Воспоминания Нины Фридмановны Кривинюк (Вольфсон) (1922-2014)
Эвакуация 1941-1943 гг.
Окончание учебы во II Московском мединституте.
Настала весна 1941 г. Несмотря на официальные заявления властей, никто не сомневался, что война неизбежна. Наш преподаватель основ марксизма-ленинизма (двухлетний курс этого предмета был обязательным во всех вузах, независимо от профиля) Абрам Моисеевич Буздес (1898-1942), расставаясь с нами на последнем занятии в начале июня, сказал: «Мы встретимся теперь только на экзамене 26 июня. За это время могут произойти всякие события. Я надеюсь, что вы проявите себя как настоящие комсомольцы.» Он погиб в ополчении. 22 июня я с утра села писать папе письмо. В 12 часов выступил Молотов по радио. Было ощущение, что жизнь в ее привычном представлении оборвалась. Я дописала письмо так, будто я еще ничего не знаю - пусть папа получит письмо, еще не омраченное страшным известием.
Стали заклеивать стекла бумажными полосами, устраивать затемнение. Меня послали по домам проверять состояние бомбоубежищ. Проверять было нечего. Были обычные ничем не оборудованные подвалы жилых домов. Во дворах рыли щели - узкие канавы глубиной в человеческий рост. Закончилась сессия. По объявленному конкурсу наша группа заняла первое место. По условиям этого конкурса все студенты группы должны были получить путевки в Крым. Предложили путевки только старосте и комсоргу. Мы с Аликом отказались.
Всем ребятам объявили, что их направляют на какие-то работы. Это было в последних числах июня. Мы решили, что война может нас раскидать так, что трудно будет найти друг друга. В таких условиях, думалось, лучше расписаться - ведь это дает какие-то формальные права друг на друга. И мы пошли в ЗАГС, тогда это было совсем просто. Алик тут же уехал неизвестно куда. А 2 июля меня вызвали в деканат и велели собрать всех оставшихся назавтра к 10 утра с вещами и продуктами на дорогу. С вечера я позвонила домой тем немногим соученицам, у кого были телефоны. Потом наступил комендантский час, а в 6 часов утра я отправилась по нескольким известным мне адресам. От волнения в доме, который был последним, у меня подкосились ноги, и пришлось там немного посидеть, чтобы прийти в себя. Потом наступил спазм в горле, и я в течении суток не могла глотать. Собравшись во дворе Института, мы несколько часов на жаре ожидали автобусов. В это время услышали из репродукторов знаменитое обращение Сталина, когда он единственный раз назвал народ братьями и сестрами. Его глухой неуверенный голос не внушал оптимизма. Даже по официальным сообщениям Совинформбюро немцы неуклонно придвигались к Москве. Нас везли на запад по Можайскому шоссе и высадили в пустой деревне возле самого шоссе близ станции Издешково - километрах в 100 от Москвы, западнее Вязьмы.
Первый день мы проспали на полу пустой чистой избы, доедая взятые из дома продукты. На утро следующего дня нас повели километров за 5 на запад, где шоссе пересекал Днепр. Там нам дали задание копать противотанковые рвы - ширина по верху 7 м, по дну - 3 м, глубина 3 метра. На соседних участках работали крестьяне, приезжавшие на подводах. Стояла жара. Питьевой воды не было – река от как нас была далеко. Некоторые девочки, не в силах вынести жажды, пили воду прямо из лужиц, когда докапывались до воды. Одну в первый же день увезли в Москву с тепловым ударом. Днем приезжала полевая кухня, привозившая обед. Чем кормили, не помню. Постепенно мои подруги ослабевали, и никакой нормы выполнить мы, конечно, не могли. Помню, как маленькая худенькая Нина Кочан сидела на краю ямы и, не в силах взяться за лопату, горько и отчаянно плакала. Обратная дорога после работы, продолжавшейся часов 12, была особенно тяжелой. Мы еле плелись. Связи с домом не было.
В один из первых дней к нашей избе подошел человек в красноармейской форме. Он попросил у нас хлеба. У всех еще было полно хлеба еще из домашних припасов, и он ушел, держа подмышками 2 или 3 буханки. Только после его ухода нам показалось странным, что у него волосы не острижены, да и почему-то возраст для солдата неподходящий, да почему это солдат голодный… Побежали к стоявшей рядом зенитной части. Те отправились искать и вскоре по нашим приметам схватили диверсанта с ракетницей…
А 25 июля ночью была первая бомбежка Москвы. Немецкие самолеты десятками, а может сотнями гудели ночью над нашими головами. Пошли слухи, что бомба разрушила театр Вахтангова. Живы ли мои мама и сестра? Аля был в экспедиции в Средней Азии, Рафа - в Крыму. Что с ними? А нас между тем перевезли в другое место. Там мы жили в лесу в каких-то палатках, и работа была недалеко. Мы делали эскарпы на восточном берегу Днепра, то есть из пологого берега делали отвесный обрыв.
