречивее всего говорят выносимые на поверхность воды маленькие трупики. Когда нашли труп владелицы шхуны Назаровой, у неё к рукам и ногам были привязаны дети. Три из детских телец держались, четвёртое оторвалось. На одной рук был узел, указывавший, что и к ней был привязан ребёнок…» (Там же).
В апреле «социалистическое царство» пережило внутреннюю встряску, когда комиссар промышленности и командир Первого Амгуно-Кербинского горного партизанского полка Будрин предпринял попытку сместить Тряпицына. Переворот был оперативно предотвращён Следственной комиссией, а Будрин арестован. Обосновывая репрессии против вчерашних сподвижников, Тряпицын заявил на митинге, что Будрин замешан в сговоре с китайским консулом и формировал китайский отряд для отстранения руководства «коммуны» от власти. Задолго до «сталинизма» «сталинский» метод ликвидации политических оппонентов – через обвинение их в работе на внешние силы – практиковал дальневосточный партизанский атаман. Сам он, впрочем, после ареста Будрина комплектовал личную охрану из корейцев, которые, в отличие от бесчинствовавших китайцев и русских, отличались высокой дисциплиной, служили партизанскому делу из националистических антияпонских убеждений и, следовательно, казались Тряпицыну более надёжным элементом.
Геноцид русского общества
Гибель японской колонии (700 чел.) и гарнизона (300 чел.) не могла остаться безнаказанной со стороны Японии. Действия Тряпицына, совершённые якобы из «патриотических» побуждений (хотя слово «патриотизм» для партизан являлось ругательством), не стали стимулом к революционной войне против интервентов, зато послужили поводом для японского выступления 4–6 апреля 1920 года. Войска «розового» владивостокского правительства подверглись атаке японских войск и были принудительно разоружены; большие потери понесло русское гражданское население, не замешанное в преступлениях против японцев и даже в симпатиях к большевикам.
29 апреля правительство Земской управы подписало с японским командованием унизительное соглашение, по которому устанавливался японский контроль над жизненно важными пунктами Приморья. Более того, резня в Николаевске дала японцам карт-бланш на оккупацию северного Сахалина. Теперь уже не только большевистские власти Сибири, но и советское правительство в Москве обеспокоилось «революционным творчеством» Тряпицына. В самом Николаевске по-прежнему продолжалась кровавая вакханалия, но одновременно и накапливались противоречия в партизанской верхушке: в ней под давлением неутешительных для «коммуны» обстоятельств (близящаяся карательная экспедиция японцев, недовольство Хабаровска и Москвы, межличностные трения главарей) постепенно вызревал новый заговор.
Осознав, что с возобновлением судоходства по Амуру в Николаевск будут посланы японские войска, партизаны начали готовиться к эвакуации. По приказу Тряпицына, всё население, как мужское, так и женское, мобилизуется в «трудовую армию» для погрузки в баржи камней и дров (баржи предполагалось затопить в фарватере Амура, чтобы преградить путь японским судам). Вместо фиктивного исполкома, избранного на мартовском съезде, власть официально переходит к ревштабу, т.е. к пятёрке лиц: Тряпицыну, Лебедевой, Железину, Перегудову и Ауссему. Назначенный председателем «чрезвычайки» крестьянин Михаил Морозов (по свидетельству очевидцев, «кровожадный зверь-садист, наслаждавшийся страданиями своих жертв») довершает ликвидацию всего «классово чуждого».
Согласно проскрипционным спискам, в первую очередь следовало убивать евреев и их семьи (в Николаевске имелась богатая и самобытная еврейская община), во вторую – жён и детей русских офицеров и военнослужащих, в третью – членов семей ранее арестованных или убитых по приговорам трибуналов, в четвёртую – ранее оправданных трибуналами (вместе с семьями), в пятую – всех чиновников, торговцев, ремесленников и некоторых рабочих, не симпатизировавших партизанам. Если принять социум Николаевска-на-Амуре за «слепок», уменьшенную копию российской нации (доминантно русской, но с иноэтническими вкраплениями: среди николаевцев были поляки, латыши, евреи, грузины), то нельзя не уличить партизан в её методичном и сознательном «геноциде» под лозунгами «классовой борьбы».
