Пурпур девяти небес
Часть 1
Автор: Чжичжи (吱吱)
Глава первая. Спор
Доу Чжао (窦昭) казалось, что жить ей осталось недолго.
Старики говаривали: приснится смерть — к жизни, приснится жизнь — к смерти.
В последние дни ей то и дело снилось, будто она снова стала маленькой: сидит под увитой цветущими глициниями решётчатой беседкой, болтает пухлыми ножками, а кормилица — белая да румяная, словно паровая пампушка, — подносит ей ложку с едой.
Налетал ветерок, свисающие плети глициний теснились друг к дружке, и тяжёлые гроздья цветов шуршали, будто стайка девочек, сбившихся в кружок и шушукающихся по секрету.
Ей было весело. Смеясь, она подбежала к беседке, ухватилась за одну плеть и сорвала распустившийся цветок.
Кормилица бросилась следом:
— Четвёртая госпожа, будь умницей, скушай ложечку! Вот вернётся Седьмой господин из столицы, привезёт тебе много вкусностей, и красивые туфельки, и чулочки…
Она же и не взглянула на кормилицу: увернулась от протянутой серебряной ложечки, ухватилась за другую плеть и сорвала ещё один цветок.
В ушах зазвенел чистый и приятный женский голос:
— Что же это? Четвёртая госпожа опять не слушается?
Заслышав этот голос, кормилица тотчас обернулась, присела в церемонном поклоне в ту сторону, откуда он донёсся, и почтительно проговорила:
— Седьмая госпожа!
А она, зажав в кулачке цветок глицинии, кинулась навстречу:
— Матушка, матушка!
Молодая женщина ласково обняла её.
Девочка, как драгоценность, разжала ладошку и показала матери сорванный цветок.
Весеннее солнце играло на золотой шпильке-буяо в волосах матери и на её алой, шитой золотом по всей поверхности парадной кофте с широкими рукавами; отблески слепили глаза, и казалось, будто мать покрыта тончайшим слоем золотой фольги. Лицо её тонуло в этом золотом сиянии, и девочка не могла разглядеть его выражения.
— Матушка, матушка… — твердила она, изо всех сил тараща слезившиеся от яркого света глаза и высоко задирая голову, чтобы рассмотреть мать.
Но лицо матери расплывалось всё сильнее.
Подбежала служанка и радостно доложила:
— Седьмая госпожа! Седьмой господин вернулся из столицы!
— Правда?! — Мать вскочила, изумлённая и обрадованная разом, подхватила юбку и бросилась наружу.
Девочка засеменила за ней короткими пухлыми ножками — топ-топ-топ:
— Матушка! Матушка!
Но мать уходила всё быстрее, и вот-вот должна была исчезнуть в весеннем сиянии.
Девочка отчаянно закричала вслед удаляющейся фигуре:
— Матушка! Матушка! Отец вернулся не один — он привёз с собой женщину! Она отнимет у вас место законной жены, доведёт вас до отчаяния, и вы удавитесь!..
Но отчего-то эти самые важные слова беспомощно вертелись в голове и на языке, а наружу не вылетало ни звука. Оставалось лишь беспомощно смотреть, как силуэт матери тает вдали, и вот уже совсем исчезает из виду.
Сгорая от тревоги, она заметалась вокруг, разыскивая мать.
В белом сиянии ей примерещилась толпа взрослых, которые о чём-то спорили.
Она бросилась туда.
Расталкивая людей, она взволнованно спрашивала:
— Вы не видели мою матушку? Не видели мою матушку?
Но все были поглощены ссорой, и никто не обращал на неё внимания.
Куда же подевалась матушка?
Она растерянно озиралась по сторонам.
Вдруг увидела залу с резными дверями, украшенными разноцветным глазурованным стеклом. Створки были приоткрыты, и внутри будто мелькала чья-то тень.
Неужели матушка спряталась там?
Обрадовавшись, она подбежала к дверям, со скрипом распахнула их.
Перед ней покачивался в воздухе подол алой, шитой золотом юбки; из-под него виднелись две ступни: одна обутая лишь в белоснежный шёлковый чулок, другая — в алую расшитую туфельку с узором «уточки-неразлучницы резвятся в воде»…
Она истошно закричала и проснулась в холодном поту.
Перед глазами всё та же знакомая восьмигранная дворцовая лампа: тихо стоит в углу, источая яркий и вместе с тем мягкий, умиротворяющий свет.
В комнате ни звука. Старшая служанка Цуй Лэн (翠冷) дремлет на низеньком табурете у изголовья.
Доу Чжао глубоко вздохнула.
Выходит, и крик этот тоже был во сне!
Она подавила поднимавшийся в груди испуг и смятение.
Стоило ей заболеть, как весь дом переполошился. Особенно тяжело пришлось ближним служанкам: они дежурили по очереди день и ночь, не смея сомкнуть глаз, — видно, совсем выбились из сил.
Доу Чжао не стала будить Цуй Лэн. Глядя на огонёк лампы в углу, она невольно задумалась о только что виденном сне.
