Непонятные законы и их поклонники.
Не так давно господа из НИУ ВШЭ изобрели очередной индекс, в кои-то веки даже полезный для общества. Учёные рассчитали параметр, который позволяет оценивать сложность текста для чтения. С его помощью они наглядно показали, насколько современное российское законодательство трудно для понимания даже для квалифицированных специалистов, не говоря уже о рядовом обывателе. В частности, если считать по методу, разработанному “Вышкой”, некоторые нормативно-правовые акты читать сложнее, чем “Критику чистого разума” Иммануила Канта. Так, коэффициент этой весьма трудной для чтения работы - 47, а у самых сложных законов Российской Федерации - 65.
Впрочем, автору данной статьи неудобочитаемость и громоздкость отечественного права стала очевидна ещё в студенческие годы, когда он имел счастье познакомиться с правовыми системами других стран и эпох. Ещё более наглядное подтверждение тому автор получил, когда в 2015 году обновлял на компьютере систему “Консультант+”. Уже тогда одна только федеральная база весила 80 гигабайт и ещё столько же - региональная.
В наших законах и подзаконных актах даже сами чиновники путаются так, что иногда выходят трагикомические случаи. Например, как мы уже упоминали в одном из наших материалов, глава столичного департамента торговли и услуг Юрий Немеряк запутался в указе мэра Москвы от 27 мая. И, несмотря на то, что этот документ не отличается особенной длиной, там было где заблудиться.
Словом, господа из “Вышки” доказали очевидный для многих факт, но нельзя сказать, что это был напрасный труд. Иногда быть капитаном Очевидность можно, нужно и очень полезно. Но их идеи мы бы всё таки изрядно дополнили.
О вреде отсылочных норм
Есть такая вспомогательная дисциплина, которую изучают, увы, далеко не все студенты юридических факультетов - юридическая техника. То, в чём мы сегодня разбираемся, относится именно к её епархии. Техника современного законодателя в широком смысле слова (то есть, включая туда и авторов подзаконных актов) имеет два характерных изъяна. Первый - обилие отсылочных норм. Второй - многочисленные нарушения логики, вызванные желанием регулировать частные случаи. Разберёмся с каждым из них по отдельности.
Чтение отечественного законодательства можно сравнить с бюрократическим бегом по инстанциям. В поисках конкретной материальной, а не процессуальной нормы гражданину приходится доходить до довольно узко специализированных подзаконных актов: приказов, инструкций и тому подобных документов, ведь непосредственно законы полны отсылочных норм.
Даже тогда, когда правовой документ принимается в изрядной спешке, законодатель не забывает нашпиговать его отсылками, например, на приложения к нему. Именно такую структуру имел и указ мэра Москвы от 27 мая сего года, который мы уже подробно разбирали в нашей статье о “прогулочном режиме”. Но к чему такая возня? Скорее всего, основных мотива здесь три: стремление избежать ответственности, облегчить изменение нормы и затруднить её понимание неквалифицированным обывателем. Впрочем, о социальной мотивации законодателя мы с вами ещё поговорим несколько позже.
Единственная отрасль права, которая практически не страдает от отсылочности - уголовное право. Просто потому, что здесь действует принцип nullum crimen, nulla poena sine lege - нет преступления и наказания без упоминания в законе. Исчерпывающий перечень преступлений и наказаний закреплён в одном-единственном источнике - УК РФ. На вкус автора, Уголовный кодекс можно и поныне считать одним из самых понятных документов в отечественном праве. Более того, он выгодно смотрится и на фоне иностранных аналогов - уголовного кодекса Франции и особенно ФРГ.
Вполне возможно, что похожее ограничение на отсылочные нормы стоило бы ввести и для всех других отраслей. Во всяком случае, везде, где затрагиваются интересы маленького человека, у которого нет денег содержать личного юриста. Прежде всего речь идёт о трудовом и жилищном праве, а также большей части гражданского, затрагивающих права физических лиц, а не организаций. Подзаконным актам же надо оставить те процессуальные моменты, которые прямо не влияют на материальную сторону регулируемых отношений. То есть внутреннюю бюрократическую процедуру.
Крохоборство, или почему просветители ворочаются в гробу
Сравнение нашего права с германским и французским далеко не случайно, ведь все три системы права относятся к одной, романо-германской правовой семье. Любой юрист, ещё не забывший курс теории государства и права, скажет вам, что основа романо-германского права - рецепция, то есть восприятие норм и принципов римского права. Именно поэтому на любом юрфаке есть такой предмет, преподавателем которого был, в числе прочего, и некто Дмитрий Медведев.