В какой-то день нам почему-то не привезли обед. Когда мы вечером вернулись в наш лагерь, нам велели не ложиться спать и раздали всем справки о том, что мы в такое-то время работали на оборонительных работах. Я только потом оценила важность подобных документов - ведь мы могли оказаться в окружении, и доказать нашу невиновность в этом было бы просто невозможно. Потом среди ночи, не объясняя причины, нас куда-то повели. Мы видели, как жители попадавшихся по дороге деревень спешно грузят на подводы имущество. Мы шли всю ночь и полдня. Строй наш нарушился и растянулся. Мы взялись под руки и шли, держа друг друга. Однажды я заснула на ходу и проснулась, наткнувшись на идущих впереди. Наконец, нам велели остановиться на развилке между двумя селениями. Одна девочка тут же упала на землю и заснула. Когда она проснулась, оказалось, что она спала возле родной деревни. Мы разместились на большом сеновале и сразу заснули на много часов. На другой день нам объяснили, что нас увели от немецкого десанта. Свои вещи, в том числе кружки, миски и ложки перед походом мы сложили на машину. Эта машина пришла не сразу, и несколько дней мы ели жидкую пшенную кашу из ведра с помощью щепок. Ведро дала хозяйка сеновала, но лишних ложек у нее не было. Так мы прожили несколько дней, пока нас не отвезли на новое место работы. Там я решила обратиться к врачу, так как заметила, что из пупка у меня сочится сукровица. Много позже я поняла, что это просто было воспаление в углублении пупка, вызванное грязью. Но врачиха сначала недоумевала, а потом решила отправить меня от греха подальше домой. Перед самым отъездом я получила из дома посылку. Там были какие-то случайные предметы, собранные, по-видимому, в состоянии стресса. Но зато я узнала, что мы живы.
В Москву меня вез автобус. Я вышла на Арбате. Вместо театра Вахтангова стоял высокий глухой забор. Но наш дом был цел и блистал стеклами на всех этажах. Только витрины магазинов, как и во всем городе, были заложены мешками с песком. На ступеньках подъезда, как обычно, сидела на своем стульчике тетя Настя. Я обрадовалась ей и спросила, можно ли подняться на лифте. «Что ты! - воскликнула она - на наш дом ведь разбомбленный». У меня был ключ от квартиры. Витражи на площадках уцелели почти все. Дверь в квартиру тоже сохранилась. Я открыла своим ключом и увидела, что весь пол в прихожей покрыт толстым слоем битого стекла. Дверь соседской комнаты была выломана, и там битое стекло покрывало всю мебель и пол. Людей не было. Дверь в нашу комнату была цела, но у меня не было ключа. Потом пришла Варвара Михайловна. От нее я узнала что мама и Лида ночуют у знакомых за городом, спасаясь от бомбежек. Что 20 июля они были в подвале, во всех квартирах выбило рамы, но толстенные стены выдержали. Потом, уже оказавшись у себя, я увидела, что осколки глубоко вонзились в штукатурку. А за стеной, в столовой, оставленные на столе чашки с недопитым чаем даже не опрокинулись. И не удивительно: ведь даже на нашем пятом этаже толщина наружных стен составляла полтора метра, а комнаты разделялись не деревянными переборками, капитальными кирпичными стенами. Наружные же окна восстановили моментально - Москва не должна стоять в руинах!
