Пурпур девяти небес
Часть 9
Предыдущая глава 👇
Глава двадцать пятая. Наущение
Вернувшись в главные покои, отец стал учить Доу Чжао писать её имя.
В прошлой жизни она несколько лет читала с нанятым дедом старым книжником «Жизнеописания добродетельных жён» и «Наставления женщинам»; счёты разбирать её хватало, а вот учёностью похвастаться она не могла.
Глядя на изящные, ровные знаки отцовой кисти, она от души завидовала.
Отец посмеивался, достал с нижней полки шкафа-добаогэ несколько листов с прописями, расстелил на столе и, обхватив её ручонку своей, стал показывать, как вести кисть.
Вошла Ханьсяо и доложила:
— От наложницы Ван пришла Цюнфан: спрашивает, пожалует ли Седьмой господин к ужину?
Отец глянул на догорающий за окном закат и улыбнулся:
— Наложница Ван ещё в послеродовом месяце, Пятой госпоже нужен покой. Стоит мне прийти — опять накроют стол, лишние хлопоты… Не пойду. Поужинаю в главных покоях с Четвёртой госпожой.
Ханьсяо с улыбкой вышла.
Доу Чжао удивилась, но значения не придала. Поужинав с отцом, они при свете перенесённой лампы ещё немного позанимались письмом, после чего отец лёг во внутренних покоях главного дома.
Через два дня к отцу наведался Фэн Баошань.
На вид ему было лет двадцать четыре-двадцать пять: брови — мечи, глаза — звёзды; чёрные волосы схвачены шпилькой из белого «бараньего сала» нефрита; одет в тёмно-зелёный халат-чжидо из ханчжоуского шёлка с узором «аир». В его изяществе сквозило благородство.
Так это и есть тот Фэн Баошань, о котором мать говорила, что он только и знает пьянство, разгул и азартные игры?
Сидевшая за большим столом над прописями Доу Чжао так и разинула рот и лишь спустя время опомнилась.
Фэн Баошань приехал звать отца развеяться:
— …В усадьбе Инчэна распустились все лотосы. Ты в трауре, потому лишнего шума не будет: только ты, я да Инчэн. Полюбуемся цветами, побеседуем; и тебе полезно выйти проветриться, развеяться.
Отец покачал головой:
— Слишком жарко, никуда не хочу. Но за заботу спасибо.
— До шестой луны ещё далеко — какая жара? — возразил Фэн Баошань и вдруг, будто что-то вспомнив, осёкся и с сомнением уставился на отца: — Уж не хочешь ли ты… целый год блюсти по Чжао?
Отец промолчал и опустил глаза.
— Так и есть! — Фэн Баошань вскочил, нимало не заботясь о приличиях, выпучив глаза, как бронзовые колокола.
Потом, пыхтя от возмущения, сделал несколько кругов по комнате:
— Ладно, не стану с тобой возиться! Пойду к Чжунчжи. — И с треском отшвырнув бамбуковый полог, вышел вон.
Отец ничуть не рассердился и с обычным спокойствием ласково окликнул:
— Шоугу, не глазей по сторонам. Пиши!
Доу Чжао поспешно опустила голову и осторожно повела кистью по контуру.
Целый месяц отец не выходил из дому: читал, сочинял, учил Доу Чжао письму.
Празднование полного месяца Доу Мин из-за траура по матери ограничили двумя столами в доме.
Семья Ван прислала детские вещи в подарок, но никого на торжество не отправила. А семья Чжао как родня матери — ни вина на праздник не прислала, ни подарка.
Люди в доме Доу чувствовали неловкость. Ван Инсюэ же и злилась, и досадовала, и стыдилась, и досадовала вновь.
Когда повсюду зазвенели цикады, из столицы пришла весть: дядя Чжао Сы получил должность уездного начальника Ганьцюань в округе Яньань.
В прошлой жизни дядя дослужился до начальника округа Цинъян, четвёртого ранга.
В этой жизни он снова взял место на северо-западе.
Доу Чжао и радовалась за дядю, и втайне чувствовала смутную грусть.