Гонениям были подвергнуты представители всех конфессий Николаевска: православные, баптисты, католики, иудеи, буддисты, синтоисты. Шесть николаевских православных храмов сгорели при оставлении красными города, мученическую смерть приняли пять священников, в т.ч. о. Серапион (Черных), о. Николай и Рафаил (Воецкие).
Перед оставлением Николаевска ревштаб принял решение сжечь город. В последних числах мая террор затрагивает уже не только людей, но и городскую инфраструктуру: всего было уничтожено 1130 жилых построек, т.е. почти 97% всего жилфонда (включая окружающие Николаевск рыбачьи посёлки). 24 мая партизаны приступили к поголовному истреблению оставшихся жителей (за исключением тех, кто подлежал насильственному угону в тайгу), а затем перешли к подрыву при помощи взрывчатки основных зданий.
Перед финальной расправой среди николаевцев возник спрос на яд: «Врачи, фармацевты, фельдшера осаждались просьбами об отпуске яда. Яд выпрашивали, как милостыню, как оказание величайшего благодеяния. “Дайте яду”, “поделитесь ядом”, “нет ли у вас яду”» (А. Гутман. «Уничтожение Николаевска-на-Амуре»). Отдав приказ об эвакуации на барже по Амуру, тряпицынцы добились концентрации людей на николаевской пристани, после чего произвели её подрыв. Зарево пожара над Николаевском виднелось на многие километры. Слова Тряпицына «пусть груды пепла служат Японии трофеями» и «вместо города я оставляю лужи крови и груды пепла» полностью соответствовали реальности.
Маршрут отступления (фактически бегства) партизан имел конечным пунктом посёлок Керби. Во время пешего перехода по тайге насилия над угнанными горожанами не прекращались, партизаны приканчивали слабеющих и отстающих. Вместе с тем клонилась к концу и биография самого Тряпицына с наиболее преданными сторонниками. В условиях, когда Москва сделала ставку на «буферное строительство» и отказалась от открытой конфронтации с Японией, деяния «николаевского диктатора» могли серьёзно навредить (уже навредили) советской внешней политике. Бремя ликвидации партизанского главаря взяло на себя хабаровское большевистское начальство: в ночь на 4 июля 1920 года группа ориентированных на Хабаровск партизан произвела арест застигнутого врасплох «командующего».
В Керби из партизан и запуганных остатков николаевского населения образовался т.н. «суд 103-х», такой же бутафорский и нелегитимный, как и судилища периода «Николаевской коммуны». Суду предстояла сложная и по сути невыполнимая задача отделить злодеяния Тряпицына от «победоносного шествия советской власти» по Дальнему Востоку в начале 1920 года (ведь не кто иной, как Ленин в феврале 1920-го отправил приветственную телеграмму Тряпицыну, «храброму защитнику диктатуры пролетариата»). Советская фемида проявила немалую изворотливость при составлении приговора, вынесенного 9 июля: преступными объявлялись деяния Тряпицына, совершённые с 22 мая по 2 июня 1920 года (т.е. мартовские убийства в преддверии и во время боёв с японцами не рассматривались в качестве преступления); к смертной казни приговаривалось 7 обвиняемых – кроме Якова Тряпицына и Нины Лебедевой это ещё М.М. Харьковский, Ф.В. Железин, И.К. Оцевилли-Павлуцкий, Е.В. Сасов и И.С. Трубчанинов.
Схожий приговор от 13 июля касался второстепенных пособников Тряпицына, 23 из которых были приговорены к смертной казни, 33 – к непродолжительному тюремному заключению, а 50 – освобождены. О том, что «суд 103-х» не смог по-настоящему поставить точку в деле «николаевской резни», говорит то обстоятельство, что организатору спецоперации по аресту тряпицынцев И.Т. Андрееву и председателю суда А.З. Овчинникову в скором времени пришлось бежать из Советской России в Китай и США, опасаясь мести партизан (для новейших апологетов Тряпицына факт эмиграции его «ликвидаторов» позволяет утверждать, что процесс в Керби изначально был «белогвардейской диверсией»).