Не попав к себе, я сгребла осколки с кушетки в комнате соседей и выспалась. На другое утро приехали мама и Лида. Они пережили страшную панику и, боясь появления немцев, уничтожили зачем-то все семейные фотографии. Школы не работали. Из Бежецка Лида уехала при приближении фронта. А в моем институте занятия начались 1 августа, так что я опоздала недели на 3, а остальные девочки приехали еще дней через 10. Ребят же, которые тоже, оказывается, работали на рытье противотанковых рвов, только где-то в другом районе, вернули еще раньше, и Алик уже был дома. Он не застал свою мать: ее братья увезли в Казань. Алику предложили жить у нас. Лида строго следила за тем, чтобы не оставлять нас наедине. Начался третий курс. В мединститутах это означает, что закончены теоретические дисциплины и начинается работа в клиниках. А наши клиники были разбросаны в разных концах Москвы, и несколько часов в день уходило на переезды, большей частью на трамваях и троллейбусах – ведь сеть метро была еще сравнительно мала. Станции метро по ночам служили бомбоубежищами, куда стекался народ с детьми, узлами и чемоданами. Мы же во время воздушной тревоги спускались в подвал своего дома и слушали там выстрелы зениток, установленных на чердаке над седьмым этажом. Многие наши соученицы, не попавшие на оборонные работы, эвакуировались с родителями. Уехали на Урал Ильюша (Гольдберг Илья Аркадьевич), а потом вместе со своим Комбинатом твердых сплавов и Женя с Зямой (двоюродные сестра и брат). У нас появился новый декан - любимый всеми Михаил Михайлович Авербах (1902-1955), гинеколог, сын знаменитого академика – окулиста. Он обладал феноменальной памятью, запоминал каждого студента с первой встречи по имени и со всеми его проблемами. Его энергия и доброта помогла очень многим из нас, особенно когда мы оказались в эвакуации.
Я старалась наверстать упущенное, для чего мне приходилось задерживаться после занятий. Сильное впечатление производили патологоанатомические вскрытия. И не только потому, что приходилось знакомиться с трагическими исходами жизни совсем еще молодых людей, но и потому что эти занятия проводил блестящий специалист Евгений Иванович Лебедев. Его диагнозы бывали основаны на точном знании предмета, неукоснительной дотошности, все выводы были неопровержимы и часто неожиданны. Увы! Потом мне редко приходилось наблюдать что-либо подобное в обычных больницах. В первые дни Евгений Иванович относился ко мне очень недружелюбно. Оказывается, он думал, что я вернулась из эвакуации. Инвалид, он не мог сам попасть на фронт. Но, как и большинство людей в те годы, резко осуждал всех, кто пытался уйти от войны. Когда приехали остальные «окопники», он узнал, где я была, и повернулся ко мне на 180 градусов.
Привыкнуть к работе в клинике оказалась для меня труднее, чем научиться в анатомичке сдерживать страх и отвращение к серым зловонным трупам. На первом занятии в перевязочной при виде вскрытой гнойной раны все мои соученицы одна за другой поспешили выйти в коридор. Я заставила себя остаться и смотреть, но упала без сознания прямо на кафельный пол. Потом во время обхода в палатах больные показывали на меня друг другу: «Вот эта девушка упала». Больше это не повторялось. Так прошло около двух месяцев. 16 октября мы вышли, как обычно, направляясь в институт. Удивило то, что трамваи идут куда попало, перепутав все маршруты. Двери института распахнуты, в деканате и в коридорах валяются кучи документов и чистых бланков. Никого из администрации и преподавателей не видно, только встретившийся на лестнице Евгений Иванович растерянно спросил: «Что же нам делать?» Какие-то люди деловито и торопливо растаскивали ковры, микроскопы. Выяснилось, что ночью наше начальство и часть профессуры куда-то эвакуировались, бросив остальных на произвол судьбы.
Растерянные, мы вернулись домой. Слышали рассказы о том, что некоторые магазины раскрыты, и в них раздают продукты всем желающим. Кто-то слышал, что появились раненые, бежавшие к своим в Москву от совсем уже близких немцев. С 12 часов передали, что через час выступит председатель Мосгорисполкома Пронин. Потом это обещание с каждым часом три раза переносилась и так и не состоялась.
Вечером Алику позвонил его родственник, главврач соседнего туберкулезного диспансера. Он предложил нам место в своей полуторке, которая выедет завтра утром на восток. Без вещей. На вокзалах - мы уже знали - на поезд сесть было нельзя. Соседка, не собиравшаяся покидать Москву, уговаривала нас: «Чего вам бояться? Мы скажем немцам, что Фридман Иосифович сидит, и они вас не тронут».