Дед отозвался о нём так:
— Не думал, что у него есть такая хватка. Ганьцюань беден, зато он сразу едет главным правителем. Пусть не попал в шучанцзши, но начало многообещающее.
Третий дядюшка беспокоился ещё больше:
— И Юаньцзи говорит то же.
Юаньцзи — это её Пятый дядюшка, Доу Шишу. Он и прислал весть из столицы.
Как говорится: по третьему поколению видно, по четвёртому — достаток, по пятому — учёность. Весь блеск многолетних трудов рода Доу собрался в Доу Шишу.
Он в тринадцать лет поступил в казённое училище, в шестнадцать стал цзюйжэнем, в двадцать два — цзиньши, служил шучанцзши при Ведомстве чинов, а потом прошёл путь от чиновника-советника в Ведомстве чинов; ко времени болезни Доу Чжао он уже был великим секретарём павильона Уин и главой Ведомства чинов.
Он первым в роду Доу вошёл в кабинет министров.
А поскольку он, великий секретарь Восточного павильона и глава Ведомства обрядов Ван Синъи и великий секретарь павильона Вэньюань и глава Ведомства наказаний Чэнь Жун были родом из Северной Чжили, их в шутку называли «Северной половиной».
Дед улыбнулся — с лёгким высокомерием:
— «Только цзиньши входят в Ханьлинь, только через Ханьлинь — в кабинет». Юаньцзи — твой единоутробный брат. Чего тебе бояться?
Третий дядюшка отёр пот со лба и с кривой улыбкой ответил:
— Я оттого и робею перед цзиньши, что сам мало учён.
Дед расхохотался.
А Доу Чжао велела Тонян пересчитать вещи в её комнатах.
Судя по всему, тётка скоро приедет за нею.
По опыту прошлой жизни всё вскоре откроется, и тогда без споров не обойдётся. Лучше подготовиться заранее.
Отец посмеивался:
— Наша Шоугу уже в таких летах, а умеет припрятывать!
Доу Чжао, пользуясь случаем, сгребла с отцового стола яшмовую кисте-мойницу и прижала к груди:
— Это теперь тоже моё!
Всё равно, когда в дом войдёт новая жена, всё общее имущество будут заново переписывать, отделяя от приданого матери. Так лучше уж забрать то, что ей по душе, — пусть потом попробуют разобраться, что чьё.
Отец хохотал до слёз и, указывая на две вещицы из яшмы и камня на своём шкафу, спрашивал:
— Эти нравятся?
— Нравятся! — кивала Доу Чжао не переставая.
Отец махнул рукой:
— Тоже забирай, прячь!
Доу Чжао, сощурившись, как полумесяц, показала на шкатулку у отцова столика:
— А ещё хочу тот красный камень!
Там лежали два отборных куска «куриной крови» — яркие, с природным рисунком, точно горы в тумане. Доу Чжао очень их любила и мечтала потом заказать знаменитому резчику именную печать.
Отец легонько щёлкнул её по носу:
— Ах ты, хитрюга! Это же моё личное сокровище! Зачем оно тебе? Вот будешь замуж выходить — я сам вырежу из него печать для зятя, будет тебе в приданое. И ещё несколько хороших тушечниц — всё отдам тебе.
Доу Чжао смеялась, а про себя думала: «Неужто снова за Вэй Тинъюя? Он ведь не книжник; попадут к нему эти тушечницы — свалятся в кладовую».
Только она об этом подумала, как снаружи послышался громкий шум.
Отец не обратил внимания, усадил её на большое парадное кресло у письменного стола и продолжал урок:
— Я уже распорядился: для тебя сделают стол и кресло из розового дерева по твоему росту. Поставим рядом с моими. Сможешь сидеть и упражняться как следует.
Он не успел договорить, как вбежала перепуганная Ханьсяо:
— Седьмой господин! Приехала госпожа Чжао, жена вашего шурина!
Отец удивился:
— Приехала — что за переполох?
А у Доу Чжао внутри всё оборвалось: она уже догадывалась, в чём дело.
Всё-таки всё открылось.
Кто же проболтался? И кто донёс семье Доу?
