ОГАС и «точки бифуркации» советской истории

При рассмотрении истории СССР (равным образом, как и любого другого общества) очень часто возникает вопрос: а почему события развиваются так, а не иначе. Применительно к СССР его можно указать еще конкретнее – а именно «как же произошло так, что страна рухнула?» Разные люди находят разные источники гибели страны. К примеру, подавляющее большинство уверено, что СССР рухнул 21 августа 1991 года, после того, как случился пресловутый «путч» (в невозможности «послепутчевого» существования Союза практически никто не сомневается). Немного меньшее число людей уверено в том, что причиной гибели страны стал М.С. Горбачев со своей «перестройкой» (т.е., относят начало гибели страны на 1985 год). Впрочем, есть и те, что «двигаются» дальше вглубь времени: например, за начало «обратного отсчета» принимают пресловутый XX съезд и начало борьбы с «культом личности», или даже смерть Сталина.

Но на этом причины поиска «начала конца» не ограничивается – его ищут в те же «репрессиях» 1937 года или в разгроме «оппозиции», произошедшем в конце 1920 годов. Наконец, некоторые заходят еще дальше – и видят данную проблему в действиях большевиков самого раннего периода советской истории (когда Союза еще не было) – вплоть до разгона Учредительного собрания. Как не удивительно, но последние абсолютно логичны. Ведь, как известно, рождение человека автоматически ведет к его смерти по прошествии какого либо периода. То же самое можно сказать и про страну. Вопрос только в том, насколько длительным будет этот период. А длительность его зависит от того, насколько организм или общество окажется способным к решению стоящих перед ним задач по выживанию. Поэтому, рассматривая советскую Историю, стоит искать причину гибели страны именно тогда, когда эта задача решаться перестала. Однако для поиска этого момента следует понять, как вообще «работает» история, как осуществляется реакция социального организма на стоящие перед ним задачи.

И, прежде всего, следует отказаться от традиционных представлений о возможности стабильного, неизменного существования общества. Понять, что существование социальной системы, как таковой, является динамически устойчивым. Т.е. каждый последующий этап представляет собой устранение противоречий, появившихся на предыдущих. При этом поведение системы отличается от «линейного» гомеостаза наличием значительного гистерезиса: изменения до определенного времени накапливаются незаметно, и лишь после определенного порога следует реакция. С точки зрения диалектики (которая задолго до появления системного подхода начала работать с подобными системами) – происходит известный переход количества в качество.

Еще раз отмечу: это особенность не только советской общественной системы, это особенность общества, как такового. Однако вплоть до 1917 года подавляющее большинство людей придерживалось совершенно противоположной точки зрения. А именно – они считали, что большая часть общественного устройства остается неизменным все время существования социума. Вернее, должна оставаться неизменной – поскольку изменения все же происходят, но вызываются они внешними по отношению к социуму причинами. Более того, они могут носить благой характер – т.е., улучшать существующее – но при этом неизбежными не являются (если бы их не было, то общество оставалось бы стабильным, но менее «хорошим»).

Именно поэтому абсолютно все политические силы всегда исходили из необходимости создания некоего идеального общества, которое не нуждалось бы в дальнейших серьезных изменениях. К этому стремились и консерваторы, и либералы – разница была только в том, что для первых этот идеал лежал в прошлом, а для последних – в некоем будущем. Это представление очень хорошо проявилось в России 1917 года, когда все политические силы, от октябристов до эсеров, занялись построением в стране своего идеала. К сожалению, у них ничего не вышло – по вполне объяснимым и абсолютно объективным причинам: в России образца 1917 года просто не было ресурсов не только для создания идеального общества, но вообще для создания сколь-либо сложной социальной системы. «Суперкризис» автоматически обнулял все попытки общественного строительства, «пожирая» все имеющиеся сила и средства.

В итоге деятельность всех постфевральских политических сил оказалась, в лучшем случае, бесполезной. В худшем же – ускоряло падение. Единственным способом выйти из сложившегося положения оказался отказ от указанной идеи «идеального государства» и переход к динамическому социогенезу, совершенный большевиками во главе с Лениным. Именно этот путь позволили им не только преодолеть «суперкризис», но и прийти к созданию мощнейшей державы. Правда, следует понимать, что до конца отказаться от одномоментного построения «идеального государства» большевики не смогли. ИМХО, концепция «динамического равновесия» была более-менее продумана Лениным лишь после удачного завершения «первой итерации». Более того, вербализация ее так и не была сделана – единственному человеку, который мог это сделать (т.е. Владимиру Ильичу) просто не хватило времени на это.