Мать умерла, когда ей был один год и одиннадцать месяцев. Она ничего не помнила. Если бы потом её не разыскала Тонян (妥娘) — верная служанка матери, — она бы даже не знала, как именно погибла мать; откуда же ей были бы известны такие подробности?
Выходит, всё это — лишь ночные грёзы, порождённые дневными мыслями: наслушалась рассказов Тонян и сама невольно домыслила.
На душе у Доу Чжао стало тоскливо, будто нечем дышать, и она не сдержалась — повернулась на другой бок.
Шорох одежды в ночной тишине прозвучал особенно громко и отчётливо.
Цуй Лэн тут же проснулась. Спохватившись, что уснула на дежурстве, она испуганно позвала:
— Госпожа!
Доу Чжао успокаивающе улыбнулась ей:
— Мне что-то пить захотелось.
— Сейчас принесу чаю! — Цуй Лэн живо вскочила, и у неё отлегло от сердца.
Отпив тёплого чая, Доу Чжао спросила:
— Который теперь час? Господин уже вернулся?
— Только что минула стража цзы (полночь). — Цуй Лэн замялась и нерешительно прибавила: — Господин… ещё не возвращался.
Вид у неё был встревоженный.
Взгляд Доу Чжао невольно омрачился.
Она простудилась в праздник Чунъян (праздник двойной девятки), когда ездила к золовке — госпоже Вэй Яньчжэнь (魏延珍), супруге наследника престолонаследника Цзинго-гуна (景国公), — любоваться хризантемами. После этого начался жар. Поначалу никто, в том числе и сама Доу Чжао, не придал болезни значения: думали, пригласят императорского лекаря, примут несколько отваров — и всё пройдёт. Но после нескольких доз лекарств болезнь не только не отступила, а наоборот — усилилась. Десять дней назад ей стало настолько худо, что она слегла, и только тогда домашние перепугались не на шутку: звали врачей, устраивали молебны, кланялись буддам — поднялся невообразимый переполох. Супруг же её, Цзинин-хоу (济宁侯) Вэй Тинъюй (魏廷瑜), даже распорядился поставить за ширмой топчан и каждую ночь почивал там, прислуживая ей с питьём.
Вчера днём к Вэй Тинъюю заходил четвёртый господин из дома Тинъань-хоу (廷安侯), Ван Цинхай (汪清海). Они долго шептались вдвоём за дверью, после чего Вэй Тинъюй, сославшись на то, что идёт с Ван Цинхаем ужинать, ушёл и до сих пор не возвращался.
Ван Цинхай, по прозванию Дахэ (大河), происходил, как и Вэй Тинъюй, из знатной семьи, и с детства они росли вместе. Оба любили верховую езду, стрельбу из лука и ножную игру в мяч, оттого были особенно дружны и часто вдвоём играли в поло, гоняли мяч, охотились и скакали наперегонки. В обычные дни Доу Чжао и бровью бы не повела: знай себе спала бы спокойно. Но всего полмесяца назад тестя Ван Цинхая, Дунпин-бо (东平伯) Чжоу Шаочуаня (周少川), по обвинению в казнокрадстве государь лишил титула, дом его подвергся конфискации, а сам он был брошен в тюрьму Чжаоюй (императорскую тюрьму). Ван Цинхай метался, хлопоча за тестя, и Доу Чжао боялась, как бы Вэй Тинъюй не впутался в это дело.
— Пошли дежурную привратницу из вторых ворот во внешний двор — погляди, не ночует ли господин в кабинете, — озабоченно проговорила она. — Если господина там нет, передай привратникам у главных ворот: как только господин вернётся, пусть тотчас попросят его в господские покои.
Цуй Лэн пошла исполнять поручение.
Не прошло и времени, нужного, чтобы выпить чашку чая, как она торопливо воротилась:
— Госпожа, господин вернулся! — И, чуть помедлив, добавила: — Господин только что вошёл и сразу направился в ваши покои.
— Понятно, — молвила Доу Чжао, с трудом садясь в постели.
Не успела Цуй Лэн помочь ей заново уложить волосы в пучок, как Вэй Тинъюй уже вошёл во внутренние покои.
Хотя ему было за тридцать, Вэй Тинъюй не походил на прочих сановников, живущих в роскоши: иные из них от пьянства и разврата выглядели опустошёнными и унылыми, иные от праздности и обжорства — одутловатыми и тучными. Он же был высок, статен, с красивыми и благородными чертами лица, подвижен; в каждом его движении чувствовалась жизнь, и выглядел он даже лучше, чем в юности. С первого взгляда ему нельзя было дать больше двадцати пяти-шести лет; в столице он слыл прославленным красавцем.
Увидев, что Доу Чжао сидит, накинув одежду, он удивился:
— Ты почему ещё не спишь?
Она же спросила:
— С чем приходил четвёртый господин Ван?