— Госпожа Чжао говорит, что хочет забрать Четвёртую госпожу погостить. Старый господин не согласен и велел тётушке Дин её принять. Только начали говорить, как прибежала Третья госпожа: не отдаёт Четвёртую госпожу, твердит, что Четвёртая госпожа — дитя рода Доу; нет у неё матери, но есть отец и дед, и нечего ей жить у чужих, пусть даже у дяди! — Ханьсяо тряслась: если семьи Чжао и Доу рассорятся, хуже всех придётся им, людям из приданого Чжао Гуцю. По закону приданое остаётся Доу Чжао; она — дочь рода Доу, значит, и воспитываться будет в Доу. А сама она мала, хозяйничать и решать не может; останутся они в Доу — здесь им не будут рады; вернуться в Чжао — так на то нужно согласие Доу. — Ещё Третья госпожа сказала: Четвёртой госпоже, когда вырастет, замуж выходить. Как ей быть — «барышней из семьи Чжао» или «законной дочерью рода Доу»? Если семья Чжао и вправду желает добра Четвёртой госпоже, зачем выдумала такое? Нельзя же из-за разлада между семьями и ради того, чтобы ударить по лицу рода Доу, позабыть о чести племянницы! — Ханьсяо перевела дух. — Старшая госпожа давно узнала: семья Чжао всем домом едет к месту службы, вещи уже собраны; ждут только Четвёртую госпожу — и в путь. Но госпожа Чжао всё отрицает. Старый господин сказал: ни в коем случае не отдавать Четвёртую госпожу с тёткой в Аньсян…
Доу Шиин, нахмурившись, прервал её и велел Тонян:
— Побудь с Четвёртой госпожой. — А Ханьсяо сказал: — Веди меня туда.
Ханьсяо торопливо ответила «слушаюсь» и вышла с ним.
Доу Чжао спокойно сидела в кресле и ждала, когда придут за нею.
Солнечные лучи пробивались сквозь оконную решётку; пылинки плясали в воздухе.
Женский голос, тихий и мягкий, как ветер, приближался.
Шаги — всё ближе.
Бамбуковый полог откинулся.
В комнату легко ступила женщина в бледно-зелёной кофте-бэйцзы.
Она ласково позвала:
— Шоугу, приехала твоя тётушка. Давай я тебя умою, причешу, и пойдём к ней. Хорошо?
Доу Чжао пристально посмотрела на неё и с невесёлой усмешкой произнесла:
— Тётушка Дин!
— Ай! — откликнулась та с улыбкой и позвала Юйцзань и Тонян: — Велите служанкам принести воды. Я умою Четвёртую госпожу, переодену — и к гостье.
Юйцзань тотчас распорядилась.
Тётушка Дин умывала Доу Чжао, то и дело подзывая служанок: одной — подать то, другой — это; обе с ног сбились.
Она тихонько спросила:
— Шоугу, ты скучаешь по матушке?
— Скучаю, — улыбнулась Доу Чжао.
— А хочешь её увидеть?
— Хочу! — громко ответила Доу Чжао.
— Умница наша! — Тётушка Дин поцеловала её в щёчку и взяла на руки.
Её служанки окружили их, оттеснив Юйцзань и Тонян подальше.
За раскидистой старой софорой — уже и зал.
Тётушка Дин прошептала:
— Шоугу, тётушка приехала за тобой. Ты ни за что не уходи с ней: продаст она тебя в глухую горную деревню! И тогда ты больше не увидишь ни матушки, ни пирожных с османтусом, ни Тонян, ни Юйцзань, ни дедушку, ни отца.
Доу Чжао кивнула.
Тётушка Дин удивилась.
«Надо же, как легко её уговорить!»
Она с улыбкой погладила девочку по волосам:
— Вот и ладно. Повидаешь тётку — и тётушка Дин отведёт тебя к матушке. Хорошо?
— Хорошо, — отвечала Доу Чжао.
Тётушка Дин обогнула софору и вошла в зал.
Точно два войска перед битвой: тётка с мамкой Пэн стояли посреди зала, а Третья тётушка с несколькими незнакомыми женщинами — у задней стены.
Услышав шаги, все обернулись.
Третья тётушка с улыбкой поманила Доу Чжао:
— Иди сюда, Шоугу, к Третьей тётушке!