Тем не менее, как «неявная норма», она сохранилась и после его смерти. Именно поэтому, рассматривая советскую историю, следует обращать внимание как раз на такие моменты, которые свидетельствуют об указанной выше реакции общества на существующие проблемы. Именно тут лежит ключ к пониманию советской истории. Начало же данного процесса действительно лежит в самом раннем периоде Советской власти, когда большевики не стали, подобно своим предшественникам, в очередной раз «тянуть резину», стараясь из последних сил удержаться в рамках «линейного поведения»...

Поэтому «Первая точка» - конец 1917 года. Принятие первых декретов Советской Власти. Курс на выход из «суперкризиса», в который попала Россия к этому времени. «Декрет о мире» - выход из катастрофической войны с целью сохранить хотя бы минимальную политическую субъектность, не связанную внешними договорами. «Декрет о земле» - выход из внутреннего кризиса, связанного с нулевой (вернее, отрицательной) поддержкой центральной власти (монархии, а затем республики) 80% населения страны. Два этих декрета, по сути, и заложили основу дальнейшего развития, став началом «первого такта» советской истории.

Самое главное тут то, что оба этих действия выглядят крайне рискованно, поскольку они существенно повышают уровень хаотичности общества. С точки зрения «линейного развития» - это конец (хаоса и так запредельно много). Однако с т.з. динамического развития, эти действия давали возможность на создания условий роста нового антихаотического локуса. В результате чего структура «старой России», основанная на сельскохозяйственном производстве, реально приносилась в жертву ради гипотетического «нового» общества. Причем, это самое общество уже по определению должно было иметь намного более высокую структурность – чтобы компенсировать указанный рост хаотичности. Т.е., быть индустриальной. А значит, форсированная индустриализация страны стала актуальной с самого начала прихода большевиков к власти. Иного было просто не дано: или индустриализация, или гибель.

Отсюда вытекает «Вторая точка». Принятие плана ГОЭЛРО - 1920 год. Решение, кажущееся частным, но на самом деле, имевшее глобальное значение. А именно – запускающее процесс устранение указанного противоречия (архаизации сельского хозяйства). При этом важно понимать, что данное решение было жизненно необходимо для молодой Республики: после передаче земли в пользование крестьянам никаких легитимных механизмов изъятия (вернее, сверхизъятия) у них произведенного продукта просто не осталось. Решение этой проблемы силовым путем (продразверстка) означала неизбежное сопротивление. Что в условиях, когда в каждом дворе была закопана винтовка-другая, а в каждом втором – пулемет, значило ни много, ни мало – а возобновление Гражданской войны.

Именно поэтому замена продразверстки продналогом было неизбежным – и столь же неизбежным была потеря возможностей для модернизации благодаря продаже изъятого зерна. Т.е., «замкнутый круг»: без модернизации невозможно существование, но текущее существование для модернизации невозможно. Именно подобное положение должен был разрешить план ГОЭЛРО – вместо «традиционной» модернизации, равномерно охватывающей все общество, теперь создавался некий ее «костяк» в виде базовых отраслей. А уже вокруг него, как вокруг некоего центра кристаллизации, общества само должно было выстроить современный мир (используя существующий высокохаотичное архаичное хозяйство, как субстрат).

Т.е. речь шла все о том же – вместо некоего «идеального результата», который должен был стать неизменным на века, был выбран «динамический» вариант, где статической устойчивости не было вообще. Это, помимо всего прочего, означало, что определить, что в какой-либо момент все идет правильно или нет, оказывалось очень тяжело, ведь предполагалось, что результат должен был достигнут лишь в относительно далекой перспективе. Это отсутствие «быстрой» связи с реальностью очень тяжело воспринималось сознанием среднего жителя страны, еще вчера жившим в традиционном обществе. Идея о том, что могут быть планы, длящиеся десятилетиями, и при этом имеющие абсолютно рациональную основу, очень тяжело прививалась в советском обществе. Именно поэтому начало ускоренной модернизации общества происходила весьма непоследовательно: первые локальные успехи зачастую воспринимались, как полная победа – и вместо использования их для дальнейшего ускорения процесса возникал соблазн воспользоваться результатом своих трудов для «заслуженного отдыха».

