Возвращение как испытание бытием: экзистенциальная «Одиссея» Кристофера Нолана - рецензия Михаила Витушко

Рецензия на новую «Одиссею» от исследователя кино Михаила Витушко

Фильм Кристофера Нолана «Одиссея» вызывает много споров. Обсуждают каждую деталь - от костюмов до работы с сюжетом. ЕАН, в своем желании знакомить вас с авторским взглядом на культуру от людей, которые имеют к ней непосредственное отношение в Екатеринбурге, спросил мнение о новом фильме у создателя телеграм-канала «Окно в кино», философа и автора бесчисленных лекций о кино Михаила Витушко. В итоге получилась эта рецензия - непредвзятая и даже академичная. О том, почему мир «Одиссеи» Нолана материален, и как языческий эпос приобретает христианское звучание - читайте ниже.

«Кристофер Нолан никогда не был режиссером буквальных экранизаций. Его «Одиссея» — это не попытка с документальной точностью воспроизвести поэму Гомера, а философский разговор с античным текстом. Нолан перекодирует «Одиссею» в соотвествии со своими художественными установками. Перед нами разворачивается история не столько мифологического героя, сколько человека, прошедшего через войну и пытающегося вновь обрести самого себя. Именно поэтому главным событием фильма становится не путешествие как таковое, а возвращение-испытание.

Одиссей в исполнении Мэтта Деймона — не торжествующий победитель Трои, а человек, надломленный и искореженный войной. Он стремится вернуться на Итаку к Пенелопе (Энн Хэтэуэй) и Телемаху (Том Холланд), тогда как дом уже окружают женихи во главе с Антиноем (Роберт Паттинсон). Однако путь домой превращается в путешествие по собственной памяти. Это память о разрушенной Трое, о погибших товарищах, о цене победы. Нолан вновь обращается к нелинейному монтажу, но здесь флешбэки работают не как интеллектуальная головоломка, а как механизм памяти. Прошлое постоянно вторгается в настоящее, заставляя героя заново проживать собственную вину, сомнения и переживания. Память становится своеобразным монтажом сознания, через который постепенно раскрывается внутреннее преображение Одиссея.

Самое интересное решение Нолана связано с мифологией. Он сознательно избегает зрелищной магии, фантастических артефактов и сказочной условности, стремясь сделать повествование максимально реалистичным и телесным. Его мир удивительно материален. Божественное не исчезает, но перестает быть буквальным. Афина в исполнении Зендеи, Тересий, Калипсо (Шарлиз Терон), Цирцея (Саманта Мортон), Полифем (Билл Ирвин), остров Гелиоса, сирены — все эти мифологические образы остаются важнейшими элементами повествования, однако существуют уже не как фэнтезийные аттракционы, а как проявления самого устройства мира. Боги сопровождают Одиссея, но не управляют каждым его шагом. Они ощущаются скорее как стихии, как незримые силы бытия, которые невозможно увидеть непосредственно, но невозможно и отрицать. Это очень тонкий баланс между мифологическим и реалистическим, который Нолан выдерживает практически безупречно.

Особенно показателен эпизод с Цирцеей. Вместо привычного магического превращения людей в животных режиссер предлагает гораздо более глубокую трактовку. Цирцея не изменяет человеческую природу — она проявляет ее. Она словно выворачивает наружу внутреннее содержание человека, заставляя каждого столкнуться со своей собственной животной сущностью. Магия превращается в антропологию, а миф — в исследование человеческой природы. Именно поэтому этот эпизод производит столь сильное впечатление: чудо перестает быть внешним эффектом и становится внутренним опытом.

То же самое происходит и с другими испытаниями. Встреча с Полифемом, остров Калипсо, сирены, путешествие к Тересию, остров Гелиоса — это уже не отдельные приключения, а последовательные мировоззренческие испытания. Каждый новый остров становится философским квестом, в котором проверяется не физическая сила героя, а его способность сохранить нравственный стержень. Одиссея испытывают не столько олимпийские боги, сколько само бытие. Мир принимает самые разные формы — стихии, чудовища, искушения, страхи, воспоминания, — и каждая из них проверяет человека на способность остаться собой.

Именно здесь языческий эпос неожиданно приобретает почти гуманистическое, а временами даже христианское звучание. Одиссей приходит к спасению не благодаря вмешательству богов, а благодаря внутреннему преображению. Его спасают не чудеса, а способность сохранять любовь к дому, верность Пенелопе, память о прошлом и собственный нравственный стержень.

Даже хитрость, ставшая главным качеством героя у Гомера, здесь оказывается не способом обмануть судьбу, а возможностью сохранить человеческое достоинство.

Ближе к финалу фильма мы понимаем, что герой движется к исповеди. Одиссей возвращается на Итаку уже не тем человеком, который уходил под стены Трои. Его путь заканчивается не победой над врагами, а победой над собственной травмой. Именно в этом заключается главная мысль Нолана. «Одиссея» становится не фильмом о чудовищах, богах и героических подвигах, а глубоко гуманистической историей о памяти, вине, возвращении и внутреннем преображении человека. И именно благодаря этому режиссер не пересказывает Гомера, а вновь доказывает, что великие мифы продолжают жить лишь тогда, когда начинают говорить с нами на языке современного человеческого опыта.

Автор: Михаил Витушко