Поворот истории
Николаевская драма имела долгоиграющие последствия для русского Дальнего Востока. Потенциал развития его северо-восточной части – развития, связанного с предпринимательским духом, свободной торговлей и городским самоуправлением, – был сведён на нет уничтожением Николаевска-на-Амуре, крупнейшего очага цивилизации в этих неосвоенных (даже по сравнению с южным Приморьем) землях. Резня николаевских «буржуев» расчистила место для совсем иного типа хозяйствования. Его олицетворением стал «комбинат особого типа» – Дальстрой, который в 1938 году был передан в ведение НКВД. Жизнь (или, вернее, существование), завязанная на использовании принудительного труда, оставила неизгладимый отпечаток на историко-культурном ландшафте Северо-Востока, сделала эти перспективные территории своеобразной «преисподней» советского проекта.
Впрочем, память о жертвах репрессий в Николаевске-на-Амуре хотя бы увековечена (в 2007 году) двумя крестообразными пилонами с именами 989 николаевцев, расстрелянных в период с 1932-го по 1945 год.
Николаевцам же, убитым и замученным в 1920 году, «повезло» меньше: их имена либо замалчивают, либо выдают за «жертв японской интервенции». А ведь если бы Россия не погрузилась в «красную смуту» или хотя бы успела вовремя выйти из неё, все эти люди, именами которых наполнен николаевский мартиролог, могли бы заложить иные константы развития русской дальневосточной окраины. Увы, Тряпицын и его подельники сделали всё, чтобы на пепелище Николаевска развеялась благородная мечта о русском хозяине-собственнике, пришедшем к Тихому океану создавать цивилизацию, а не царство подневольного труда.
Почему так случилось и что мешало дать отпор?
Прежде всего, находящийся недалеко от Сахалина город был достаточно замкнутым поселением: навигация работала 2–4 месяца в году, в остальное время город жил без внешних воздействий. Советская власть воцарилась в замкнутом пространстве, пройдя все необходимые фазы развития – как в лабораторных условиях.
Исходный город при этом был образцово либертарианским. На момент воцарения большевиков на 15 000 населения в городе проживал один коммунист. Красные захватили только в банке 50 пудов чистого золота: едва ли возможно себе представить такой объём золота в любом городе современной России сопоставимого масштаба.
Образцовые красные пришли в город образцово буржуазный – и устроили образцовую власть.
Ещё для сопоставления: в городе 9/10 крыш были железными, после своего прихода японцам пришлось строить огромные складские помещения, чтобы поместить там всё собранное железо. Столь же массовое распространение железных крыш в России началось хорошо если лет 10 назад, при том что за сотню лет технического прогресса стоимость железной крыши должна была бы упасть в удельных числах.
Вождь красных Тряпицын не был формально коммунистом – и это подчёркивает образцовость истории, потому что воплотился именно социальный паттерн новой силы, пришедшей править Россией, а не партийный шаблон. Похожее говорят о бароне Унгерне: будучи белым с довольно странным мировоззрением, социально и методически это образцовый красный командир.
Причины падения города
От силы две тысячи красных без боя взяли город, где жило по меньшей мере пять тысяч дееспособных русских мужчин. Почему так сложилось – тоже образцовая история.
Если абстрагироваться от конкретных причин: военные неудачи, прямое приказание японского командования из Владивостока местному японскому гарнизону принять красных, – можно выделить прежде всего социальную нечуткость жителей города. Незадолго до падения они выслали из города массу рабочих, среди которых находились смутьяны, вместо того чтобы говорить с ними и убеждать в том, что поддержка красных не принесёт ничего хорошего.
Горожане не могли найти общего языка с крестьянами – «переселенцами из хохлов», которые в массе своей тоже поддержали красных. При этом, казалось бы, способность договориться и понять друг друга заложена по умолчанию в замкнутых поселениях, однако договориться не удалось.
Ещё один маркер социальной нечуткости – поведение солдат, которые часто переходили на сторону красных, не понимая последствий своего поступка. Можно всё это списать на то, что николаевцы не знали, что представляет собой советская власть, но гражданская война была уже на исходе, и узнать о большевиках в целом было откуда.
Вторая причина легкой сдачи города со стороны населения – абсолютная расслабленность. При подходе красных к городу объявление о формировании добровольной дружины собрало всего 25 человек, остальные жили обычной жизнью, как большая часть русских офицеров в Киеве Скоропадского.