Улыбка тётки была натужной. Она ласково позвала:
— Шоугу, дай тётушке тебя обнять!
Тётушка Дин опустила девочку на пол и шепнула ей на ухо:
— В глухой деревне каждый день бьют! Беги скорее к Третьей тётушке!
---
Глава двадцать шестая. Перед отъездом
Доу Чжао обошла тётку стороной и со всех ног бросилась к Третьей тётушке.
Тётка остолбенела.
Третья тётушка, широко улыбаясь, взяла её на руки:
— Госпожа Чжао, дитя слишком мало, ничего не понимает и не может без своих служанок и мамок; не дай бог, перепугается — хлопот не оберёшься. По-моему, пусть остаётся там, где ей привычно. Как вы считаете? — В голосе её невольно прозвенела насмешка.
Лицо тётки то краснело, то бледнело, а про себя она костерила свою младшую дочь на все лады.
О настоящей причине отъезда к месту службы мужа она не говорила даже собственной матери! И надо же — Чжанжу, как попугай, выболтала всё служанке, с которой играла; та — своему двоюродному брату… Словом, как-то так вышло, что кто-то донёс в дом Доу, и не успела она приехать, как здесь уже всё подготовили.
По правде сказать, забрать Шоугу у них и без того не было особых прав; теперь же Доу пригласили в свидетельницы почтенных жён из лучших семей уезда Чжэньдин, а Шоугу, наслушавшись невесть чего, сама от неё бежит. Похоже, дело не выгорит.
Глаза её покраснели, голос пресёкся:
— Шоугу, тётушка приехала звать тебя в гости, — предприняла она последнюю попытку. — Помнишь сестрицу Чжанжу? Они все ждут тебя дома!
Доу Чжао кивнула, но ещё глубже зарылась в объятия Третьей тётушки и, глядя на тётку испуганными чёрно-белыми глазами, пролепетала:
— Я хочу играть с сестрицами… но тётушка Дин сказала: уйду с вами — вы продадите меня в глухую горную деревню…
Все так и ахнули.
Тётушка Дин, перепугавшись, залепетала:
— Когда это я такое говорила? Дитя малое, не болтай зря!
У Третьей тётушки лицо стало до того нехорошо, но она всё же выдавила улыбку:
— Шоугу, нельзя говорить неправду!
— Ребёнок скажет правду! — Тётку трясло от гнева. — Я-то всё думаю: отчего это Шоугу, которая прежде липла ко мне, как к родной, сегодня прячется? Так вы вот как! Травите несмышлёного ребёнка! Побойтесь неба — воздастся!
Одна из женщин со смехом вступилась:
— Это всё недоразумение! Недоразумение! Объяснились — и ладно! Госпожа Чжао, вы с дальней дороги: пройдите, отдохните, выпейте чаю…
— Какое недоразумение?! — без обиняков парировала тётка. — Разве такое бывает по недоразумению?! Ещё не остыло тело нашей золовки, а вы уже настраиваете Шоугу против дяди! Уж не присмотрели ли вы дочь из знатного дома, чтобы женить нашего зятя во второй раз, и боитесь, что мы помешаем вашим планам?
В этих словах был резон.
Почтенные гостьи разом притихли: никто не смел вставить слово.
Тётка, воодушевившись, холодно хмыкнула и продолжала:
— Я знаю: дом Доу велик и могуч, топнет ногой — весь уезд Чжэньдин дрожит. Но так помыкать людьми нельзя!
Увезти Шоугу тайком не выйдет: в доме Доу уже настороже. И даже если удастся выскользнуть из уезда, в дороге их нагонят — и всё равно придётся отдать девочку. Раз так, лучше уж устроить шум и показать дому Доу, что и у семьи Чжао есть зубы, — не то решат, будто заступиться за Шоугу некому, и станут её третировать. Решившись, тётка заговорила ещё резче:
— «Будто мы хотим увезти Шоугу к месту службы»! И откуда вы такое взяли? У Шоугу живы отец и дед; нет матери — но не отправлять же её из-за этого к дяде! Ваш род — потомственные чиновники, учёных и служивых у вас не счесть; то, что известно даже мне, невежественной женщине, неужели неизвестно вам? Уж если хотите очернить нас — придумали бы повод поскладнее…
Доу Чжао восхищалась.