Исходя из этого, имеет смысл ввести «Третью точку», пускай еще менее очевидную, нежели вторая. А именно – окончательную победу плана форсированной модернизации, произошедшую в 1928 году. Обыкновенно ее связывают с именем тогдашнего советского руководителя. Однако, по большому счету, приписывать ее лично Сталину нет смысла – скорее стоит говорить о том, что Сталин оказался одним из тех, до кого окончательно «дошло» значение сделанного Лениным выбора. О «глубине» этого понимания можно спорить, однако одно несомненно: с этого времени ленинский курс на построение «центра кристаллизации» новой экономики стал последовательным. В результате чего уже в 1933 году Сталин смог сказать свою знаменитую речь о том, что созданы целые отрасли современной промышленности.

Однако при этом следует понимать, что заслуга Сталина состояла только в том, что он смог продолжить выбранный в самом начале курс.
Курс, который можно считать даже не ленинским (хотя Ленин и стоял у его истоков), но вообще, большевистским. Поскольку вне его политика большевиков являлась столь же беспомощной, как политика всех остальных сил. Приняв его, Сталин показал, что он не только правитель (жестокий и властолюбивый), но и большевик, коммунист - как бы удивительно это не звучало. Решившись на ускоренную модернизацию, он и его сторонники лишались возможности жить сытой и спокойной жизнью правителя второстепенной державы, каковая была возможна при продолжении НЭПа. И одновременно - открывали очередную страницу в жизни страны, еще один «такт» в ее существовании.

Именно поэтому «Третья точка» может быть выделена, как отдельный пункт, хотя формально она означала лишь подтверждение прежнего движения. Однако, как момент, показывающий распространение указанного представления среди общества, она очень важна: именно с данного момента диалектический характер советского общественного развития уже не подвергался сомнению. Однако оставалась опасность, что данное представление останется, в большинстве случаев, формальным. И все дело ограничится реализацией составленного еще Лениным плана (а уж после этого развитие общества станет опять «линейным», и можно будет, наконец-то, расслабиться, получая даваемые им блага). Но, к счастью, этого не случилось (поскольку, как можно понять, подобный «застой» значил бы «ту самую» гибель общества). Вслед за завершением указанного плана «форсированной модернизации», советское общество смогло вступить на следующий виток развития.

Ему соответствует «Четвертая точка» - 1945-1957 год. Развертывание ракетно космической программы. Для многих может показаться странным этот выбор – например, почему в качестве «точки бифуркации» не учитывается Великая Отечественная война. Ответ на это кроется в том, чем же характеризуется данное состояние. А именно – сознательным выбором неочевидного варианта. Поэтому Победу в Великой Отечественной войне, несмотря на свое планетарное значение, отнести к «точке бифуркации» все же сложно. Войну необходимо было выигрывать (вариант «сдаться и существовать на правах рабов Третьего Рейха» следует отбросить потому, что даже в то время его сторонников было немного). И, разумеется, не стоит забывать, что большая часть советской Победы основывается на указанном пути форсированной модернизации, создавшей мощную промышленную основу. И, что не менее важно, приведшую к появлению особой советской психологии, лежавшей в основании невероятного героизма наших солдат.

Поэтому Победа может рассматриваться как ярчайшее доказательство выбранного большевиками курса. Но в качестве момента, когда был сделан выбор дальнейшего пути, она не подходит. Нечто подобное можно сказать и про создание атомного оружия: дело в том, что бомба должна была быть создана. Если бы этого не случилось, то новая война с Западом делалась неизбежной. И значит, любой человек, сколь либо владеющий логическим мышлением, должен был предположить, что создание данного супероружия является для советского руководства первоочередной задачей. (Поэтому большинство западных экспертов было уверено в том, что СССР бомбу сделает. Ошибка их была в сроках, которые «опаздывали» относительно реальности на 5-6 лет).

Что же касается ракет – то тут как раз военная перспектива была весьма и весьма сомнительной. Третий Рейх уже провел прекрасное «натурное испытание», выпустив, в общей сложности, 4300 ракет V-2, стоимостью 128000 рейхсмарок каждая. (Для понимания – стоимость Мессершмитт Bf.109 составляла 42900 рейхсмарок.) И убив при этом … около 2000 человек (меньше человека на ракету). Данные сведения были хорошо известны советскому руководству. А значит, разворачивать столь дорогостоящую программу в условиях послевоенной разрухи было весьма странно. Тем более, что в отличие от американцев, в руки которых попала практически вся технологическая документация на ракеты, а так же большинство специалистов во главе с фон Брауном, Советскому Союзу пришлось практически все создавать заново. (Наличие ракет, как таковых, значило не очень много: для столь сложного изделия, не имеющего своих аналогов в стране, «обратная разработка» по сложности мало чем отличается от создания с нуля.)