В тот год зима была ранней. Сидя в кузове у заднего, не завешенного борта лицом назад, мы видели, как по заснеженным и подмерзшим обочинам бредут кучками и в одиночку раненые с окровавленными повязками на головах, забинтованными подвязанными руками. Видели воронки по обе стороны от дороги, перевернутые машины. Навстречу не ехал никто. Заночевали в Вязниках в доме каких-то незнакомых людей. На другой день приехали в Горький. Там узнали, что Москва обороняется. Немцев задержали, но вернуться было уже невозможно, так как въезд в Москву был закрыт. Мы остановились у маминой приятельницы еще с берлинских времен Мирры Ароновны Никифоровой - женщины очень доброй, общительной и энергичной. Она жила вдвоем с дочкой Раей, Лидиной подругой, в уютной двухкомнатной квартире. Ее искреннее радушие, ласка, уют и тепло ее дома, позволили нам прийти в себя. Алик вскоре уехал к матери в Казань. Там он встретил эшелон нашего института, направлявшийся в Сибирь, и вместе с Цейтой Евсеевной присоединился к нему. Мама узнала, что наркомпрос находится в Кирове, и через несколько дней мы сели в теплушку эшелона, направлявшегося туда. Ехали несколько дней в набитой такими же беженцами теплушке - маленькой (двухосной) дощатой с железной печуркой в центре. Топливо подбирали на остановках, какое придется. Когда отцепляли паровоз, выходили в поисках хлеба или картошки в соседние деревни, но чаще всего напрасно. Хозяйка одной богатой избы сказала нам: «Христа ради подам, а продавать не буду». Ее презрительный враждебный взгляд помню до сих пор. Так мы ехали дней 5 - точно не помню. В Кирове вокзал тогда стоял далеко от города в открытом поле. Мама разыскала свой наркомпрос и там получила по ее просьбе командировку в Свердловск, где в то время жила ее сестра тетя Фаня.
В ожидании эшелона мы прожили в Кирове несколько дней. Первую ночь провели на междугородном телефонном пункте. Там было тепло, на ночь не выгоняли, и можно было подремать, сидя у стола. Потом случайно встретили сестру Илюшиной жены, с которой в Москве никогда не виделись, но мама была с ней знакома. К сожалению, я не помню, как ее звали. Дочку звали Аней, она по возрасту подходила Лиде. Фамилия их Кауфман. Я редко встречала такую бескорыстную самоотверженную доброту. Им при эвакуации досталась половина комнаты, разгороженной простынями. И они уговорили нас остановиться у них. Третьим в их семье был четырехлетний сынишка брата Ани. Его отец был на фронте. Мальчика в начале лета отправили с детским садом на дачу. При приближении немцев детский сад погрузили в эшелон. По дороге эшелон бомбили. Детей выводили из вагонов и укладывали на землю. Малыш закрывал лицо панамкой. Как удалось бабушке отыскать мальчика и забрать к себе, ведомо только Богу. Первое время он почти не говорил и вздрагивал от любого резкого звука. Пугался при виде противогазной сумки. К моему стыду, я больше никогда не встречалась с этими людьми.
Случайно я увиделась с Ирой Козловой. Они жили у знакомых. Мы разговаривали на лестнице ее подъезда - она боялась пригласить меня в дом. Это было вполне понятно. В Кирове Лида встретила свою институтскую подругу Ваву Пентковскую. Она была старше Лиды, и у нее была пятилетняя дочка. Когда мы дождались попутного эшелона, Лида осталась в Кирове, чтобы помочь Ваве, а мы с мамой двинулись в Свердловск, взяв с собой несколько сырых картофелин и немного хлеба, полученного мамой по командировочному удостоверению.
Эшелон был составлен из вагонов подмосковной электрички, которые тянул паровоз. Отопления не было, зато было просторно. С нами ехали работники Мосгорисполкома, которые везли с собой ящики и корзины с большим запасом продуктов. Исключение представляла собой большая многодетная еврейская семья во главе с высоким тощим унылым отцом. Им нечего было есть, и дети грустно смотрели на спутников, на глазах у них поглощавших смачную пищу. С детьми не делились, но они и не просили. Поезд шел довольно быстро, остановки были короткими, и сварить свою картошку нам никак не удавалось. На какой-то станции нам разрешили пристроить ее на топящейся плите, но наш поезд ушел раньше, чем сварилась картошка. Мы сидели с мамой на скамейке, спрятав ноги под полами пальто друг у друга - так было теплее. Зима уже царила вокруг. Мы ехали дня 2-3. Поползли слухи, что в Свердловске эшелону не разрешили остановиться, и нас повезут в Новосибирск. Когда задержались на Сортировке, мама вышла на разведку, и тут поезд двинулся. Я стояла в дверях и с ужасом наблюдала, как мама вязнет в снегу, пытаясь догнать. К счастью, поезд затормозил, и она села. Когда состав только притормозил у Свердловского вокзала, мы поспешили выбраться из него, боясь, что нас задержат. Было уже темно. Мы вышли у старого вокзала и, расспрашивая прохожих, добрались до дома тети Фани в Пионерском поселке. К тому времени из трех комнат ее отдельной квартиры две были заняты семьями эвакуированных. Тетя со своим мужем Александром Сергеевичем Белобородовым занимала небольшую комнату, отделенную от коридора и кухни новыми соседями. Их единственный сын Аркадий в это время уже не жил дома - он учился в военном ВУЗе то ли еще в Свердловске, то ли в Ташкенте. Крайняя стесненность не помешала тете принять нас с мамой с родственной теплотой. Но когда через несколько дней приехала Лида, она возмутилась тем, что тетя не захотела пустить с нею вместе и Ваву с ребенком, и демонстративно осталась с ними в эвакопункте. А в тот первый вечер нас отмыли, накормили и уложили спать в тепле. Мы старались как можно меньше обременять наших хозяев. За «командировочным» хлебом каждый день я ездила на улицу Декабристов, где в помещении бывшей часовни была булочная с очередью таких же приезжих. Стояли в многочасовых очередях за «коммерческим» тестом.