«Вот это ход! Сама напала — и нас же обвинила!»
Недаром дядя так ценил тётку.
Третья тётушка уже побагровела от унижения, но уступать было нельзя. Однако она представляла дом Доу, а уступить — значило признать правоту госпожи Чжао.
При этой мысли она покосилась на побелевшую тётушку Дин.
Теперь оставалось одно: свалить всё на неё.
В конце концов, она всего лишь наложница, человек низкий; от такой и ждать такого не грех.
— Госпожа Чжао, — Третья тётушка передала Доу Чжао служанке и присела перед тёткой в извиняющемся поклоне. — Это всё я: слышала звон, да не знаю, где он. Вы — человек широкой души; не взыщите со старухи, простите ради родства. — И, посуровев, приказала тётушке Дин: — Живо поклонись госпоже Чжао!
Лицо тётушки Дин стало ещё белее.
Она-то знала: подучивали её они, а чуть что — крайней сделали её… Но что она могла сказать? Разве что не собиралась больше оставаться в доме Доу.
— Госпожа Чжао, — подавляя унижение, она, поразмыслив, опустилась перед тёткой на колени и с плачем сказала: — Я виновата! — И, припав к полу, застучала лбом: бух, бух, бух.
Тётка тяжело вздохнула.
Она понимала: тётушка Дин лишь исполнила чужую волю. Но что она могла сказать?
Шоугу мала и беззащитна; рассорься семьи окончательно — пострадает, примет на себя чужой гнев только она.
«Не смотри на монаха — смотри на Будду», — вспомнила тётка и решила замять дело.
Однако всё же сказала Третьей тётушке:
— Эта женщина сеет смуту — дурной знак. Шоугу ещё несмышлёная; оставлять такого человека рядом с нею — большая тревога. Надо бы сказать об этом старому господину. И к Шоугу следует приставить кого-нибудь степенного — тогда и нам будет спокойно!
Это значило потребовать наказания для тётушки Дин.
Третьей тётушке оставалось лишь через силу ответить: «Госпожа Чжао правы», — и поскорее сменить разговор:
— Мы с вами заболтались. Вы вот-вот уедете с супругом к месту службы, года три-пять не вернётесь в Аньсян. Случайная встреча дороже приглашения; кстати, у нас в гостях почтенные госпожи. Я велю накрыть два стола в цветочной зале — проводим вас. — С этими словами она взяла тётку под руку и наказала служанке: — Сходи к старшей госпоже: скажи, я даю прощальный обед госпоже Чжао, прошу её составить компанию.
Служанка поспешно убежала.
Тётка не отказалась и с улыбкой сказала:
— Я с самого утра в дороге — как раз мечтала о чашке чаю.
Кто-то из почтенных жён тотчас подхватил:
— Когда же вы едете? Мы бы тоже хотели прийти проводить вас.
— На днях, — улыбнулась тётка. — Не смею утруждать госпожу Чжэн…
Все, смеясь и болтая, направились в соседнюю цветочную залу.
О случившемся больше не вспоминали.
Доу Чжао со служанкиных рук оглянулась на опустевший зал.
Пустой зал был просторен, гулко-тих и холоден.
Тётушка Дин, дрожа, лежала ничком на полу — как увядший осенний лист: дунет ветер — и унесёт.
Доу Чжао отвернулась. Взгляд её был спокоен.
Раз дала себя сделать орудием в чужих руках, будь готова: кончится ловля — лук отставят в сторону!
※※※※※
Вечером тётка осталась ночевать в доме Доу.
Она позвала к себе матушку Юй.
Доу Чжао и без гаданий знала, о чём пойдёт речь.
Наверняка о том, чтобы поручить её её заботам.
Жаль только, что, хотя мать принесла в дом Доу половину состояния семьи Чжао, рядом с богатством Доу это было ничто.
Парча трогает сердце.
Одними уговорами можно удержать человека недолго; можно — пока не с чем сравнивать. Но если рядом такой соблазн, как богатство и знатность Доу, человек понемногу теряет голову.