Но разработка еще не самое сложное – дело в том, что производство ракет, как таковых, неизбежно ведет к созданию многих новых производств: от особых материалов (например, графита для газовых рулей) до целых отраслей (например, управляющей электроники). Все это вело к значительным тратам – ради весьма неочевидной цели. И, тем не менее, СССР пошел на данные траты. Причем он не только не стал аутсайдером в ракетной гонке, но и сумел обойти самого мощного конкурента с намного превосходящей экономикой (и фон Брауном в придачу) – США. По сути, выбрав курс на создание ракетной, а затем и ракетно-космической промышленности, Советский Союз начал новую модернизацию своего хозяйства. Модернизацию, необходимость в которой была еще менее очевидна, нежели та, которая была проведена до войны.

И результат ее оказался не менее значителен. Во-первых, создание межконтинентальных баллистических ракет привело к уникальной ситуации, при которой стало невозможным начало войны с СССР со стороны Западных держав (об этом надо говорить особо). Во-вторых, не меньшее (а то и большее) значение имело то, что ракетная гонка оказалась способной перейти к гонке космической, что значило замену чистого военного соперничества соперничеством научно-техническим. Результатами последнего мы пользуемся до сих пор (да еще и уверены, что все это – наша заслуга). Ну и самое главное: развертывание новых отраслей привело не только к изменению внешнеполитической ситуации, но и к изменению структуры советского общества. А именно – к массовому внедрению высококвалифицированного труда. Если до 1950 гг. человек, имеющий высшее образование, выступал как исключение – то после этого времени он стал обычным работником в сложном производственном процессе. Произошла «деэлитаризация» образования – еще один шаг по направлению к повышению равенства людей.

Как раз это и следует рассматривать, как важнейшее изменение, начиная с начала 1920 (если не с 1917 года), когда было принято решение строить индустриальное общество. Стремительное развитие высокотехнологичных отраслей привело страну к возможности перейти на следующих этап исторического развития – на тот, в котором наука напрямую становится производительной силой, а привычные нам производственные отношения сменяются совершенно новыми. И вот тут становится ясно, что в общество подошло еще к одной, «Пятой точке» бифуркации, которая должна была открыть очередной «такт» существования СССР, очередное разрешение созданных предыдущими решениями противоречий. Но разговор о ней будет в следующей части…

Продолжая тему, поднятую в первой части, можно сказать, что советская история представляла не что иное, как «серию» процессов, каждый последующий должен был устранять противоречия, возникающие на предыдущем этапе. Впрочем, это не означает, что возникшие в результате тех или иных изменений проблемы обязательно должны быть устранены на «следующем» этапе. Нет, порой эти моменты разделялись десятилетиями. Но в любом случае «компенсация» была неизбежной: «статической устойчивостью», пускай даже и условной, которая присуща классовым обществам, СССР не обладал. Однако эффективность «динамического» пути была столь велика, что данное свойство не могло рассматриваться, как существенный недостаток.

Тем более, что рассматривая развитие страны до определенного времени, можно увидеть, что предпосылки для разрешение противоречий возникали практически «автоматически», являясь следствием активного ее развития. Так, высокая производственная мобильность, характерная для интенсивно развивающегося производства, оказалась одной из важнейших причин победы в Великой Отечественной войне, позволив осуществить оперативную эвакуацию промышленности на восток. А стремящееся к избыточности образование (в связи с чем, его даже пришлось «демпфировать», вводя плату за обучение в вузах) стало базисом послевоенного «второго витка» модернизации, превратившего СССР из страны догоняющего развития в лидера современного мира.

Подобным, практически «автоматической» реакцией на существующие проблемы стало и то, что мы можем назвать «Пятой точкой» бифуркации советской истории – т.е., важнейшим событием, определившим дальнейший путь страны. Речь идет о начале развертывания первой в истории системы общегосударственного автоматизированного управления экономикой – ОГАС. Развитие кибернетики и вычислительной техники в СССР было закономерным следствием тех изменений, что произошло в стране после развертывания ракетно-космической программы. Неизбежность изучения процессов управления в сложнейших условиях вызывалось особенностями ракетной технологии. Необходимость обеспечения сложнейших расчетов уже в 1950 году привела к созданию первой советской вычислительной машины (МЭСМ, созданная под руководством С.А. Лебедева). Впоследствии созданным в 1948 году Институтом точной механики и вычислительной техники была создана линейка вычислительных машин БЭСМ, ставших одними из лучших вычислительных устройств в мире.