— А! — Вэй Тинъюй отвёл взгляд. — Да так, ничего особенного. На душе у него тоскливо, вот и позвал меня выпить вина…
— Господин! — невольно повысила голос Доу Чжао, без всякой церемонии обрывая его. — Четвёртый господин Ван приходил просить вас о помощи? А вы подумали как следует, за что Дунпин-бо угодил в тюрьму? Понимаете ли, какие беды навлечёте на себя, если ступите в эту мутную воду? Пусть господин даже не жалеет меня, но свекровь уже в летах, дети ещё малы — неужели и о них вы не думаете?
— Ты вечно обращаешься со мной, как с трёхлетним ребёнком! — усмехнулся Вэй Тинъюй. — Дунпин-бо всего-навсего сболтнул спьяну лишнего и задел за живое государя, за то и попал в тюрьму. Да об этом не только я — вся столица знает. Не тревожься, у меня в этом деле свой расчёт, я не втяну в беду ни тебя, ни детей.
Тон его был откровенно небрежным.
Нынешний государь взошёл на престол через дворцовый переворот и больше всего не любил, когда об этом судачили втихую. Так называемые «пьяные речи» Дунпин-бо, судя по всему, как раз об этом и были.
Доу Чжао знала нрав мужа как свои пять пальцев — за столько-то лет супружества.
Чем больше он так говорил, тем сильнее она тревожилась. Ей непременно нужно было взять с него слово:
— …Поклянитесь, что ни во что, связанное с домом Чжоу, вмешиваться не станете!
Вэй Тинъюй начал сердиться:
— Что это значит? Дахэ — мой лучший друг. Если у него беда, а я буду сидеть сложа руки, разве это по-человечески? — И с насмешкой добавил: — Хорошо ещё, что Дахэ не попросил меня идти к твоему отцу! Иначе ты, глядишь, и вовсе бы со мной в гроб загнала!
Отец Доу Чжао, Доу Шиин (窦世英), был начальником Академии Ханьлинь и младшим помощником начальника Дворцового приказа наследника; чин имел всего четвёртого ранга, но пользовался большим доверием государя, и его часто призывали во дворец читать лекции наследнику и другим царевичам.
От этих колючих слов у Доу Чжао перехватило дыхание.
Заметив это, Вэй Тинъюй смутился и тихо проговорил:
— А ты знаешь, зачем приходил Дахэ? — И, вдруг выпучив глаза от гнева, с негодованием произнёс: — Этот пёс Сун Мо (宋墨) забрал к себе в дом тринадцатую и четырнадцатую барышень из дома Чжоу!
Доу Чжао в ужасе переспросила:
— А госпожа Чжоу?
— Тоже у него в доме, — чуть слышно, смущённо отозвался Вэй Тинъюй.
Доу Чжао судорожно втянула воздух.
Госпожа Чжоу была второй женой Дунпин-бо, племянницей командира Миюньской гвардии Цао Цзе (曹捷). Ей едва минуло тридцать два года, собой она была отменно хороша. Тринадцатая и четырнадцатая барышни — родные сёстры, дочери госпожи Чжоу, красотой превзошли мать. Ещё не достигнув совершеннолетия, они уже не знали отбоя от сватов.
— Он творит такое беззаконие, идёт наперекор добродетели — неужели государь не вмешается?
Вэй Тинъюй холодно усмехнулся:
— Он убил отца и брата, а государь лишь оштрафовал его на три года жалованья, лишил должности и оставил искупать вину службой. Неужели ты думаешь, что государь станет наказывать его за это?
Доу Чжао промолчала.
---
Глава вторая. Разногласие
Сун Мо, по прозванию Яньтан (砚堂), был старшим законным сыном Инго-гуна (英国公) Сун Ичуня (宋宜春). Мать его, урождённая Цзян (蒋), приходилась родной сестрой Динго-гуну (定国公) Цзян Мэйсуню (蒋梅荪). Происхождение его было поистине блестящим: уже в пять лет он был утверждён наследником титула, а в четырнадцать — из-за того, что во время траура по матери завёл ребёнка от служанки, — подвергся обвинению цензоров, после чего был изгнан отцом из дома и пропал без вести.
На двадцатом году правления под девизом Чэнпин (承平) занемог император Му-цзун (穆宗). Пятый царевич Ляо-ван (辽王), находившийся в уезде Ляодун, по ходатайству своей родной матери, императрицы Вань (万皇后), вернулся в столицу навестить больного отца — и поднял дворцовый мятеж. Он застрелил наследника престола, рождённого прежней императрицей из рода Шэнь (沈), взял под стражу самого государя и, тайно подменив волю Неба, взошёл на трон.
И тогда Сун Мо, о котором вспоминали разве что в досужей застольной беседе, явился вновь — как доверенное лицо нового государя.
В одиночку, с мечом в руке, ворвался он в усадьбу Инго-гуна, на глазах у отца перерубил конечности родному младшему брату Сун Ханю (宋翰), заставил отца смотреть, как тот истекает кровью и умирает в мучениях, и лишь после этого снёс голову самому отцу. Столь кровавая и жестокая расправа потрясла столицу. Даже спустя много лет одно его имя заставляло столичных детей умолкать от плача.