Всё случившееся в прошлой жизни — тому подтверждение.
Ей было неинтересно.
Уж то, что она нашла Тонян, — большая удача.
Доу Чжао спокойно выспалась, а наутро поднялась чуть свет и велела Тонян нести её в покои, отведённые тётке.
Та ещё не вставала и очень удивилась, узнав, что пришла Доу Чжао.
А девочка уже вбежала и карабкалась на лежанку:
— Тётушка, тётушка, хочу спать с вами!
Тётка со смехом втащила её, укутала одеялом и прижала к себе.
От тётки вкусно пахло магнолией.
— Тётушка, — сказала ей Доу Чжао, — можно я буду писать вам письма?
Тётка удивилась.
Доу Чжао улыбнулась:
— Я знаю: письмо — это когда записываешь слова, которые хочешь сказать. Так тётушка будет знать, что я делаю.
Тётка крепко обняла её:
— Умница ты наша! Жила бы твоя матушка — как бы радовалась! — И вздохнула.
Мамка Пэн стала её урезонивать:
— При ребёнке не надо такого говорить.
— Не буду, не буду, — улыбнулась тётка и велела мамке Пэн позвать Юйцзань.
Доу Чжао мигом смекнула, в чём дело.
— Юйцзань нет, — весело сказала она. — Тётушка Дин хочет выдать её замуж.
Тётка насторожилась и ласково спросила:
— И за кого же?
— Не знаю! — беззаботно мотнула головой Доу Чжао.
Тётка подумала и сказала мамке Пэн:
— Тогда позови Тонян.
Мамка Пэн вышла и привела Тонян.
Тётка велела дать ей двадцать лянов серебра.
— Если с Четвёртой госпожой что-нибудь случится, обращайся к матушке Юй. Не сможет она — найди человека и напиши мне.
Мамка Пэн подала Тонян бумажку:
— Здесь адрес господина и госпожи. Я сейчас прочту, а ты выучи.
Тонян закивала, спрятала бумажку на груди, но серебро брать не захотела.
— Бери, — сказала тётка. — Я наказала матушке Юй каждый месяц выдавать тебе по пять лянов на расходы Четвёртой госпожи. Я знаю, что и дом Доу даёт ей месячное содержание. Но когда у вас в руках есть серебро — на душе спокойнее. К тому же, случись беда, понадобятся деньги — послать человека к нам с вестью.
Тонян кивнула и спрятала два серебряных слитка за пазуху.
Доу Чжао, прижавшись к тётке, болтала с нею.
— Хочу играть с сестрицами, но не хочу в Аньсян, — с огорчённым видом говорила она. — Матушка ушла на Южное море — к Бодхисаттве. Если она вернётся, а меня нет дома — как она меня найдёт? Я буду ждать её дома. А если папа забудет матушку? А если матушка Юй раздаст матушкины красивые наряды? Вернётся матушка — а с нею некому играть и одеться не во что…
Тётка обмерла.
А потом взволновалась.
— Сколько живу на свете — а ума в ребёнке больше, чем во мне, — промолвила она, взяла личико Доу Чжао в ладони и звонко поцеловала. — Верно говоришь: это твой дом, и дом Доу обязан тебя растить. С какой стати тебе тайком уезжать с нами на северо-запад и уступать этот дом другим?! Умница! Никуда мы не едем. Через пару лет я вернусь тебя проведать. И если дом Доу посмеет хоть в чём-то тебя обидеть — мы с ними разберёмся!
Доу Чжао, улыбаясь, кивала без остановки.
Она и не собиралась ехать к дяде.
Это её дом. Зачем отступать без боя? Зачем отдавать другим то, что по праву принадлежит ей?!
Она не уедет.
Уехать можно будет, когда ей самой наскучит жить в Доу и захочется перемен.
Но не так — поневоле, из-под палки.
Выйдя из гостевых покоев, она увидела: утренние облака залили небосвод, окрасив лазурь алым.
«Бессмертный коснулся моей макушки — и, завязав волосы, даровал долголетие».
Она стояла под карнизом и тихо смотрела в небо.