Однако только вычислительными машинами развитие советской кибернетики не ограничивалось. Необходимость реализации сложного процесса управления летательными аппаратами привело к развитию самой кибернетической теории и к активной разработке сложных управляющих комплексов. Вершиной данного процесса стало создание в 1958 году системы противоракетной обороны, включавшей в себя несколько вычислительных машин, связанных общей сетью. Подобная возможность объединения всех ЭВМ в единую систему впоследствии стало основанием для программы ОГАС. Однако только развитием техники предпосылки к ее появлению не ограничивались. Не меньшую важность сыграл факт создания самих новых высокотехнологичных отраслей (ракетной, ядерной и т.д.), осуществленной в рамах четкой и планомерной государственной программы – что намного сократило сроки их развертывания и потребовало меньшее количество ресурсов по сравнению с тем же Западом.

После чего стало возможным утверждать, что «упорядочивание» советской экономики до уровня указанных проектов сделает ее намного более эффективной. Применение вычислительной техники же полностью снимало «барьер сложности» для данного процесса. В результате чего появление ОГАС стало не просто возможным – оно стало высоко вероятным. Поэтому первое предложение о внедрение подобной системы появилось еще в 1958 году А.И. Китовым в вышедшей массовым тиражом брошюре «Электронные вычислительные машины». А уже в 1959 году Китов посылает письмо Н.С. Хрущеву, где обосновывает необходимость создания общегосударственной сети вычислительных центров, занятых управлением советским хозяйством. Предложение Китова было поддержано руководством страны, однако реализация данного проекта так и не начато, а сам Китов занялся работой по применению ЭВМ в противовоздушной обороне страны.

Однако данная неудача проекта еще ничего не значило. Идея о том, что внедрение вычислительных машин в управление страной может стать основой для дальнейшего повышения эффективности экономики, оставалась популярной. Более того, разворачивание массового производства вычислительной техники, случившееся после перехода от ламп к полупроводникам, резко повышала шансы ОГАС на реализацию. Именно поэтому уже в 1962 году (заметим, прошло всего 3 года, а ситуация резко изменилось) идея Китова была «воскрешена» директором Института Кибернетики АН УССР В.М. Глушковым. Заручившись поддержкой первого заместителя Председателя Совета Министров СССР А.Н. Косыгина, Глушков приступил к разработке сложнейшей системы, должной охватить всю советскую экономику. За год он и его соратники (интересно, что А.И. Китов стал заместителем Глушкова) объездили всю страну, просмотрев все «уровни» будущей системы, от заводов и колхозов – до Госплана и ЦСУ. В итоге был представлен «духъярусный» проект системы, включающий порядка 200 крупных вычислительных центров в крупных городах и 20 тыс. центров «второго уровня» (крупные предприятия).

Интересно, что крупные ВЦ предполагалось соединить широкополосными каналами связи, что позволило бы им работать, как единое вычислительное устройство. По сравнению с подобной системой американская сеть ARPHANET, разрабатываемая в то время – да и ставшая ее наследником сеть Интернет – выступали бы, как жалкое подобие (впрочем, ARPHANET рассматривалась в то время, как сугубо военный проект, никто про соединение всей страны в единую компьютерную сеть даже не задумывался). И что самое главное, данное предложение было достаточно легко принято правительством (Единственной «силой», выступившая против подобной реализации, было ЦСУ. Однако это противоречие было достаточно легко улажено.)

Теперь казалось, что проблем со внедрением системы не будет. ОГАС поддерживалось правительством, и прежде всего, А.Н. Косыгиным (который видел нарастающие проблемы в советской экономике, и надеялся, что создаваемая система сможет их решить). Но совершенно неожиданно «враг» обнаружился там, где его никак не ждали. Против системы резко выступили ученые-экономисты, причем ведущие: Либерман, Белкин, Бирман и другие. Они указывали на высокую стоимость проекта, составляющую порядка 20 млрд. рублей. В качестве альтернативы ими предлагалось то, что впоследствии получило название «косыгинской» (или «либермановской») реформы – т.е. ставки на систему «экономического стимулирования» и хозрасчета. В качестве основного аргумента в свою пользу, экономисты заявляли, что их проект росно столько, сколько стоит бумага, на которой он написан.