Цензоры наперебой подавали государю доклады, требуя схватить преступника и восстановить справедливость.
Государь, наложив на Сун Мо лёгкое взыскание, запер его в Западном парке императорского дворца.
Через полгода Сун Мо поступил на службу в Гвардию вышитой униформы (Цзиньи-вэй) и получил чин младшего десятника (сяоци) Северного управления, — седьмой ранг, вторая степень.
А ещё через год дослужился до командующего Гвардией вышитой униформы, — третий ранг.
В столице шёпотом поговаривали, что государь особо благоволит Сун Мо за то, что тот при перевороте застрелил наследника престола.
И будто бы в подтверждение этих слов: за двенадцать лет правления нового государя, что бы ни вытворял Сун Мо — запускал ли руку в казну, оговаривал ли честных сановников, тайно давил ли на увещевателей, заводил ли сомнительные связи, притеснял ли слабых, нагло и своевольно ли действовал или же предавался алчности, разврату и похоти, — милость государя к нему не ослабевала ни на день. Больше того: многих цензоров, осмелившихся подать на него жалобу, государь либо отчитывал, либо лишал чинов, либо забивал палками насмерть.
Столкнувшись с таким человеком и с таким делом, Доу Чжао почувствовала, что ей недостаёт духу. Но если позволить Вэй Тинъюю и дальше вести себя подобным образом, это всё равно что пытаться остановить колесницу голыми руками: и семью погубит, и, глядишь, навлечёт беду на родню.
— Пусть дом Чжоу и пал, но есть ещё дом Цао. Не вам с четвёртым господином Ваном за это браться, — тихо проговорила она. — Не навлекайте на себя огонь. По-моему, лучше быть поосторожнее…
Она не успела договорить, как Вэй Тинъюй уже холодно фыркнул и презрительно бросил:
— У меня нет столько расчёта, как у тебя. Я знаю одно: благородный муж должен делать то, что должно, и не делать того, чего не должно. Я в этом деле разберусь!
Выходило, будто она бессердечная и ради собственной безопасности равнодушна к беде матери и дочерей из дома Чжоу.
Такое отношение больно задело Доу Чжао.
Она усмехнулась:
— Сун Мо не женат, детей у него нет. Его усадьба у озера Шашихай полна красавиц, как гарем у государя, — всё больше подношения чиновников, которые ищут его расположения или о чём-то просят. Слыхала я, что у него в доме женщины и вешались, и тогда их выносили с чёрного хода; были и такие, что обрезали волосы в знак ухода в монахини, — их он отправлял в обитель; случалось, кого-то из них он отдавал в жёны или наложницы сослуживцам или подчинённым; бывали и те, кто не выдерживал его гнёта и сбегал. Но чтобы за какой-нибудь женщиной он устраивал настоящую погоню — такого не слыхала. Может, вам сперва разузнать всё как следует, а потом говорить?
Вэй Тинъюй застыл, будто громом поражённый, и долго сидел без движения.
Доу Чжао не стала его трогать: повернулась и легла.
Свечной нагар зашипел и затрещал; она услышала, как Вэй Тинъюй у неё за спиной тихо заговорил:
— Я же… пообещал Дахэ. Неудобно идти на попятный. К тому же Дахэ позвал Юнъэнь-бо и прочих — я не один. Договорились завтра вместе идти во дворец и подать государю прошение прямо против Сун Мо. Если я один не приду…
Доу Чжао невозмутимо заметила:
— А я ведь больна.
— Да-да! — обрадовался Вэй Тинъюй. — Я должен ухаживать за тобой!
Доу Чжао усмехнулась про себя и хотела было ещё посоветовать мужу держаться своего решения, чтобы его не переубедили Юнъэнь-бо и остальные, как вбежала Цуй Лэн:
— Господин, госпожа! Прибыл Тинъань-хоу!
— Ай! — Вэй Тинъюй тревожно взглянул на Доу Чжао.
Тинъань-хоу Ван Цинхуай (汪清淮) был старшим родным братом Ван Цинхая.
— Прятаться от него нехорошо, — задумчиво проговорила Доу Чжао. — Раз он приехал среди ночи, значит, дело и впрямь срочное. Ты только стой на одном: тебе нужно ухаживать за мной. И больше ничего не обещай.
— Хорошо! — Получив наставления, Вэй Тинъюй приободрился и отправился во внешний двор.
Доу Чжао тут же велела Цуй Лэн:
— Сходи скорее, узнай, с чем приехал Тинъань-хоу!
Цуй Лэн удалилась.
Когда пробили четвёртую стражу, Вэй Тинъюй, сияя, вошёл во внутренние покои.
— Жена! — радостно заговорил он. — Угадай, зачем приезжал Тинъань-хоу?
Доу Чжао уже получила вести, но из уважения к нему с улыбкой спросила:
— Зачем же?