А тем временем выяснилось, что проездом к тете двумя неделями раньше забежал Алик и передал для меня, что институт наш едет в Омск. Женя и Зяма со своим комбинатом оказались в Кировграде, и через несколько дней мы с мамой поехали туда, а Лида осталось в городе. В Москве она училась на курсах медсестер, но документов у нее не было, и она поступила санитаркой в госпиталь и далеко не сразу перешла на должность медсестры. Жила в общежитии.
Кировград оказался заводским поселком с широкими улицами, где свободно стояли хорошие бревенчатые избы, а несколько кирпичных зданий теснились вокруг заводских корпусов. Ко времени нашего приезда Женя с Зямой уже устроились в доме здешнего рабочего, заняли довольно просторную комнату, где хватило места и для нас. Хозяйка не работала, смотрела за домом. Было чисто и тепло. Я прожила там до начала декабря, когда получила письмо от Алика с сообщением о том, что в Омске начались занятия. Помню, что нам с мамой удалось купить на рынке козочку, мясо которой послужило своевременным подспорьем. Потом комбинат как-то организовал снабжение своих рабочих. Зяма тяжело болел язвой двенадцатиперстной кишки, ему давали спецпаек, куда входили даже сливки. Но это мало помогало, так как работать в цехе приходилось сутками. Он постоянно ходил, слегка согнувшись и разминал кулаком живот. Мама стала преподавать в местной школе. Я уехала. В Свердловске меня провожала Лида. Каким-то образом – наверное, через тетю - выявилась дальняя родня, эвакуированная из Белоруссии. Глава семьи работал военным комендантом на вокзале. Он устроил меня в служебный вагон санитарного поезда, шедшего в Сибирь с «пассажирской» скоростью. В вагоне я ехала в тепле и сытости, окружённая трогательной заботой немолодых санитаров. Один из них даже проводил меня по ночному пустынному и тёмному Омску до места. Алик с матерью жили в крохотной избушке, где кроме кухни, была еще комнатка, разделенная жиденькой дощатой перегородкой на две неравные части. В большей остались хозяева – старуха-свекровь и сноха с двумя детьми, двухлетней и новорождённой девочками. Отца детей взяли на фронт. На что они жили, не знаю. Голодали так же, как и мы. Если старшую девочку любили и старались как-то спасти, то младшую мать просто перестала кормить, и она к весне умерла. В нашей комнате хватало места для двух топчанов, стоявших у стены и под окном в виде буквы «Г» (сначала второго топчана еще не было, и мы спали просто на полу) и маленького столика. Освещались керосиновой лампой.
На следующий же день я отправилась на рынок, где приобрела деревянный ушат для воды, умывальник, а на другой день мне посчастливилось купить целый мешок картошки. Для этого я пришла еще затемно, и у ворот рынка застала толпу, ожидавшую, когда появятся подводы с товаром. Я издалека заметила сани, на которых приближался какой-то мужичок. Каким-то чудом опередив остальных, я уговорила хозяина единственного мешка картошки завернуть ко мне домой. В доме нашем было прохладно. Мороз иногда доходил до -40, и в такие дни воздух бывал наполнен колючим серым туманом. Мы жили на самом берегу Омки, которая в конце зимы оказалась сплошь покрыта кучами нечистот, свозимых со всего города. Тогда Омск не был еще тем зеленым и нарядным городом, в который он превратился после войны. Его широкие улицы были застроены, в основном, бревенчатыми одноэтажными домами, у которых высокие окна были прорезаны почти вплотную друг к другу. Кирпичные здания еще дореволюционной постройки высились только на главных улицах. В стороны от центра шли бесконечные «Линии» с одной стороны и «Северные» с другой, которые назывались по порядковым номерам: «7-я Линия», «15-я Северная» и так далее. Город стоял в степи, вблизи не было ни одной рощи, и по голым улицам беспощадный ветер гнал зимой снег, а летом - тучи пыли. В нашем доме жизнь шла под аккомпанемент неумолчного ворчания и проклятий старухи, адресованных невестке. А ночью, особенно летом, одолевали клопы. Их было так много, что я сгребала их с себя гостями и бросала в жестянку с водой. А бедной Цейте Евсеевне не было целыми днями куда деваться. Она не жаловалась, но один взгляд ее печальных выцветших голубых глаз вызывал и сострадание, и раздражение от собственного бессилия.
