Почему я стал марксистом. Д. Мирский.

Впервые опубликовано: «Дейли Уоркер», 30 июня 1931 года.

Цитируется по: Александр Бирюков, «Последний Рюрикович».

Далеко ненормально для буржуазного интеллигента, который – во-первых – никогда никакого отношения к рабочему движению не имел, превратиться в марксиста и лениниста. Но, если такая вещь с ним произошла, его долгом, как марксиста, является проанализировать причины происшедшего.

Для всех нас, которые не лишены возможности видеть и понимать, великая русская революция явилась значительным уроком.

Действительная обстановка классовой борьбы в 1917 году была так интересна (увлекательна), что совершенно невозможно было не стать марксистом, по крайней мере в том смысле, чтобы уяснить себе, что гражданская война является действительно рычагом истории.

А настоящая революция наступила тогда, когда мы превратились в изгнанников и эмигрантов. С того высокого положения, которое мы занимали на родине в качестве правящего класса, мы были низведены на положение слуг, зависящих от чужих хозяев – европейской и американской буржуазии. Мы получили возможность наблюдать снизу западный капитализм, так же изучили нашу подоплеку те, кто выгнал нас из России. Однако, немногие из нас сделали соответствующие выводы из этой новой точки зрения.

Надежды на интервенцию

Подавляющее большинство нашей братии предпочло жить остатками былых привилегий – торговать своими мемуарами и максимально использовать свои личные связи с правящим классом Западной Европы. Помимо того, то же подавляющее большинство возлагало свои надежды на быстрое возвращение в Россию и восстановление собственности. Все это – они отдавали себе хорошо в этом отчет – могло быть только результатом иностранной интервенции.

Эта идея интервенции и союза с иностранными капиталистами против русских рабочих и крестьян явилась первым толчком для пересмотра нашей контрреволюционной позиции.

Еще раньше, начиная с 1921 г., все возрастало число эмигрантов, превратившихся в так называемых «национал-большевиков» (надо понимать «смеховеховцы». Г. С. – прим. переводчика.). В грубых чертах их миросозерцание могло быть охарактеризовано следующим образом: что бы мы не думали о коммунизме, но коммунисты проявили себя лучшими патриотами, чем белые.

Белые вступили в союз с иностранцами: коммунисты прогнали иностранцев и соорганизовали рабоче-крестьянское государство, которое было в гораздо большей степени независимо, чем даже царское правительство – неизменный должник французских и английских капиталистов.

«Национал-большевистская позиция» получила наибольшее развитие при НЭПе. Для всех тех, кто лишен был возможности по-ленински расценивать то, что происходило в России, события 1921 г. расценивались как путь к постепенному превращению коммунистического государства в буржуазно-крестьянскую демократию.

Что касается меня, вполне «невинного» по части политических знаний, главной приманкой для меня явилась молодая советская литература, которая получила такое развитие в первые годы после НЭПа.

На пути к коммунизму

Мое благоприятное отношение, как литературного критика, к некоторым из советских писателей и послужило предлогом для первых подозрений по моему адресу со стороны стопроцентных стражей контрреволюционной идеологии. И хотя моя тогдашняя позиция была всего лишь аполитическим туманным эстетством, однако, именно она, казалось, толкала меня к коммунизму. Как общее правило, аполитичное эстетство – контрреволюционно, но если оно является протестом против контрреволюционной политики, то оно может стать его антиподом.

Для меня лично обстоятельством, заставившим меня понять, что в борьбе между капиталистами и рабочими Запада я должен стать на сторону последних, была всеобщая стачка в Англии в 1926 г.

Больше всего на меня повлияли банды штрейкбрехеров из Оксфорда и Кембриджа (фашисты-студенты – Г. С.). Для меня стало ясно, что этот объединенный фронт английской буржуазии является в такой же степени враждебным мне, как и английским рабочим. В моей жизни я не знаю другого момента, который в такой степени способствовал моему превращению в коммуниста, как этот. Но хотя мое эмоциональное «обращение» было теперь почти полным, потребовалась, однако, немало времени, чтобы мой интеллект последовал за чувствами, и это случилось тогда, когда я стал марксистом.

