Японцы о японцах
«Думать о Японии – значит думать о её отличиях от внешнего мира» - так определила место образа Японии в мировом сознании Д.А. Санаева в статье «Нихондзинрон как изменение мировоззрения общества». Даже искушенным поклонникам японской культуры сложно избавиться от экзотического образа страны, возникшего в эпоху Мэйдзи.
Шуршание бумажных перегородок фусума, необъяснимое ваби-саби, постукивание деревянных гэта, блеск самурайских мечей, тёплый аромат риса, сакэ и табака из кварталов красных фонарей, – казалось, весь Запад поддался этому странному очарованию, когда Япония открыла свои границы и показала себя миру. Кто же создал этот узнаваемый образ, который сложно облачить в слова? Видели ли такой Японию американцы и европейцы или, может, это Япония хотела казаться миру таковой?
Существует понятие «нихондзинрон» (яп. 日本人論, «теория о японцах») – это исследование уникальности японцев. В область научного интереса здесь попадают антропология и социология, философия, лингвистика. Зачастую работы по «нихондзинрон» пишут сами японцы. В числе таких работ - «Бусидо» Нитобэ Инадзо, «Структура Амаэ» Дои Такэо и «Хризантема и меч» Рут Бенедикт.
Нихондзинрон – неоднозначное явление. «Теорию о японцах» часто критиковали за искусственный «самоориентализм», с помощью которого японцы, открыв границы миру, отстаивали свою самобытность и сдерживали влияние Запада.
В центре нашего внимания - японская самобытность глазами самих японцев - писателей, просветителей и деятелей культуры - тех, кто аккуратно выписывал на бумаге образы, ставшие впоследствии визитной карточкой японского народа.
Асакура Фумио «Телесная красота японцев», 1929
Рожденное в начале ХХ в. понятие «желтой опасности» было страшным ударом для японского самосознания. Кожа - это физиологический параметр, изменить его нельзя, и японцы навсегда остаются «желтыми», людьми «второго сорта».
Эссе известного скульптора Асакура посвящено восприятию телесности японцев. Автор призывает японцев обнаружить в своем теле то, чем им следует гордиться.
Если бы японцы получше узнали свое тело, они при виде европейца стали бы ощущать свое телесное превосходство. Однако японцы не понимают красоты своего тела. Прежде чем завидовать европейцам и восхищаться ими, следует разобраться со своим собственным телом.
Эти идеи были с восторгом приняты образованным японским обществом и легли в основу более позднего представления японцев о телесной красоте.
Танидзаки Дзюнъитиро «Похвала тени», 1934
Эссе о японской эстетике, в котором видный писатель Танидзаки Дзюнъитиро воспевает японскую самобытность. Танидзаки пишет о материальной культуре - проблеме вписывания современных предметов – электрических ламп, телефонов – в традиционные интерьеры Японии, которым «присуща простота и безыскусственность стиля», прелести супа именно в лакированной посуде, а не в фарфоре, привычном европейцу. Кроме того, «Похвала тени» затрагивает и тему телесности - Танидзаки пишет о гладкости японской кожи. Он вводит новый тактильный параметр, по которому европейцы явно уступают японцам - кожа у японцев, действительно, менее пористая и более гладкая, а волосяной покров не такой густой.
Нацумэ Сосэки «Изголовье из трав», 1906
В повести «Изголовье из трав» нет четкого сюжета, но есть размышления об о жизни, поэзии и природе человека. Нацумэ Сосэки считает, что западная поэзия отличается от поэзии Востока «приземленностью», зацикленностью на описании мирского - человеческих чувств и впечатлений. Для Нацумэ Сосэки же сама поэзия должна являться впечатлением. Согласно ему, восточным поэтам удается создать в своих стихах Вселенную, отличную от нашей:
Хризантему сорвал
Под восточной оградой в саду,
И мой взор в вышине
Встретил склоны Южной горы.
И все, этого довольно. Перед нами возникает картина, заставляющая забыть о нашем мире с его удушливой атмосферой. Ценность этой картины определяется не тем, что из-за восточной ограды за поэтом подглядывает девушка, и не тем, что в Южных горах несет службу его близкий друг. Когда читаешь это стихотворение, у тебя возникает чувство, будто ты воспарил над обыденностью и смыл с себя пот, пролитый в борьбе за наживу.
Агутагава Рюноскэ «Носовой платок», 1916
В этом рассказе мать одного из студентов Токийского императорского университета приходит к профессору юридического факультета, чтобы сообщить о смерти своего сына. За этим сюжетом скрываются размышления Акутагавы о европейском восприятии смерти - герой рассказа, профессор, учился в Берлине, когда скончался отец кайзера Вильгельм I. И профессор был удивлен реакцией окружавших его европейцев:
Профессор удивился тому, что смерть главы государства оплакивают даже дети. Но это заставило его задуматься не только над отношениями между царствующим домом и народом. На Западе его, японца, приверженца бусидо, постоянно поражала непривычная для его восприятия импульсивность европейцев в выражении чувств.
Мисима Юкио «В защиту культуры», 1968
В своем эссе о японской самобытности Мисима пишет о способности японцев делать из нематериальных форм – чайная церемония, сады камней, воинские искусства, икэбана – отдельный вид прекрасного: «японская культура включает в себя особую традицию – превращать саму форму движения в произведения искусства».
В статье также идет речь об отсутствии различий между исходным оригиналом и его копий в японской культуре. Мисима связывает это с тем, что большая часть строений в Японии были деревянными. В результате стихийных бедствий и пожаров предметы вещественной культуры часто разрушались или вовсе уничтожались. Но, что характерно для Японии, уничтожение оригинала не являлось окончательным уничтожением, ведь можно отстроить новый храм или дворец. Таким образом, между копией и оригиналом отсутствовала разница. Например, известный комплекс Исэ-дзингу отстраивался 59 раз - и каждый раз становился оригиналом.