Институт разместился в одном здании с местным мединститутом, изрядно потеснив его. Это обстоятельство, как и дразнящая разница между обликом и повадками столичных и местных студенток, создавали плохо скрываемую взаимную неприязнь. Поначалу наш ректор проф. Топчан заискивающе-любезно здоровался с каждым студентом, но это скоро прошло. К счастью, нами занимался только незабвенный Мих. Мих. За пятый семестр мы должны были освоить программу всего III курса, а за шестой - всего IV. Занимались достаточно напряженно, но все равно в последующие годы я испытывала ущербность своих знаний по тем предметам, которые проходили в сжатом ускоренном виде. А уж V курс занял у нас, как и полагалось, 2 семестра. Занятия проходили на базе эвакогоспиталей, которых в городе было несколько. После Нового года всех ребят с нашего курса перевели на военный факультет и на казарменное положение, так что Алик приходил домой только на воскресенье. Не помню и не представляю сейчас, на что мы жили. Я получала стипендию (180 руб). Забыла записать, что еще в Москве меня выдвигали на сталинскую стипендию, но дочь «врага народа» партком не пропустил. Наверное, Алик отдавал свою стипендию - иначе как объяснить, что мы платили за квартиру и покупали то, что давали по карточкам.
Пайки были скудными. Свои талоны на крупу, жиры и хлеб я отдавала в столовой, где получала глиняную плошку теплой воды с одной чайной ложкой рыжикового масла и небольшим осадком отрубей на дне. Это блюдо называлось «галушки». Хлеб я пыталась отложить на вечер или хотя бы растянуть его уничтожение подольше. Но не удавалось. Утром перед уходом из дома негде было даже согреть кипятку. Покупала по дороге на занятия стакан семечек на базаре, и этим заглушала голода до 12 часов, когда можно было пойти в столовую. Поэтому пришлось стать донором. Это давало право на получение 200 рублей, «рабочей» хлебной карточки (800 г) и настоящего довоенного обеда в день сдачи крови. Но кровь брали только один раз в 4 месяца… Иногда Алик, который получал трехразовое питание в военфаковской столовой, делился со мной хлебом, которого тоже получал не в избытке. В итоге, когда я последний раз сдала кровь перед гос.экзаменами, со мной случился голодный обморок. Чувство голода было неотступным, и тем не менее, жизнь не угасала. Мы много занимались, но не отказывали себе и в развлечениях. Ходили в театр Вахтангова, эвакуированный из Москвы. В Омске я впервые побывала на спектакле в театре им. Образцова, и он меня очаровал на всю жизнь. Пару раз пришлось продавать то немногое, что удалось увезти из дома: единственное нарядное платье из вишневого крепдешина - подарок папы, а потом распустила на клубки и продала порвавшуюся шерстяную кофточку. В это время мама и Лида ухитрялись иногда посылать папе какие-то посылки. Я же могла только поддерживать переписку с ним. Чуть-чуть лучше жилось моим подругам, которые жили с родителями. Я близко что сошлась с сестрами Козицкими и с Леночкой Березиной. В 1943 году родители Козицких вернулись в Москву. Их мать, добрейшая женщина, взялась проведать нашу Арбатскую квартиру. Судьбе было угодно, чтобы она пришла туда в тот момент, когда комиссия собиралась эту квартиру отобрать, так как никто за нее не платил. Она, не колеблясь, тут же внесла необходимые деньги, и квартира осталась за нами. Я часто бывала в их комнате в Омске. Там было тепло и жилье было не так убого, как моё.
Подружилась я и с Лялей Туполевый, дочерью знаменитого конструктора. Его завод был тогда в Омске, а семья встретилась с бывшим арестантам только в вагоне поезда, увозившего их из Москвы. Ляля была серьезной и очень скромной девушкой. Однажды я побывала у нее дома. Они занимали небольшую квартирку в благоустроенном доме и жили и питались более, чем скромно.