В результате чего в качестве основного «лекарства» для советской экономики был выбран проект Либермана, а Косыгину было поручено заниматься АСУ «нижнего уровня». Этот момент оказался критическим для ОГАС – ведь основной эффект ее внедрения полагался как раз от глобального охвата. В результате данного изменения система лишилась своего главного достоинства – и постепенно ее разработка стала глохнуть (хотя деятельность по ее созданию шла еще несколько лет). Что же касается Глушкова, то он успешно разрабатывал АСУ «заводского» или отраслевого уровня, дающие прекрасные результаты – однако стать основателем нового этапа в развитии страны ему не удалось. Что же касается «либермановской реформы», то ожидаемой эффективности от нее так и не дождались, в результате чего где-то к началу-середине 1970 годов она была тихо свернута. Такая вот ирония судьбы…

В общем, очередной «такт» советской истории не удался. Решение, которое должно было компенсировать значительное усложнение экономики в 1950 годах, оказалось непринятым. Что значило ни много, ни мало – а необратимое накопление противоречий, решать которые чем дальше, тем становилось сложнее. Но если бы дело касалось только сложности, все было бы не столь страшно. Однако ситуация осложнялась тем, что отказ от «Пятой точки» лишал страну возможностей к дальнейшему движению по пути «динамической устойчивости». Условно говоря, отсутствие «пятой точки» ликвидировало возможность для «точки шестой» (и т.д.).

Для понимания значимости случившегося, следует очень кратно обратиться к данному, не случившемуся даже на уровне проекта (как было с ОГАС), такту советской истории. Дело в том, что построение в СССР общегосударственной системы автоматизированного управления, которое должно было наступить в результате развертывания проекта Глушкова, имело бы не только, и не столько «прикладное» значение, в плане улучшения управления советской экономикой. Роль этого шага была намного выше. Дело в том, что в результате этого СССР должен был неминуемо перейти к важнейшему этапу построения коммунистического общества – к разделению понятия «власти» и «управления». Важность данного события сложно переоценить – оно сравнимо с самим фактом отмены частной собственности на средства производства (что выступает базовым отличием СССР). Именно после этого шага в полную силу должно было вступить важнейшее свойство Советской власти, как таковой – переход власти в руки трудящихся.

Дело в том, что, несмотря на декларацию данного принципа и попытки реального движения по направлению к подлинному народовластию, окончательно построить безэлитарное общество в СССР не удалось. Не удалось по банальной причине: дело в том, что веками власть (т.е., установка цели управления) и управление, как таковое, были безусловно связаны друг с другом, находясь в руках «высших классов». Конечно, последнее столетие привело к частичному разделению этих функций, с передачей части управляющих процессов в руки бюрократии. Однако до конца этот процесс реализован не был - получая управляющие функции, бюрократия неявно становилась и носителем власти. Данный процесс характерен для капиталистического государства, однако и СССР получил себе это «родовое проклятие» сложного общества. И поэтому, несмотря на постоянное стремление к полной передачи установки цели развития в руки трудящихся (через систему Советов), страна постоянно испытывала процесс «возвращения» ее в руки «управляющего слоя».

Переход к автоматизированной – а значит, полностью прозрачной и доступной для непрерывного контроля – системе управления экономикой означал первый этап к преодолению указанного противоречия. Он автоматически отрывал пресловутую «серую зону» советской жизни – систему неформальных связей, широко разросшуюся в позднем СССР, от доступа к реальным ресурсам. И одновременно, формировал условия для появления управленца, как особого участника производственного процесса, ценного не связями с вышестоящими и способностью льстить начальству, но способностью к решению тех или иных управленческих задач (так же, как для токаря важно умение точить, а вовсе не умение «лизать задницу»). На самом деле, подобные управленцы уже появлялись в стране в условиях серьезных кризисов (например, ВОВ), но в мирное время они постепенно «пожирались» «серой зоной» (путем инкорпорирования) превращаясь в «обычных» бюрократов. Теперь же, после появления ОГАС, появлялась возможность существования их в «мирных» условиях.

Все это создавало (бы) предпосылки к дальнейшему изменению советского общества – прежде всего, к наступлению «антиноменклатурной» революции. Т.е., переходу к такому устройству страны, при котором существующее с 1920 годов «паллиативное» устройство, с коммунистической партией, как общественным «авангардом», сменилось бы на соответствующую существующему уровню развития систему, основанную на полноценной власти трудящихся. (Для «нелюбителей» номенклатуры хочу сказать, что до определенного момента указанная система была вполне работоспособна, и ее появление в 1920 годах являлось неизбежным.) Разумеется, сейчас тяжело сказать, как конкретно должна была происходить данная перестройка СССР, какие инструменты были бы задействованы в этом. Единственное, что можно утверждать точно – так это то, что главной особенностью было бы существенное повышение уровня знаний трудящихся – тренд, идущий с тех же 1920, однако существенно упавший в 1970 -1980 годы.