Однако у романо-германских правовых систем есть и более близкий общий предок, о котором реже говорят. Видимо, чтобы не дразнить гусей. Речь идёт о нормативно-правовых актах, созданных Великой Французской революцией. Меж тем и Декларация прав человека и гражданина, и конституция I Французской Республики, и закрепившие достижения революции кодексы Наполеона оказали непосредственное влияние на всю правовую семью в целом. Более того, концептуально эти документы основывались не столько на механической рецепции римского права, сколько на оригинальных идеях французских просветителей. Впрочем, и Монтескье, и Руссо обращались к римской истории и римскому праву не за готовыми образцами, а за легитимацией своих собственных представлений.
Так, в трактате Жан-Жака Руссо “Об общественном договоре” содержится важнейшее положение, оказавшее влияние на доктрину и практику всех романо-германских правовых систем: “в Законе должны сочетаться всеобщий характер воли и таковой же ее предмета”. В этой мысли Руссо восстаёт против казуистичности и крохоборства старого, полуфедального права старорежимной Франции.
Что ж, российский законодатель очень часто забывает об исторических корнях системы права, в рамках которой он действует. Иначе как объяснить, например, предложения уже упомянутого Дмитрия Медведева о введении в российское правовое поле элементов англосаксонской прецедентной системы права? Есть и более важный момент: отход от запрета казуистики не только усложняет закон, но и подвергает сомнению его авторитет. Ведь право должно регулировать не отдельные, уникальные случаи, а целый класс устойчиво воспроизводящихся в обществе отношений. Орёл не должен унижаться до ловли мух.
В частности, в Кодексе об административных правонарушениях содержится две откровенно идиотские нормы: статьи 14.15.2 ( “Незаконная реализация входных билетов на матчи чемпионата Европы по футболу UEFA 2020 года или документов, дающих право на их получение” ) и 14.15.3 ( “Реализация поддельных входных билетов на матчи чемпионата Европы по футболу UEFA 2020 года или поддельных документов, дающих право на получение входных билетов на матчи чемпионата Европы по футболу UEFA 2020 года” ). Мы, конечно, понимаем, что деньги инвесторов надо отрабатывать, но и в КоАПе и в УК есть достаточно норм, чтобы разобраться с торговлей поддельными билетами на спортивное мероприятие.
Ну ладно, простой федеральный закон и вправду иногда имеет смысл издавать к случаю. Но КоАП - это кодифицированный акт, рассчитанный на долгосрочное применение. Как быть автору статьи, если ему не терпится нарушить статью 14.15.2 прямо сейчас, не дожидаясь чемпионата? А что делать, если чемпионат так и не состоится, что весьма и весьма вероятно из-за пандемии коронавируса? Получается, что Кодекс содержит абсурдную, мертворожденную норму.
Страна победившего канцелярита
Беда отечественного законодателя - не только в содержательной стороне норм. Не меньшую проблему составляет и повальное увлечение канцеляритом. Об опасности этого социального недуга предупреждали и Корней Чуковский (“Живой как жизнь”), и мастер художественного перевода Нора Галь (“Слово живое и мёртвое”). И вот мы живём в самой настоящей языковой антиутопии.
Канцелярит слышен не только в судах и иных государственных органах, не только в речах политиков и бизнесменов. На бюрократическом новоязе пишут публицистические статьи, причём не только официальные идеологи, но и противники режима, не исключая и многих левых. На канцелярите шутят и пишут стихи, иных он не оставляет даже на дружеской попойке и ложе любви.
Но самая цитадель канцелярита - это, конечно же, законодательство и правоприменительная практика. Длинные, обезличенные, лишённые активных глаголов конструкции ещё более усугубляют эффект от злоупотребления отсылочными нормами. К тому же общий образовательный и культурный уровень юристов крайне низок. Слабые знания в области литературы и истории не только ограничивают кругозор, но и делают даже бытовой язык среднего юриста крайне бедным. Что уж говорить о языке официальном, где каждое слово может быть поводом для разбирательства.
Безграмотность в естественнонаучных вопросах мешает здравому материалистическому восприятию мира даже на уровне бытового здравого смысла. Тем более что юридическая профессия, с её пиететом перед документами, сама по себе деформирует сознание человека в сторону воинствующего идеализма.
Отличную иллюстрацию подобной деформации сознания продемонстрировал автору бывший декан юрфака РУДН Виктор Фёдорович Понька. Когда студенты хором пожаловались на то, что в ВУЗе плохо топят, этот образцовый юрист сказал, что это неправда. Мы предложили господину Поньке потрогать батарею, чтобы лично убедиться в обратном. Но даже ощупав холодную батарею, Понька не нашёл ничего умнее, как сослаться на то, что в представленном ему отчёте всё ровным счётом наоборот. В тот момент нашему декану стоя аплодировал с того света сам “святой” Макс Штирнер, гуру воинствующего солипсизма.