По окончании IV курса мне предстояла летняя практика. Я попросила разрешения провести ее в Кировграде у мамы. Мне дали разрешение и пропуск, и август я провела у своих родных. Я приехала в Кировград темным августовским вечером. Окна домика еще были освещены. Я подошла поближе и заглянула в комнату. Мама с газетой лежала в постели. Женя с Зямой были на работе, она была одна. Стол и подоконники были установлены банками, кастрюлями и ведрами, наполненными брусникой. Я окликнула маму, и она, вздрогнув от неожиданности, вскочила и бросилась ко мне. Мы провели вместе замечательный месяц. Днем я была занята в районной больнице, а все свободное время мы проводили в лесу. Там я впервые увидела настоящий нетронутый лес с невиданным количеством грибов. Местные жители собирали грибы так. Ставили на телегу несколько туесов, заезжали в лес и, оставив лошадь с телегой на дороге, постепенно заполняли туеса грибами. Предпочтение отдавали груздям. Один раз приехала из Свердловска Лида на выходной день. Она была усталой, отмылась и отоспалась. Наши участвовали в обработке коллективного картофельного поля, выделенного Комбинату возле Верхнего Тагила. Поле обрабатывалось по колхозному образцу, не было разделено на индивидуальные участки, а урожай делили по трудодням. Я там поработала дважды. Идти надо было километров 10 по крутым холмам. Но наградой была молодая картошка, сваренная там же на костре - вкуснее ее ничего не помню. По временам на Комбинате устраивались Стахановские вечера. Зяма взял меня на один из них. Была коротенькая торжественная часть, а потом всех усадили за стол - это был настоящий пир. Не помню меню, но была даже черная икра!
В больнице я не имела определенных обязанностей, помогала сестрам. Впервые в жизни сидела у постели умирающего, пытаясь хотя бы своим присутствием, прикосновением облегчить его агонию. Это был еще не старый человек, умиравший от сердечной астмы. Кроме камфоры, в распоряжении медиков ничего не было. Еще мне было поручено по вечерам освидетельствовать тех, кого задержала милиция. Их бывало человека 3-4. Доверяли мне также заполнять истории болезни с их ничего не выражающей формулировкой – status idem - положение прежнее. Но месяц быстро прошел. Кировград тогда не имел прямого сообщения со Свердловском. До электрички надо было добираться на местном «Максиме» - так называли тогда старенькие паровозы. Мама проводила меня до станции Нейво-Рудянская, и там мы с ней в ожидании электрички пару часов провели в маленьком и очень теплом и чистом станционном домике этой самой местной дороги.
На Свердловском вокзале я случайно встретила свою сокурсницу. Она, желая меня порадовать, сообщила мне, что слушателей военфака распустили из казармы по домам. Тогда мое сердце впервые внезапно сжалось от тоски, и я не смогла сдержать слез. Я не могла Алика за что-нибудь упрекнуть. Мало того, я была к нему привязана. Но мысль о том, что он снова будет жить дома, вызвала у меня одну тоску. В конце зимы 1943 г. военфак отправлял своих выпускников на фронт, я поехала на вокзал, чтобы, как и другие жены - нас было несколько человек - провести вместе последние часы перед разлукой. Но просидев и протомившись несколько часов, я не выдержала и вернулась домой, хотя они в ожидании погрузки провели более суток.