Если с нею могло случиться такое, как второе рождение, — что теперь для неё невозможно?
Отныне она станет сама выбирать жизнь, а не ждать, пока жизнь выберет её.
---
Глава двадцать седьмая. Неожиданность
Вскоре после отъезда тётки с юга пришла весть.
В доме тотчас поднялся переполох.
Старшая тётушка, не выдержав удара, слегла; Третья тётушка взяла на себя хозяйство Восточной усадьбы. Третий дядюшка с вторым двоюродным братом Доу Юйчаном отправился в Янчжоу — улаживать дела с похоронами старшего дядюшки. Четвёртому двоюродному брату Доу Жунчану поручили помогать Шестому дядюшке с имением. Дед будто разом постарел на десять лет: целыми днями лежал в кабинете на кресле и смотрел в одну точку.
И в Восточной, и в Западной усадьбах стояла гнетущая тишина.
Доу Чжао это, впрочем, не касалось. Она по-прежнему всякий день тащила в свои комнаты всё, что ей приглянулось. Доу Шиин шутил:
— Не идёшь к сестрице?
— Наложница Ван не любит, когда я прихожу к ней, — дулась Доу Чжао, и в её глазах мелькала детская обида.
У Доу Шиина дрогнуло сердце. Он ничего не сказал, лишь погладил её по волосам и тихо промолвил:
— Ну и ладно. Я поучу тебя писать.
Доу Чжао спросила:
— А когда приедет бабушка?
Приближался праздник Середины осени, и ей хотелось хоть в этот день поговорить с бабушкой.
Доу Шиин нахмурился:
— Кто это тебя научил звать наложницу Цуй «бабушкой»?
Доу Чжао мысленно застонала.
«Бабушкой» наложницу Цуй начали звать после рождения Доу Сяо. А она, с тех пор как себя помнила, жила с бабушкой и привыкла называть её так — совсем забыла об этом.
Пришлось выкручиваться:
— А как же ещё её звать?
— Надо звать «наложница Цуй», — терпеливо наставлял отец. — Твой старший дядюшка скончался; всем сейчас не до праздников, так что Середину осени, скорее всего, справлять не будут. Наложница Цуй, наверно, останется на хуторе. — И спросил: — Отчего ты хочешь её видеть?
Доу Чжао ответила:
— Говорят, она умеет выращивать хлеб!
Доу Шиин расхохотался:
— Верно! Твоя бабка Цуй знает толк в земле: её хутор всегда приносил самый большой доход из всех наших угодий. — Говоря это, он как-то отрешённо смотрел вдаль.
Может быть, такова печаль сына наложницы.
Доу Чжао не стала продолжать и потащила отца в кабинет — заниматься письмом.
В том году в пятнадцатый день восьмой луны раздали лишь лунные пряники — куда тише, чем в прежние годы, когда любовались луной и зажигали фонари.
Служанки шептались:
— И когда только кончится этот траур!
К концу девятой луны гроб старшего дядюшки привезли в уезд Чжэньдин.
Дом Доу облёкся в белое; пол-уезда стояло в белом.
Уездный начальник, Шестой дядюшка и отец встречали гроб у городских ворот. Дед и Вторая госпожа, как старшие, в похоронах не участвовали.
Тогда-то Доу Чжао и увидела девятиродного брата Доу Хуаньчана по молочному имени Ланьгэ.
Ему было шестнадцать; худой, бледный, он, дрожа, кланялся пришедшим проститься, а потом упал деду в объятия и заплакал:
— Отец перед смертью всё кровью кашлял…
У деда тотчас навернулись слёзы. Он обнял юношу и тихо утешал:
— Хороший мальчик. Теперь будешь учиться у деда-дяди.
Доу Хуаньчан кивнул; во взгляде его, обращённом к деду, светилась сыновняя привязанность.
Доу Чжао холодно усмехнулась.
Дед уже исковеркал отца — теперь взялся за старшего дядюшкиного сына.
Недаром Доу Хуаньчану лет двадцать не давалась степень цзиньши!
Сама она стиснув зубы каждый день писала по триста больших иероглифов.
Доу Хуаньчан относился к ней очень дружелюбно — они были единственными детьми в доме в глубоком трауре.