Общее невежество вторгается и непосредственно в сферу профессиональной компетенции юристов. Немалая их часть, по сути дела, практически не знакомы с теорией государства и права. То есть, фактически это клерки, вызубрившие одну-две отрасли, но никак не правоведы, способные понимать право как систему. И в этой ситуации виновата не только система образования и представление о юридической профессии как о статусной синекуре, но и само устройство отечественного права. Получается порочный круг: работая с нашими запутанными, малопонятными даже специалисту законами, юристы приспосабливаются к ним и начинают воспроизводить эту систему далее.
Не только у нас
Хорошо это или плохо, но подобный хаос творится не только в нашем богоспасаемом отечестве. Что ж, англосаксонская система права - это и вовсе отдельный разговор, к которому мы обязательно как-нибудь вернёмся. Но описанный выше недуг добрался и до родины, возможно, наиболее понятных в мире законов, а именно Франции. До середины 90-х годов прошлого века французский обыватель наслаждался простотой и понятностью кодексов Наполеона, составленных так, чтобы быть понятным “каждому грамотному отцу семейства”. Формально гражданский кодекс 1808 года никто не отменил, но всё французское законодательство прогнали сквозь так называемую новую форму кодификации. В результате, ясный и понятный текст основного кодекса оказался загромождён другими законами и подзаконными актами.
Что касается немецкого права, то оно страдало излишней громоздкостью практически всегда. История принятия Германского Гражданского уложения (аналог нашего Гражданского кодекса) - лучшее тому подтверждение. Одна из первых попыток не удалась потому, что текст оказался непонятен даже юристам. А ведь это не какой-нибудь узкоспециализированный нормативный акт, а один из важнейших законов в любом государстве. Конечно, была разработана новая редакция, но и она не отличалась простотой.
Где и как рождались понятные законы
Что ж, доселе мы почти не отрывались от юридических и технических вопросов и о социальных мотивах происходящего говорили только вскользь. Пора восполнить этот пробел. Причём сделаем мы это от противного. Мы уже упоминали кодексы Наполеона и другие нормативные акты эпохи Великой Французской революции. Все они - образчик ясности и лаконичности формулировок. В первозданном виде эту ясность можно видеть в Декларации прав человека и гражданина 1789 года, и поныне входящую в состав конституции Французской Республики.
У такого положения вещей есть прозаическая причина - молодая буржуазия только-только пришла к власти и толком ещё не освоилась в захваченном у господ-феодалов государственном механизме. К тому же, что ещё важнее, и республика и империя Наполеона не могла не опираться на мелкобуржуазные массы города и деревни. Меж тем запутанность феодального права была одной из многих причин фактического бесправия крестьян при Старом режиме. Направляя депутатов в Генеральные Штаты (позже ставшие Национальным Собранием), крестьяне практически во всех своих наказах жаловались на сложность и запутанность правовых норм.
Другой интересный пример переносит нас ещё дальше в прошлое - во времена Римской республики. Долгое время её право было неписаным, чем и пользовались патриции, имевшие монополию на судопроизводство. Путём долгой борьбы плебеи таки заставили патрициев принять письменный свод законов - знаменитые “Законы 12 таблиц”, основу основ римского права. При этом коллегия децемвиров (то есть 10 мужей), получившая для составления законов беспрецедентные полномочия, установила в Риме тиранический режим, который потом пришлось долго и мучительно свергать. Но в результате римский плебс и все остальные оказались только в выигрыше.
И наконец, самый убойный пример - советское право. Дело в том, что как минимум на раннем этапе своего существования советская власть вовлекала в дело управления тысячи людей от станка и сохи. Многие из них были едва-едва грамотны. Естественно, что городить огород из отсылочных норм было никак нельзя - право должно было быть максимально конкретным, как инструкция. Кроме того, революционное движение впитало в себя лучшие силы дореволюционной интеллигенции. Как результат слияния этих двух тенденций - первые декреты советской власти, а также конституция 1922 года.
Не менее показательны и подзаконные акты, особенно периода Второй мировой войны. Вместо современной отсылочности - конкретность норм, не случайно их очень удобно использовать как исторический источник. Чётко определён и круг лиц, ответственных за исполнение приказов и распоряжений, что жизненно важно для плановой экономики, причём даже в мирное время. Наследие советского права, к слову, явно чувствуется в наиболее консервативных документах нынешней власти, в особенности в уже упоминавшемся Уголовном кодексе.