Один из выживших очевидцев описывает, как проходили той зимой праздные вечера в Николаевске: за картами, с хорошим алкоголем. При этом люди в городе жили преимущественно тёртые: как правило, жители города в первом поколении, приехавшие за золотом, подчас имевшие и криминальный, каторжный бэкграунд. Однако способность успешно двигаться трудом и разумным риском никак не помогла подготовиться к отпору красным.
Наконец, важным маркером расслабленности горожан можно назвать панику, которая поднялась в городе после его обстрела артиллерийской батареей. Обстрел никого не убил, но испугавшиеся люди поддержали решение японцев впустить красных. И это после большой войны, захватившей огромные массы народа, и на сходе войны гражданской, показавшей совершенно ясные примеры расправ представителей одного лагеря над представителями других.
Большевики взяли город на воле и характере: приказания брать город у них не было, но солдаты-перебежчики, воля к мобилизации рабочих и китайцев и военные успехи внушили тряпицынцам, что можно идти дальше. За исключением полковника Вица и позднее выступивших японцев, практически никто не противопоставил красным соответствующей крепости воли.
Черты красной политии: бюрократия и всеобщая занятость
Не будучи формально коммунистом, Тряпицын воплотил в полноте ленинское ноу-хау: полная монополия власти в руках одной силы. Это выразилось прежде всего в формировании «исполнительной»: в исполком были «избраны» практически исключительно чужаки, пришедшие с Тряпицыным, и объём полномочий в их руках был маленьким: по сути, они лишь оформляли решения близкого круга Тряпицына.
Власть быстро была забюрократизирована, причём сама эта бюрократичность выступала инструментом власти: нужные «узкому кругу» решения проводились быстро, ненужные проводились очень медленно. В частности, выжившие очевидцы отмечали, что тряпицынцы упорно затягивали введение уголовного судопроизводства – возможно, потому, что под него теоретически могли бы попасть многие партизаны.
Важнейшим выражением красной власти стало социальное структурирование в городе. Прежде всего власть очень быстро перешла фактически к олигархии в лице тряпицынского круга: на Большой земле этот процесс оформился только к 1960-м, хотя также был неизбежен в силу известного закона Михельса.
Большевики стремились навязать городу всеобщую занятость: каждый должен был работать в том или ином комиссариате, причём фокус делался чисто на факте занятости, а не на продуктивности или осмысленности работы. В конечном счёте в мае это превратилось уже в голое принуждение людей к общественным работам, призванным затормозить проход японцев в город.
Стратоцид и национальная политика красных
Далее, тряпицынцы принесли городу жесточайшее социальное ранжирование. Вслед за узким кругом шёл партизанский «бомонд», щеголявший на театральных представлениях в драгоценностях и одежде, отнятых у зажиточных жителей города (а зажиточными были до красных почти все). За бомондом шла обычная партизанская масса, не имеющая неприкосновенности своей жизни, но имеющая полную возможность грабить и убивать. Потом шли рабочие и в конце – истребляемая буржуазия.
Это важнейшая черта «красной политии»: социальное ранжирование принимает вид стратоцида. Сначала уничтожаются буржуазные «гады», постепенно уничтожается интеллигенция, попозже уничтожаются «японские гады» (всё японское население города), потом в параллель с уничтожением горожан приходит время и соратников Тряпицына, как-то заслуживших его немилость, и широкого круга симпатизантов «заговорщика» в лице Будрина.
Со всем этим комплексом ранжирования «власть» справлялась при помощи интеллигенции: люди считали население, считали ресурсы, через интеллигенцию и проводилась власть большевиков даже в небольшом городе. Расстрелы шли сначала по спискам, составленным партизанами до входа в город, а потом уже по широкой базе данных, подготовленной интеллигенцией, которую тоже вполне активно уничтожали. В частности, все жители города были организованы в профсоюзы, и руководство профсоюзов составляло списки участников, которые потом выступали базой данных для новых и новых расстрелов.