Но, к сожалению, все вышесказанное относится к сфере «альтернативной истории». В реальности же программа ОГАС реализована не была. А значит, ни о какой форме власти, отличной от существующей номенклатурной, говорить не приходится. Однако все еще продолжающиеся тренды усложнения общества, сохранившиеся от прежнего этапа, а так же указанное разрастание «серой зоны» делало и ее сохранение невозможной задачей. Мавр честно сделал свое дело, и должен был уйти – но сам уйти он, понятное дело не мог, а условий для возникновения сил, способных реализовать данный процесс, не было. В результате последние два десятилетия советской жизни оказались непрерывными попытками продлить существования текущего «этапа», без перехода на новый. Т.е., попытками перейти в пресловутое «статическое равновесие», которое, как было сказано в первой части, для СССР оказывалось невозможно.

Именно тут и лежит ключ к советской Катастрофе, закончившейся гибелью страны и нынешним жалким ее состоянием. Попытки решить накапливающиеся проблемы в рамках существующего «номенклатурного социализма» привели к известной «Перестройке» (название которой звучит, как издевательство, потому, что реальной перестройкой советского общества она не являлась), а в дальнейшем – к августу 1991. При этом прямых виновников случившегося найти невозможно. Кто виноват в том, что случилось? Брежнев? Косыгин? Но очевидно, что последний руководствовался вполне разумными экономическими требованиями, и вполне разумными советами экономистов. Понять, было ли возможным успешное завершение «либермановской» реформы, даже сейчас очень тяжело (есть только некоторые соображения, выводимые из системного анализа). Так же тяжело (или практически невозможно) в то время было понять, насколько важной является создание системы ОГАС. И, в конце-концов, данную программу никто не отменял, на нее лишь урезали финансирование. Да и вообще, действия руководства СССР «эпохи Брежнева» достаточно разумны с т.з. «здравого смысла», настолько, что их следует считать эталоном «ситуационной реакции».

Ну, а то, что указанное «не решение» глобальных проблем в будущем означало катастрофу, в тех условиях просто «не выводилось». Так что попытки «привязать» ответственность за гибель СССР к политическим деятелям того времени, не имеют особого смысла. Однако отсутствие нужды в обвинении «конкретных людей» не снимает необходимости в понимании случившегося – поскольку это позволит избежать повторения похожей ситуации в будущем. И, прежде всего, стоит обратить на то, как данная программа воспринималась советским обществом. На самом деле, воспринималась она хорошо – компьютеризация страны рассматривалась, как магистральный путь развития. Но вот понимания, что именно это является решением базовых проблем, отсутствовало. ОГАС и народом, и властью рассматривался, как один из важных проектов – но не более того.

В качестве сравнения можно привести схожую систему, но реализованную в совершенно иной стране и при совершенно иных условиях. Речь идет о программе «Киберсин», осуществленной в Чили под руководством английского ученого Стаффорда Бира. В отличие от СССР, Чили было в то время не только капиталистической, но и весьма небогатой страной Третьего Мира, не имеющей и сотой доли тех возможностей, что были у советской сверхдержавы. И, тем не менее, Киберсин был, в общем-то, построен и доказал свою работоспособность (тот факт, что Альенде был свергнут путем прямого военного переворота, а не в результате коллапса экономики, тому доказательство). И это при том, что в стране не было даже достаточного числа специалистов-кибернетиков, что в Чили не только не производили ЭВМ, но и не имели достаточно средств для закупки их за рубежом.

В итоге система «компьютерного управления» включала в себя две (!) ЭВМ IBM 360 ценой около 1 млн. долларов. Достаточно сравнить это с 200 крупными центрами и 20 тыс. «мелкими», чтобы понять, что разница в стоимости программы составляла несколько порядков (около 4). Нет, конечно понятно, что Чили и по населению, и по территории много меньше СССР, но не в 10000 раз! Кстати, забавно, что в качестве «оконечных» терминалов системы использовались механические телепайпы – устройства, намного более дешевые, нежели ЭВМ – и при этом намного более массовые. Это позволило провести «компьютеризацию без компьютеров» и запустить первую очередь централизованного управления экономикой.