— Тинъань-хоу запретил Дахэ вмешиваться в дела дома Чжоу и посадил его под домашний арест. А ещё он испугался, что мы завтра пойдём во дворец, и потому приехал с подарками лично отблагодарить каждого — мы оказались первыми, кого он посетил. И знаешь, Тинъань-хоу сказал ровно то же, что и ты!
— Вот и славно, — улыбнулась Доу Чжао. — Теперь господин может успокоиться.
— Недаром говорят: добродетельная жена в доме — что сокровище, — польстил ей Вэй Тинъюй. — Хорошо, что у меня есть ты, а то бы я опозорился! — И, ворча, стал теснить её на внутреннюю сторону кровати, с напускной грозностью приговаривая: — Я буду спать на кровати! Не желаю больше спать на деревянном топчане!
Это сходило за извинение.
Доу Чжао улыбнулась и подвинулась, уступая внешнюю половину.
Вскоре Вэй Тинъюй уже тихонько похрапывал.
В последнее время Доу Чжао спала плохо; храп мешал ей. Подумав, она слегка толкнула мужа.
— Что? — пробормотал Вэй Тинъюй, приоткрыл глаза и снова сомкнул их.
— Господин, мне нужно с вами поговорить.
— Угу, — отозвался он и лишь спустя время нехотя сел, откинулся к спинке кровати и, зевая, спросил: — О чём ты хотела поговорить?
Доу Чжао велела Цуй Лэн принести соболью шубу мужа, накинула её ему на плечи и только потом неторопливо начала:
— Я хочу, чтобы мы определились с браком Вэйгэ (葳哥儿).
Вэй Тинъюй опешил.
Вэйгэ был их старшим сыном; в этом году ему исполнилось четырнадцать. Он был не только статью хорош, но и умом остёр, держался степенно и рассудительно, за что его очень любила сестра Вэй Тинъюя — Вэй Яньчжэнь. Уже два года она то прямо, то намёками давала понять, что хотела бы выдать свою старшую дочь Цайпин (采蘋) замуж за Вэйгэ.
С одной стороны — наследник Цзинин-хоу, с другой — старшая внучка Цзинго-гуна: ровня, да и родня к тому же — лучшей партии, по его мнению, и не сыскать. Но всякий раз, когда бы он, сестра или матушка ни заговаривали об этом, Доу Чжао с улыбкой уводила разговор в сторону, и дело так и оставалось в неопределённости.
Теперь же, когда Доу Чжао сама заговорила о женитьбе старшего сына, Вэй Тинъюй мигом стряхнул сон и поддразнил:
— Сестра к тебе и так и сяк — ты нос воротила, а теперь сама вперёд лезешь. Смотри, как бы она не заважничала и не поднесла тебе мягкую пилюлю.
Доу Чжао улыбнулась и, дождавшись, пока его радость схлынет, проговорила:
— Я хочу взять для Вэйгэ в жёны старшую внучку Сюаньнин-хоу (宣宁侯) Го Хайцина (郭海青).
Улыбка на лице Вэй Тинъюя так и застыла. Губы его дрогнули — видно было, что он не знает, что и сказать.
Доу Чжао, конечно же, понимала и мужа, и свекровь.
Но у неё был свой расчёт.
Свёкор умер внезапно от острой болезни, когда Вэй Тинъюю ещё не было двадцати; опыта управления хозяйством у него не имелось. Свекровь нравом была кроткая и мягкая, во внешних делах помочь ничем не могла. Пережить первое потрясение семье помогли наставления Вэй Яньчжэнь. Оттого и Вэй Тинъюй, и свекровь привыкли по любому вопросу обращаться к ней и всё решать с её подсказки. Со временем влияние Вэй Яньчжэнь в доме настолько возросло, что, если она в чём-то высказывалась, муж и свекровь всегда с ней соглашались; дошло до того, что слово её в доме слушалось охотнее, чем слово самого Вэй Тинъюя или свекрови.
Доу Чжао рано потеряла мать и девочкой постоянно чувствовала себя чужой в собственном доме; более всего ей хотелось иметь свой угол. Могла ли она потерпеть, чтобы Вэй Яньчжэнь то и дело совала нос в её дела?
В первые годы замужества она ничего не смыслила, оттого натерпелась немало и втайне пролила немало слёз. Лишь после того, как она родила двух сыновей и дочь, взяла в руки внутренние дела, а затем и внешнее хозяйство, и жизнь в доме год от года становилась всё зажиточнее, Вэй Яньчжэнь понемногу умерила пыл.
Если же породниться с Вэй Яньчжэнь, та окажется сыну и тётей, и тёщей разом. При её-то привычке всё брать в свои руки — неужто сыну всю жизнь ходить у неё под пятой? А случись между супругами разлад — кто тогда рассудит?
Такого брака она не допустила бы ни за что.
Но она знала и другое: без веской причины свекровь и муж не поддержат её в выборе другой невесты.
Она давно обдумывала это.