Ещё одна черта социального ранжирования: статус иноземцев был выше, чем местных жителей. Лавки и предприятия местных жителей просто национализировали, а вот китайские лавки выкупили за 9 пудов золота. Да, это было вызвано опасениями осложнений в отношениях с Китаем, но тут важен сам социальный факт. Вспомним: поворот сибирских рек на юг, который в СССР предполагалось совершить серией ядерных взрывов, не был реализован прежде всего из-за опасения, что радиоактивное облако от этих взрывов вызовет осложнения в международных отношениях…
В целом красные проявляют чуткость в национальном вопросе. С китайцами Тряпицын выдерживал дружественный нейтралитет, при том что простых китайцев вызывал воевать за деньги, снабжение и долю от награбленного. Правда, обманул – и потом китайский консул был вынужден удерживать китайских солдат от выступления. Первая параллель здесь – с американскими и европейскими рабочими, которые приехали чуть позже в Кузбасс строить коммуну. Они хорошо организовались, хорошо и плотно работали, но им не платили денег. Такая большевистская хитрость, невиданное ноу-хау: уголь брать, деньги не давать.
Корейцев большевики стремились привлечь лозунгами об освобождении Кореи от японских захватчиков и частично в этом преуспели.
Наконец, японцы сразу были обозначены как потенциальные враги. После японского выступления были убиты не только комбатанты, но и всё японское население города: почему-то этот народ оказался максимально ненавистен красным.
Следующая черта красной политии – отсутствие ответственности. Столкнувшись с грабежом или насилием, которые не были прямо предписаны Тряпицыным, человек не знал, куда вообще обратиться. В лучшем случае он искал знакомого партизана, в самом лучшем случае мог добраться с жалобами до партнёрши Тряпицына Нины Кияшко, но институтов, которые хоть как-то следили бы за ответственностью власти, не существовало.
Можно сказать, что позднее в СССР такие институты появлялись – партийная конференция или какие-нибудь бюро парткомов. Однако уже одно «хлопковое дело» ясно показывает, что эти институты контроля работали тем слабее, чем выше оказывались этажи власти.
В целом мы подходим здесь к мысли, что ответственность власти связана с тем, как понимается в политической системе «общее благо». Для красной политии «общее благо» суть исключительно благо партийной олигархии. Попытка трактовать этот концепт иначе воспринимается как прямая угроза власти.
Собственность и деньги в руках красных
Невозможно описать красную политию без рассмотрения её отношения к собственности. Здесь мы видим канон: придя в город, партизаны начали активное изъятие всех «излишков», благодаря чему в рабочих кабинетах пропали даже перья, а вот партизаны ходили в костюмах из дорогой ткани и как минимум с серебряными портсигарами.
При этом большевики оказались неспособны эффективно распоряжаться изъятой собственностью. Они не смогли, например, организовать работу лесопилки, не смогли организовать вылов рыбы. Максимум развития мысли о распоряжении изъятым – идея послать человека с 40 пудами золота во Владивосток, чтобы тот обменял золото на необходимые товары.
Обязательное устройство людей в профсоюзы, обязательная занятость, разумеется, не вели к росту благосостояния – работающим выдавался постоянно скудеющий паёк. Здесь мы видим прототип «работающей бедности» – ключевого феномена советской и постсоветской политии. В дальнейшем потенциальный рост благосостояния людей криминализировался или пресекался вручную: например, колхозы, которые в 1970-х в порядке эксперимента перешли на хозрасчёт, были распущены, а артель «Печора» Вадима Туманова всё время своего существования подвергалась нападкам в прессе и в итоге тоже была уничтожена. Человек в красной политии может зарабатывать лишь столько, сколько ему скажут, и работой, какую ему покажут. Остальное – отклонения от нормы, в том числе минимально приличный уровень жизни: если, конечно, речь не идёт о представителях партийной олигархии.
Ещё одна черта красной политии – специфическое отношение к «их» деньгам.
Читая воспоминания жителей города, можно увидеть, что люди привыкли и к мультивалютности, и к постоянным покупкам акций и паёв: николаевцы были просвещёнными в отношении финансов. Гражданская война привела к росту этой мультивалютной грамотности, толерантности к новым деньгам. За три года на Дальнем Востоке появилось более тысячи «бонов» – обменных средств, принимаемых как деньги. В самом Николаевске были популярны «николаевичи» – талоны местного капиталиста Петра Николаевича Симады, на которые можно было покупать товары в его магазинах.