Тем временем полученное мною идеалистическое воспитание шло на слом. Идеализм, процветавший среди русской буржуазии после 1905 года, был крайне фантастической и безответственной формой идеализма, в сильной степени смешанной с бесстыдно-абсурдными формами православия и приучил ее с изумительной способностью выражаться на языке, который не выражал ровно ничего. Этот идеализм – несомненно был одним из симптомов крушения побежденного класса, обрекшего его на бесповоротную и бесславную кончину.

Я выбираюсь из джунглей

Чтобы выбраться из этих джунглей навстречу светлым лучам марксизма, потребовались время и помощь. Помощь пришла ко мне по трем главным направлениям. Первым источником ее была опять-таки советская литература, в которой пролетарские произведения стали вытеснять писания полубуржуазных писателей первого периода НЭПа. Особенно полезной оказалась для меня книга «Девятнадцатый» Фадеева (по всей вероятности «Разгром» – Г. С.) в английском переводе Мартина Лауренса. Она явилась для меня откровением в смысле раскрытия умонастроения и этического уровня коммунистических бойцов. Личное знакомство с Максимом Горьким, которого я посетил ранней весной 1928 года в Италии, тоже произвело на меня мощное впечатление.

Вторым источником явилось изучение истории. В процессе подготовки очерка о социальной истории России мне пришлось познакомиться с произведениями великого большевистского историка М. Н. Покровского, благодаря которым я узнал, что история является наукой и при том, что она может быть наукой, только опираясь на материалистическую базу. Покровский был самым мощным фактором, освободившим мою голову от всякого идеалистического хлама.

Третьим источником явилось все возрастающее знакомство с советской действительностью, в особенности, с великими экономическими достижениями реконструктивного периода. Книга Добса «Экономическое развитие Советской России» в особенности помогла мне. Она заставила меня окончательно понять, что НЭП не только превращает Россию в буржуазно-крестьянскую демократию, но что он является шагом по направлению к социализму.

Когда летом 1929 года английский издатель предложил мне написать жизнеописание Ленина, я взялся за эту работу, хорошо зная, в каком духе я ее напишу. С эмоциональной и политической стороны я был целиком на стороне коммунизма.

Теперь оформилось все то, что назревало во мне хаотически и постепенно. Идеологическая дребедень была окончательно отброшена. Все во мне оказалось пронизанным ярким светом научного ленинизма. Все мои чувства преобразились. Идеализм всегда был врагом моего развития и закрепощал лучшее в моем интеллекте на службу классовым предрассудкам. Все идеалистические системы представлялись одинаковыми по качеству и было чрезвычайно трудно выбрать какую-либо из них.

На твердой почве

Теперь, наконец, я вступил на твердую материальную почву фактов, анализированных и координированных диалектическим материализмом. Я, наконец, прикоснулся к настоящей действительности, которая абсолютно независима от всех внутренних изгибов моей души, и унаследовал различные классовые ценности, действительное значение которых я понимал инстинктивно и раньше, но не мог овладеть ими.

И все это было приобретено и закреплено мною на исторической базе огромного значения.

Месяцы, в течение которых я «открывал» Ленина, были месяцами, показавшими победоносное завершение первого года пятилетки и укрепление коммунистической революции коллективизацией сельского хозяйства. По другую же сторону баррикады можно было наблюдать крах американской «просперити» и начало мирового экономического кризиса.

Я стал коммунистом, с эмоциональной стороны, под влиянием всеобщей стачки, – но только осень 1929 года – осень капиталистического кризиса и большевистских достижений –придала мне веру в окончательную победу коммунизма.

С англ. перевел Г. С.