Как раз в праздник Чунъян, на хризантемах в усадьбе Цзинго-гуна, старшая дочь Цзинго-гуна пошутила при ней:
— …Тётушка всё же печётся о младшем брате: наперекор отцу настаивает, чтобы Цайпин отдали именно в вашу семью. Если бы не она, отец выдал бы Цайпин замуж в дом Цзинцзян-хоу!
Тогда Доу Чжао впервые узнала, что у Цзинго-гуна имеются такие планы.
Её вдруг осенило: вот он, довод для мужа и свекрови. Не было лишь случая толком поговорить с мужем.
Теперь, в ночной тиши, время настало.
Поэтому, заметив его изумление, она с улыбкой пересказала ему слова старшей дочери Цзинго-гуна и прибавила:
— Старшая госпожа из Цзинго-гуна не станет без причины говорить мне такое. Судя по всему, насчёт брака Цайпин у твоей сестры и свекора есть расхождения. Твоя сестра столько лет нам помогает; она хотя и супруга наследника Цзинго-гуна, но в доме по-прежнему всем распоряжается сам Цзинго-гун. Если из-за брака Вэйгэ и Цайпин твоя сестра попадёт в немилость к свёкру — как мы будем перед ней виноваты!
Сыновняя почтительность — первейшее из правил.
Если невестка впала в немилость у свёкра, какая уж тут жизнь? Могут и вовсе отослать прочь.
Вэй Тинъюй переменился в лице и упрекнул её:
— Согласилась бы ты раньше на этот брак — не оказались бы мы в такой беде! Что теперь делать?
Она подсказала:
— Может, господин посовещается со свекровью? Вместе решите, как быть.
— Верно! — Вэй Тинъюй просиял. — Как я сам не догадался! — И, невзирая на то, что ещё не рассвело, громко позвал Цуй Лэн, велев помочь одеться. — Пойду сейчас же к матушке.
Свекровь была в летах, спала мало и в этот час наверняка уже проснулась.
Доу Чжао не стала его удерживать, лишь кликнула служанку, чтобы та посветила мужу фонарём.
Если расчёт её верен, свекровь, получив известие, тут же вместе с сыном придёт к ней за советом.
Она подремала немного, и Цуй Лэн разбудила её.
Свекровь и Вэй Тинъюй уже явились.
Не успела она и рта раскрыть, как свекровь затараторила:
— Это правда? — И с недоумением: — Отчего же Яньчжэнь ни разу мне об этом не говорила?
---
Глава третья. Горечь
— Раз слово уже сказано, не воротишь, — улыбнулась Доу Чжао. — Как раз на днях госпожа Го передала мне через людей, что хотела бы породниться с нашей семьёй. Потому я и подумала: отчего бы не сосватать за Вэйгэ старшую внучку Сюаньнин-хоу? Так мы сами тихо развяжем этот узел и не заставим твою сестру идти против свёкра и терпеть потом притеснения.
Свекровь закивала, с необычной для неё решимостью проговорила:
— Поступим, как ты сказала. Госпожа Го с тобой в дружбе, её старшая внучка росла у нас на глазах. И нравом, и наружностью — одна из десяти тысяч, нашему Вэйгэ под стать. Медлить нельзя. Ты на днях пошли кого-нибудь в дом Го с предложением. — Тут она вспомнила, что Доу Чжао ещё лежит в болезни, и поправилась: — Впрочем, я сама всё устрою. А ты лежи, поправляйся, у меня всё под присмотром. — И увела Вэй Тинъюя к себе во двор — обсуждать помолвку Вэйгэ.
У Доу Чжао отлегло от сердца.
Она велела Цуй Лэн:
— Сходи, позови ко мне наследника.
Кое-что нужно было заранее объяснить Вэйгэ.
Цуй Лэн ушла.
На Доу Чжао навалилась усталость, и она задремала.
Сквозь дрёму до неё донеслись шум и суматоха.
— …Сестрица милая, не для того я тут расшумелась, чтобы скандалить! Я о здоровье госпожи тревожусь, — доносился до неё пронзительный голос наложницы Ху. — В доме только и разговоров, что госпоже совсем худо. Вот и пришла узнать, как на самом деле. — И она запричитала, завыла, словно оплакивая покойника: — Если с госпожой что случится, как же мы с Третьим господином жить будем?! Лучше уж мне вместе с госпожой уйти!..
У Вэй Тинъюя было четыре наложницы. После того как Вэйгэ исполнилось четыре года, они одна за другой родили ему четверых сыновей и четверых дочерей.
На охоту на тигра — с родными братьями, в бой — с отцом и сыновьями.
Два сына Доу Чжао уже подросли, и она не возражала, чтобы наложницы умножали потомство дома Вэй.
Если дети эти чего-то добьются, в будущем они смогут поддержать Вэйгэ и Вэйгэ-младшего.
Наложница Ху первой родила сына от наложницы.
Тогда она была ещё молода и потому долго ходила гордой.
Доу Чжао и бровью не повела: взяла и подыскала мужу двух новых наложниц — собой красавиц, к тому же искусных в песнях, игре в шахматы и прочих забавах.
Это пришлось Вэй Тинъюю по вкусу.