Однако при всех эти вводных «тряпицынские деньги» с самого начала не пошли в дело. Тряпицын попытался изъять денежную массу, вместо неё дав людям «свои» купоны, но тряпицынские деньги практически не ходили среди людей, потому что изначально в них не видели ценности.
Это вполне соответствует последующей практике красных: деньги как деньги для них не существовали, но существовали как инструмент изъятия накоплений. Это касается и принуждения к покупке государственных облигаций, которые почти никогда не превращались обратно в рубли, и денежной реформы 1960–1961 годов, которая проходила параллельно с уничтожением промысловых кооперативов и была, в сущности, кампанией по изъятию ликвидной денежной массы в пользу государства. Наверное, это же можно сказать и о павловской денежной реформе.
Наконец, интересен тут подход к изъятию собственности. Изымая предприятия, большевики под страхом расстрела оставляли вчерашних собственников управленцами на этих предприятиях – даже если владелец этот был, например, гражданином США. Иными словами, красные стремились сохранить рабочую конструкцию, сменив форму собственности, но очевидно, что это стремление тоже кончилось крахом.
Духовное содержание красной политии
Теперь посмотрим, какие духовные свойства красных проявлены николаевской историей. Прежде всего это тяга к уничтожению и убийствам. Если читать протоколы допросов основных функционеров тряпицынщины, можно увидеть, что каждый конкретный человек в убийствах был «не виноват»: одному только приказывали, а он пытался кому-то помочь, другой не отдавал приказов делать что-то плохое… Если на минуту представить, что эта картина – не просто попытки людей избежать ответственности за свои деяния, а убедительный слепок мировоззрений, получится, что в целом красная полития двигается за счёт кровожадности, духа насилия, который водит всеми ключевыми участниками действия. В этом плане характерна следующая цепочка. Большевики смогли взять город, потому что начали его обстреливать. Обстреливать город они смогли, потому что захватили пушки в крепости Чныррах. Пушки эти оставили японцы, потому что к пушкам не было замков. Замки спрятал ещё до их прихода местный крестьянин-артиллерист. Именно этот крестьянин погиб, когда Тряпицын «раскрывал заговор» артиллеристов, недовольных постоянными расстрелами и в целом характером тряпицынского властвования… Итог: смерть ждёт не только любого «врага» красной власти, но и любого, кто хоть как-то её поддерживает.
Далее, красные тянутся к развлечениям. В захваченном Николаевске активно шла театральная жизнь, билеты в театр жителям раздавали бесплатно. Партизаны были охочи до театрального действа, хотя и вели себя на представлениях исключительно грубо. Характерно, что культурной жизнью в Николаевске заведовала Нина Кияшко, партнёр и секретарь Тряпицына, человек, которого чуть позже называли «светочем» тряпицынского царства.
Крайний материализм, порабощённость материи: это проявилось прежде всего к неуёмной тяге партизан одеваться в «буржуйскую» одежду и забирать себе даже вещи, которыми партизаны не умели пользоваться, стремлении взять как можно больше золота.
Наконец, ключевое свойство красных – патологическая тяга ко лжи. Договор с японцами, позволивший тряпицынцам войти в город, последние начали нарушать в первый же день своего владычества, не обращая внимания на постоянные протесты со стороны японцев.
Объяснение случившегося 11–13 марта – выступления японцев и его подавления – выглядит совершенно дикой и малоосмысленной ложью, которая будто бы имела целью не столько попытку оправдаться, сколько просто наговорить как можно больше небылиц исключительно из спортивного интереса.
Ложью и лицемерием пропитан и приговор Тряпицыну: с одной стороны, он обвиняется в том, что «окружил себя преступным элементом» и стал «диктатором». В то же время само красное руководство в своё время давало ему всё больше полномочий и опиралось на тот же самый преступный элемент. Кроме того, Тряпицын обвинялся в уничтожении мирного населения, при том что его действия по уничтожению «врага» считались правильными. Но – заметим – чёткой границы между мирным населением и «гадами» не было, и именно в Николаевске она практически отсутствовала.