Зачем мы возимся с юриспруденцией?
Думающий читатель уже наверняка понял, к чему мы клоним. Но для того, чтобы поменять законы, вовсе недостаточно поменять власть. Этот процесс гораздо сложнее, чем вы думаете. Хотя бы потому, что в наследство от любой старой власти новой достаётся система государственных институтов, законодательство и обслуживающая его армия юристов всех мастей. Воспитание же новых кадров, мыслящих и работающих иначе - дело сложное и требующее времени. Немалую услугу русской революции в этом смысле оказало народническое движение, которым, как минимум отчасти, были охвачены и передовые юристы того времени.
Не случайно одним из живых символов дореволюционной юриспруденции стал Анатолий Фёдорович Кони, добившийся оправдания знаменитой революционерки Веры Засулич. Он был также выдающимся оратором и литератором. И на склоне лет он лично много сделал для того, чтобы повысить уровень литературной грамотности и юридической техники первых советских юристов в качестве лектора “Института живого слова”.
Увы, но до недавнего времени, монополия на “оппозиционный” взгляд на юриспруденцию была в руках у либералов. Меж тем история уже не раз показала, как само понятие права чуждо этим господам. Их же представления о государстве настолько далеки от уровня современной исторической науки (даже вполне лояльной капитализму), что ставить их в основу правовой теории ничем не лучше, чем, скажем, Библию, Коран или вымышленный Лавкрафтом Некрономикон. Хотя бы потому, что в праве нуждается только социальное существо - а либерализм в его нынешней версии социальную природу человека отрицает.
Что же до марксизма, то многие наши товарищи брезгуют юриспруденцией. Она, дескать, продажная девка политики. Такой взгляд вульгарен, но не лишён оснований. Право - действительно производная политики, а следовательно, и экономики. Но в современном мире вокруг права сложилась целая система социальных институтов, с них кормятся миллионы людей. Вырвать хотя бы часть из них из лап олигархии и поставить на службу трудящемуся большинству - задача хоть и не главная, но довольно важная.
Кроме того, радикальная реформа законодательства очень удобна и как переходное требование, вбивающее клин в одно из уязвимых мест буржуазного государства. Ведь чем более понятен и прост закон, тем труднее хозяевам жизни обманывать массы и тем меньше резонов содержать многомиллионную армию чиновников и юристов. А любой прицельный удар по привилегированным категориям рабочего класса - это удар и по самим капиталистам, подкупающим верхушку пролетариата. Проще говоря, если ближайшая прислуга капиталиста разбежится кто куда, без неё этот паразит станет совершенно беззащитным. Некому будет его кормить, одевать, защищать и, что важно в нашем случае, оправдывать его посягательства на дело наших трудовых рук.
Конечно, уничтожение классового неравенства и отмирание государства прикончит и право - и с этой мыслью даже прогрессивному юристу трудно примириться. С другой стороны, юриспруденция страшно калечит психику человека, заставляя очень многих до срока высохнуть и зачерстветь. Поэтому те юристы, что не делают из своей профессии культа, будут только рады, когда она отправится на свалку истории. Но это, повторимся, дело не самой близкой перспективы. А значит, о реформе права говорить можно и нужно.
И тут надо понимать, что меры, предлагаемые господами из НИУ ВШЭ - это даже не полумеры. Их предложение разработать методические рекомендации для законотворческой деятельности больше напоминают банальную саморекламу. Дескать, дайте нам денежек, а мы вам красиво сделаем. На самом же деле законы придётся переписывать заново, причём по единому плану и сразу закладывая активное использование гипертекстовых технологий. В конце концов, справочные правовые системы, такие как “Консультант+” и “Гарант”, изрядно помогают современным юристам продираться сквозь дебри российского права, а в арбитражных судах, где смогли хорошо поставить электронный документооборот, бардака сильно меньше, чем в судах общей юрисдикции.
Впрочем, сейчас мы не будем делить шкуру не убитого медведя и высасывать из пальца масштабные проекты. Пока же нам всё-таки придётся иметь дело с тем, не забывая о том, кому и почему выгоден нынешний законодательный бардак. Словом, если вы открываете кодекс и видите фигу - это вовсе не значит, что вам недостаёт ума и образования. Так что не спешите обвинять себя в невежестве - вполне возможно, где-то в то же самое время, над этим же законом ломает голову матёрый юрист с ученой степенью. Как сказал один преподаватель одного юрфака: «По одним судьям сверять кодексы можно, а у других - свои собственные в голове!»