Мы с Цейтой Евсеевной остались вдвоем. Эту последнюю омскую зиму мы прожили в другой избушке, недалеко от нашего первого пристанища. Домик был еще меньше первого - маленькая проходная кухонька, где жили мы, а за ней такая же комнатка, где спали наши хозяйки. Это были две молодые девушки. Их родители жили в деревне. Сами они работали на хлебозаводе, значит, голода не испытывали. Условия были такие: половину зимы топливом обеспечивали мы, вторую половину – они. Каким-то образом Цейта Евсеевна встретила своих очень давних знакомых, которых в Омске приютила родственница. Она работала в аптеке, и у нее был свой хороший дом. Они поделились с нами своим топливом - мы получили целую довольно приличную сосну. От этого ствола мы еженедельно отпилили кусок и кое-как грелись. Потом хозяйки достали немного угля. Желание не упустить тепло привело к тому, что однажды мы все чуть не погибли от угара. Дело было так. Среди ночи я проснулась от резкой головной боли. Я выползла на четвереньках в сени, распахнув двери настежь. Отдышавшись, сумела подняться на ноги и растолкала остальных. Голова потом болела целый день. Но и угля хватило ненадолго, наши хозяйки объявили, что уезжают к родителям. Вышеупомянутые знакомые разрешили Цейте Евсеевне перебраться к ним, а меня пустили в общежитие. Ежедневно я навещала свою свекровь. Хозяйка - фармацевтка была уже пожилая женщина с неприветливым сухим лицом. Вряд ли много радости приносили наполнявшие ее дом посторонние люди. Как и все прочие, она пыталась, как могла, использовать свое служебное положение, чтобы как-то прожить. Она выпаривала на медленном огне камфорное масло, а потом очищенное таким образом подсолнечное масло использовала в пищу. Положение Цейты Евсеевны в этом доме было самое унизительное. Однажды я застала ее совершенно убитую: в доме пропали деньги, и на нее стали коситься. Отчаяние ее было невыносимо. К счастью, на другой день деньги нашлись - их забыли под клеенкой на столе. Это был уже 1943 год. Мы переживали неописуемое счастье после победы под Сталинградом. Началась реэвакуация в Москву. Вернуться удавалось не сразу не всем, но родственники в Москве выхлопотали для Цейты Евсеевны пропуск, и в начале лета она уехала. Стремление в Москву в нашей неприкаянной беженской жизни было так велико, что песня «Москва моя» вызвала слезы. В июле пришло известие о том, что Рафа погиб в Крыму в сентябре 1941 года. Мы давно боялись этого, потому что писем от него не было. Почти в тоже время был тяжело ранен Аля. Зяму увезли в Москву, и там профессор Юдин резецировал ему желудок. Комбинат твердых сплавов тоже собирался домой. Матвей был тяжело ранен в 1942 г. Узнав, что он находится в Уфе, Лида добилась того, что ей разрешили перевезти его в Свердловск. Здесь профессор Лидский сделал ему операцию, спас коленный сустав, но раненная нога стала короче. Тем не менее, его отправили в политотдел Северного фронта, и Лида поехала с ним в Мурманск и работала там вольнонаемным диктором - вела передачи для немецких солдат, используя свое знание языка.
Еще в середине учебного года нас, выпускников, призвали в военкомат. Половину курса – 60 человек – распределили на работу в освобожденные районы, а вторую половину, в которую попала и я, решили направить на фронт. Это известие повергло маму в такое отчаяние, что она написала письмо нашему декану, умоляя оставить ей последнего ребенка. Конечно, Мих. Мих. (Михаил Михайлович Авербах) не мог ничего изменить, но он ответил ей теплым письмом, где обещал после войны мне место в аспирантуре на любой кафедре. К сожалению, он сам до конца войны не дожил.
Переселив Цейту Евсеевну, я пошла в общежитие. Перед этим в домике несколько дней не топили, и, когда подруги пришли помочь мне собраться, матрац оказался примерзшим к стене, и его пришлось отрубать топором. В общежитии мне дали место в комнате на 4 человека, где стояли две двухъярусные кровати. Мое место было внизу. Соседки – девушки из омского мединститута – приняли меня сдержанно, но вполне лояльно. По сравнению со мной они были вполне благополучны, т. к. из деревни получали картошку, сало и яйца, запаянные в караваи хлеба. Я старалась не смотреть, как они едят. Кроме всего прочего, я там впервые в жизни обнаружила у себя вшей. К счастью, удалось от них избавиться. Тут уместно вспомнить о том, как осуществлялось в тех условиях поддержание минимальной чистоты. Раз в неделю ходили в баню. Там вместе с билетом выдавался крошечный кусочек хозяйственного мыла. Отстояв большую очередь, я получала «номер» – отдельную комнату с ванной. Стирать в бане было запрещено, но в «номере» это можно было проделать, не будучи пойманной. Одежда моя к тому времени пришла в такой упадок, что на первый же экзамен я была вынуждена надеть старый сарафан Цейты Евсеевны из черной ткани в белую клеточку. Потом нашлась какая-то портниха, согласившаяся перешить мне платье из маминого немецкого вельветового халата, который мама дала мне с собой. В конце июля я получила свой диплом «с отличием» - это не повлияло на мою медицинскую карьеру. Был выпускной вечер в ресторане «Иртыш». Цейта Евсеевна оставила мне два своих старинных плюшевых покрывала, чтобы я их выменяла на продукты. Мне удалось на рынке получить за них большой бидон топленого масла и несколько килограммов муки и все это отвезти ей в Москву.