Дни и ночи он проводил с новыми наложницами — до прежней ли было?
Только тогда наложница Ху прозрела: стоит Доу Чжао захотеть — и она любого возвысит; захочет — и любого оставит в безвестности.
Тогда Ху смыла с лица румяна и принялась низко, угодливо прислуживать Доу Чжао.
А Доу Чжао взяла мужу ещё одну наложницу — искусную в каллиграфии, музыке и стихосложении.
Прочие наложницы быстро смекнули, что Доу Чжао за человек, и больше ни одна не смела жеманничать, ломаться и корчить из себя невесть что.
Раз они вели себя смирно, Доу Чжао и не притесняла их. Одежда и украшения наложниц по сезонам, служанки и слуги при детях — всё было устроено не в пример лучше, чем в иных почтенных домах у законных жён и родных детей. Наложницы угомонились: угождали Доу Чжао, прислуживали Вэй Тинъюю, рожали детей — и в доме царили мир и покой.
— Что это вы болтаете, госпожа Ху! — сердито одёргивала её Цуй Лэн. — Вечно вы ловите сплетни и несёте невесть что! Господин с госпожой полночи проговорили, госпожа только-только задремала. Вы что же, хотите её разбудить?
— Нет-нет! — торопливо оправдывалась Ху. — Я просто… горюю… Лучше бы мне заболеть вместо госпожи…
Говорила она проникновенно, от души.
Доу Чжао верила, что это искренне.
Умри она — самое большее через год Вэй Тинъюй приведёт в дом новую жену; уж с ней-то, молодой красавицей, он заживёт ладком. Вэйгэ — наследник дома Цзинин, обручение его уже на мази; потеряет мать — поддержит родня жены. Что до Вэйгэ-младшего и дочери Иньцзе (茵姐儿), то за ними приглядит старший брат-наследник. В обиде не останутся. А вот наложницам, у которых сыновья ещё малы, а красота увядает день ото дня, без неё опереться будет не на кого!
— Но даже если так, госпоже Ху не следовало шуметь у дверей госпожи, — раздался голос одновременно ласковый и строгий, — Если каждая наложница будет вести себя по-вашему, разве не наступит в доме разброд? В такой ранний час вы, верно, ещё не завтракали? Не лучше ли вернуться к себе, позавтракать, а после прийти, когда госпожа проснётся…
Это голос Чжу-ши (朱氏)!
Сердце Доу Чжао сжалось.
Чжу-ши была кормилицей, которую она выбрала для старшего сына с великой осмотрительностью. Женщина добрая, честная и порядочная, она относилась к Вэйгэ терпеливее и заботливее, чем к собственному сыну. И притом чрезвычайно ответственная: если Вэйгэ провинился, она, пользуясь положением кормилицы, не оставляла проступок без внимания — мягко наставляла его и следила, чтобы он исправлялся. Поэтому, когда Доу Чжао родила второго сына, она поручила Чжу-ши также и ведение дел в покоях Вэйгэ-младшего. А сама, освободившись, целиком занялась хозяйством усадьбы Вэй.
Итогом стало то, что сыновья хоть и почитали, и слушались её, но настоящей привязанности к ней не питали.
Доу Чжао корила себя без конца!
Сперва она под предлогом заслуженного отдыха отослала Чжу-ши в загородный дом Цзинин-хоу в Западных горах, а потом сама взялась ухаживать за сыновьями, следила за их учёбой, уговорила Вэй Тинъюя учить сыновей верховой езде и стрельбе из лука…
Но всё было уже поздно.
Чжу-ши держалась открыто и прямо, как свет солнца, — придраться было не к чему. А Вэйгэ (десять лет) и Вэйгэ-младший (девять лет) уже не только помнили её, но и умели понимать, что к чему. Оттого её поступок не сблизил сыновей с ней, а, напротив, заставил ещё более замкнуться.
Она знала: сыновья винили её за то, что она отослала Чжу-ши.
Но кто мог понять и почувствовать ту острую боль, что испытывает мать, от которой отдаляются собственные дети?
Наверное, женщина женщину понимает лучше всех. Чжу-ши, по-видимому, уловила, что у Доу Чжао к ней лежит на душе; уехав в усадьбу, она ни разу по своей воле не навестила Вэйгэ и его брата — не то что самовольно, без приглашения, явиться в столичный дом.
Зачем же приехала Чжу-ши?
Пока Доу Чжао размышляла, снаружи донеслись приглушённые возгласы:
— Кормилица! Как вы здесь оказались? Дорога из усадьбы в столицу — сплошные ухабы! Что же вы не дали мне знать? Я бы прислал за вами коляску.
Звонкий юношеский голос — это её сын Вэйгэ.
После того как она заболела, сыновья хотели ухаживать за ней во время болезни. Ей было жаль их, и она боялась заразить; она велела им приходить лишь с утренним и вечерним приветствием, как прежде. Видимо, он пришёл справиться о ней.