Тут нет смысла подробно описывать разработку и работу системы «Киберсин» - это делалось уже не раз (самое подробное описание – в книге самого Бира «Мозг фирмы»). Однако главное, что бросается в глаза при изучении данной темы – это удивительно «советский» подход к делу. Порой, читая про происходящее в Чили, забываешь о том, что это – капиталистическая страна, а не СССР, скажем, времен развертывания космической программы. Такой же энтузиазм и увлеченность, такая же уверенность в своей правоте и стремление во что бы ни стало реализовать проект. Хоть из подручных материалов – но запустить его. Именно подобные качества были присущи советским людям эпохи интенсивного развития – и именно этого так не хватало команде Глушкова.

Причем, вопрос не столько в мотивации – сам Глушков и его соратники как раз были сильно замотивированы. Вопрос в подходе к делу – в понимании важности своей миссии, в направленности на ее обязательную реализацию. Да, государственная программа в 20 млрд рублей хороша, поскольку позволяла создавать сразу готовое решение, а не тратить силы на «промежуточные этапы» (как в ракетостроении: сначала Р1, затем Р2, Р5 – и лишь затем уже знаменитая Р7). Но уровень ее «рискованности» тоже очень велик: понятно, что такой «кусок» ресурсов так просто не оставят, что за него будет серьезная борьба. Это увеличение «рискованности» программы за счет ее дороговизны и было самым большим ее недостатком, в отличие от «почти бесплатного» «Киберсина».

Т.е., если бы разработчики ОГАС отнеслись бы к своей системе, как к жизненной необходимости для страны, которую надо реализовать, во что бы ни стало (хоть из подручных материалов), если бы они понимали, за что идет борьба – то результат был бы иной. К сожалению, Глушков понял это лишь тогда, когда столкнулся с сопротивлением экономистов – и с фактическим закрытием программы в 1970 гг. До того он находился в твердой уверенности в том, что создание ОГАС неизбежно – особенно, когда было принято решение об этом на уровне Совета Министров. Впрочем, то же самое, только еще в большей степени, стоит сказать про самого Косыгина: если бы он был уверен в необходимости программы хотя бы на том уровне, что имел Устинов относительно создания ракет, то ОГАС был бы создан. Однако в реальности к данному вопросу подошли достаточно формально. Да, честно, да, разумно – но без уверенности в полной правоте своих действий.

Вот тут-то можно и увидеть главную проблему позднего СССР, истинную причину его поражения. Она, собственно, относится не только к ОГАС, но вообще, к огромному количеству выдающихся научно-технических достижений СССР, которые в условиях позднесоветской системы оказались невостребованными (начиная с лунной программы и заканчивая робототехникой). На самом деле, Советский Союз эпохи застоя был идеальным местом для инноваций – уровень образования страны был по прежнему высок (а уж по сравнению с 1930 годами – очень высок), доля высокотехнологичного производства все время росла – и это при том, что экономика достигла невиданного до того времени уровня. В результате, если судить по открытиям, изобретениями и разработкам, то страна находилась на первом месте в мире. Но вот степень внедрения их все время падало. И дело даже не в том, что советская жизнь оказывалась сильно забюрократизированной (хотя и это было).

Гораздо важнее было другое – то, что можно назвать «синдром мирного времени». Два десятилетия жизни «без проблем», вернее, без проблем, угрожающих существованию страны, привели к тому, что прежнее, неявно существовавшее представление о необходимости развития, исчезло. Сказалось архаичное, по сути, представление о том, что опасность может представлять только внешний враг (или враг внутренний, но «персонифицированный», явный). Мысль о том, что опасность для общества может представлять то, что ранее было довольно безобидным, и даже более того, нужным для успешного существования, была настолько необычной, что, вряд ли, могла прийти кому-нибудь в голову. Собственно, именно тут и лежит причина поразившего страну кризиса: выход после периода крайне напряженного существования 1920-1950 гг. на «ровное плато» 1960 создал иллюзию возможности устойчивого развития. (Примерно то же самое ощущение было и во время НЭПа, но гораздо слабее).

Таким образом, можно сказать, что страна оказалась в кризисе не потому, что кто-то вдруг захотел ее разрушить. Нет, все было совсем наоборот – страна погрузилась в кризис потому, что кто-то (а вернее, подавляющая масса советских граждан, включая все руководство) захотел сохранить то, что существует. Вернее, поставил сохранение существующего на первое место перед развитием. Решил, что СССР – «обычная страна», ну, и следует жить «обычной жизнью». Результат был соответствующим: как известно, и «обычной жизнью» пожить не удалось (стояние в очередях – не самое лучшее занятие), и СССР не сохранили. Что же касается выводов из всего этого, то их надо делать отдельно...

Источник:
https://anlazz.livejournal.com/98487.html
https://anlazz.livejournal.com/98808.html