Интересны в этом плане и позднейшие попытки апологии Тряпицына: он, мол, был и оболган, и сжёг город, только чтобы японцы не смогли поставить там верфь… Но японцы достаточно быстро поставили на руинах города все необходимые постройки, а благодаря «николаевскому инциденту» властвовали на всём Сахалине до 1925 года: после случившегося мало кто на международной арене мог обвинять их в том, что они берут ношу себе не по чину.
Итоги и уроки
Общие итоги николаевской трагедии для России таковы: красная власть закончилась полным уничтожением локации, в которой эта власть воцарилась.
Далее, это уничтожение сильно ударило по позициям «большого государства в северной Евразии» в принципе – назовём мы его исторической Россией или как-то иначе. Сам буфер в виде Дальневосточной республики красным пришлось создавать во многом вследствие николаевских событий, появление этого квазигосударственного образования стало актом, грубо говоря, дальневосточного Бреста: буферный статус ДВР давал японцам в числе прочего надежду на взятие контроля над этими территориями. Таким образом, красная власть оказалась деструктивной именно с государственной точки зрения.
Наконец, социальное следствие. Возрождённый Николаевск стал одним из сотен полудепрессивных зауральских городков с «обычной» промышленностью и обычным для бедной по сравнению с иными республиками РСФСР уровнем благосостояния. На эту вечную провинциальность и бедность был разменян другой вариант «русского дома» – вариант либертарианского рая, богатого города и кузницы деловых кадров. Сетования на то, что у русских отшибли тягу к предпринимательству, опираются в своей исторической части в том числе и на николаевскую историю: людей селф-мейд, рискнувших и тяжёлым трудом заработавших благосостояние, готовых к деловой инициативе, истребили в сущности за эти самые качества, давшие им хороший потенциал для старта.
Первый урок: в обществе исключительно важен диалог между его частями, который, в свою очередь, связан и с некоторым уровнем социальной однородности. Все части общества должны иметь возможность договориться друг с другом, обсуждать пусть и конфликтные вопросы, но стараясь обеспечить некоторую цельность, позволяющую крепко стоять против чужих.
Второй урок: для выживания общества и государства исключительно важно не давать монополии тому, кого принято называть «властью». Всегда должны сохраняться относительно независимые центры власти/свободы, способные хотя бы словом ограничивать потенциальный произвол сообщества людей, взявших в руки институты власти. При этом каждому из этих субъектов важно иметь нацеленность на «общее благо», вокруг которого и строится упомянутый выше диалог в обществе.
Наконец, главный урок – духовная и нравственная жизнь теснейшим образом связана с независимостью народа и его политической жизнью. В конце 1980-х можно было услышать, в том числе от писателей-деревенщиков, что «большевики развратили народ», испортили его. Сегодня нередки сетования, что нынешняя власть «оскотинивает» своих граждан. И все эти конструкции выглядели бы логично, если бы не один вопрос: каков, собственно, нравственный характер народа, который так легко развратить и подмять под себя?
Нравственная жизнь теснейшим образом завязана на духовную. А духовная жизнь – это жизнь исключительной свободы, чистоты свободного волеизъявления человека. Человек сам определяет, какими духами и силами ему вдохновляться, руководиться. Человек, привыкший к духовной жизни, имеет и развитую нравственность – пусть она может и не нравиться внешнему наблюдателю. Нравственность народа, таким образом, вытекает из суммы духовной жизни составляющих его людей – и народ с живой духовной жизнью, развитой нравственностью, таким образом, онтологически свободен и независим. Такому народу невозможно навязать разврат, тягу к террору и разбою, потому что он имеет своё нравственное восприятие всех этих явлений и – как следствие – волю противостоять им вместе. Николаевская трагедия, на наш взгляд, помимо всех рациональных, политических и военных причин, имела и свои духовные истоки – в расслабленном, несобранном состоянии населявших город русских людей. Соответственно, истоком благополучного будущего русских стоит видеть развитую традицию духовной и нравственной жизни – способность не принимать зло как руководящий принцип и не давать ему действовать в пространстве собственной жизни.
Источник: https://s-t-o-l.com/material/36970-istoriya-odnogo-genotsida/
Часть 2: https://s-t-o-l.com/material/37958-klyuchevoe-svoystvo-krasnykh-patologicheskaya-tyaga-ko-lzhi/