Он — старший законный сын дома Цзинин-хоу, с детства воспитывался как наследник. А имея перед глазами пример Вэй Тинъюя, Доу Чжао была с ним строже, чем принято в других знатных семьях. С возрастом он держался всё более степенно и разумно и заслужил похвалы многих старших. Втайне Доу Чжао немало гордилась этим.
Но сейчас он удивлялся громко, по-детски, — разве так держится её спокойный и сдержанный старший сын?
Доу Чжао сделала то, что сама же всегда презирала.
Накинула одежду, встала и через оконную решётку стала наблюдать за сыном и Чжу-ши.
Должно быть, боясь её потревожить, Чжу-ши понизила голос:
— …Прослышала, что госпожа больна, — приехала проведать. Ты не беспокойся, я только засвидетельствую ей почтение и уеду. — И спросила: — Как ты всё это время? Я слышала, ты ездил на охоту с молодыми господами из дома Цзинго-гуна? Подстрелил несколько золотых фазанов?
Вэйгэ смутился и недовольно воскликнул:
— Кормилица! А двоюродные братья подстрелили по нескольку зайцев!
Матушка Чжу тихонько рассмеялась:
— Что за диковина — зайцы! — Она бережно смахнула пылинку с его безупречного халата и с чувством проговорила: — Наш наследный господин подрос и, как господин, умеет скакать на коне и бить зверя. Нынче — фазаны, а в следующий раз, глядишь, как господин, привезёшь косулю.
Она слегка вздёрнула подбородок, и во взгляде её светилась гордость — будто это её родное чадо отличилось.
Вэйгэ на мгновение замер, а потом улыбнулся — застенчиво и радостно:
— Кормилица, как вам живётся в усадьбе? Как молочный брат? Не замолвить ли мне слово перед управляющим, чтобы его перевели в столичную лавку? Я уже помогаю матушке с хозяйством. Молочный брат в счёте всегда был сильнее меня — ему и приказчиком быть впору…
— Что ты выдумываешь! — с улыбкой пожурила его Чжу-ши, но в глазах её стояло умиление, которого она не могла скрыть. — В доме свои порядки и уставы. Он хоть и молочный брат, но всё же тебе служит. Где ему служить — решает госпожа. Ты — наследник дома Цзинин-хоу, а не мальчик из простой семьи. Думай, прежде чем что-то делать. Нельзя нарушать уклад из-за своих пристрастий…
— Понял, понял! — нетерпеливо отозвался Вэйгэ, но при этом ласково взял Чжу-ши под руку. — Ну что вы опять за своё? Едва вас увидел — и уже нравоучения! Кстати: когда младший брат навещал вас, он вернулся и сказал, что у вас обморожены руки. Покажите-ка… Я на днях заезжал в Императорскую лечебницу и достал для вас мазь от обморожений. Говорят, по рецепту самого государя-основателя. Хорошая. Как раз собирался вам отправить, а вы сами приехали…
Больше Доу Чжао не могла слушать.
У неё всего лишь обморожены руки — и ты стремглав бросился в лечебницу за государевым снадобьем; а я лежу при смерти — ты сам хоть раз сварил мне лекарство?
В груди разлилась жгучая боль.
Пошатываясь, Доу Чжао вернулась в опочивальню. Она не помнила, как добралась до кровати; когда пришла в себя, спина её взмокла от пота.
Громко позвала Цуй Лэн:
— Позови Чжу-ши и наследного господина.
Цуй Лэн, заметив, что лицо госпожи изменилось, тревожно на неё покосилась и лишь потом пошла передать распоряжение.
Вскоре вошли Вэйгэ и Чжу-ши.
Они, будто нарочно избегая близости, держались друг за другом, каждый почтительно замер на месте: один, опустив глаза, произнёс «матушка», другая церемонно присела, приветствуя «госпожу».
У Доу Чжао на душе было холодно. Она даже не стала тратить сил на лишние слова и прямо объявила сыну о предстоящем обручении с домом Го.
Вэйгэ, по-видимому, это застало врасплох: он выглядел растерянным. Зато Чжу-ши явно вздрогнула, а потом лицо её просияло, и в глазах заблестели слёзы.
Сын ещё не разобрался, что к чему, а Чжу-ши всё поняла мгновенно.
Доу Чжао почувствовала, как внутри всё опустело, и сказала сыну напрямик:
— Твоя кормилица вскормила тебя; пусть она и не совершила подвигов, но потрудилась немало. Передай моё распоряжение: пусть Чжу-ши, как прежде, ведёт твои покои. А её сына приставить к общему начальнику хозяйственного двора.
— Матушка! — Вэйгэ не мог поверить своему счастью. Недолго думая, он бухнулся на колени у кровати и тяжело отбил несколько поклонов. — Благодарю матушку за кормилицу и молочного брата! — взгляд его так и светился радостью.
Чжу-ши переполошилась, стала поднимать его:
— Что вы, наследный господин! Нельзя! Нельзя!
Даже кормилица понимает, что нельзя. Неужели не понимает сын, которого она заботливо растила?
Просто не смог совладать с чувствами!
Следующая глава 👇