Он часто делился с нею лакомствами, что готовила ему старшая тётушка, и Доу Чжао понемногу оттаивала к нему.
Так дошло до двенадцатой луны; близилась малая годовщина по матери.
Отец снимал траур, а Доу Чжао предстояло носить его ещё пятнадцать месяцев.
Третья тётушка приехала к деду — советоваться о новой женитьбе отца.
После смерти старшего дядюшки старшая тётушка более не была старшей женой рода; по порядку хозяйство следовало бы вести Второй тётушке, но та была с мужем на месте его службы и смогла бы вернуться с детьми, только уладив все дела. Пока же домом занималась Третья тётушка.
Дед спросил её:
— Есть ли у тебя на примете хорошая семья?
Третья тётушка рассудительно заговорила:
— У старшей невестки есть младшая двоюродная сестра; в детстве она часто бывала у нас. И собой хороша, и нравом. Старшая невестка не против. Ещё есть Пятая барышня из семьи цзюйжэня Чжу с восточной стороны города и внучка господина Чэня из Наньлоу. Барышня Чжу нрава кроткого, с братьями училась грамоте, немного сведуща в стихах, музыке и живописи — должно быть, найдёт о чём говорить с Седьмым дядюшкой. Господин Чэнь был начальником округа Сунцзян; невеста эта — третья барышня в семье. Сама я её не видала, но молва о её добродетели идёт добрая. Остальные семьи либо победнее, либо родом не вышли — дочери наложниц. На тех, по-моему, и смотреть не стоит.
Дед кивнул, довольный распорядительностью Третьей тётушки:
— Ты всё продумала. Ваньюань — сын наложницы, ни в коем случае нельзя брать ему дочь наложницы. Думаю, остановимся на барышне из семьи Чжу. С родичами старшей невестки нам слишком близко родниться — иногда это не на пользу. А господин Чэнь всё мнит себя книжником, в поступках — кропотун; девицу из такой семьи, боюсь, вырастили бы чопорной.
Третья тётушка с улыбкой поднялась:
— Тогда я дам знать семье Чжу. А кого пошлём смотреть невесту?
Тётушка Дин после того позора в зале сказалась больной и не выходила; за дедом теперь ходила старшая служанка Цюфэнь, прежде служившая тётушке Дин.
Дед и сам затруднился, подумал и сказал:
— Ты и сама решишь.
Тётушка Дин с улыбкой ушла.
Доу Чжао услышала эту новость, когда сидела, склонившись над своим столиком из розового дерева.
В доме скоро появится новая хозяйка. Значит, ей придётся съехать из главных покоев.
Следы матери в её жизни будут стираться всё сильнее.
От этой мысли ей стало грустно.
Интересно, куда отец её переселит?
Вернусь — велю Тонян и остальным начинать сборы.
Раз в Западной усадьбе нет хозяйки, барышня Чжу, как только договорятся, войдёт в дом очень скоро.
Доу Чжао отложила кисть и размяла затёкшее запястье.
А отец с нахмуренным лицом отправился к деду.
— Я не хочу жениться снова, — твёрдо глядя на деда, заявил он; в бровях его читалась несгибаемая решимость. — Хочу все три года блюсти по Гуцю.
— Вздор! — вспылил дед. — В твои-то годы — и всё ещё не образумился! Ты единственный сын! Вместо того чтобы скорее продолжать род, ты, как ветреный гуляка, держишь траур по жене… Да понимаешь ли ты, что такое долг и ответственность? — Борода его так и встопорщилась. — Это не обсуждается! Я велю твоей Третьей невестке скорее сговориться с семьёй Чжу. А ты просто жди свадьбы!
Подслушивавшая у двери Доу Чжао едва не упала.
В пятую луну будущего года Ван Синъи вернут на службу.
Семья Ван ещё будет жить в чиновном мире — ни за что они не отдадут дочь в наложницы.
Если отец женится до пятой луны, у Ван останется три пути: оставить Доу Мин в доме Доу, а Ван Инсюэ забрать навсегда; прислать Ван Инсюэ три чи белого шёлка — заставить удавиться; или отправить её в монастырь — доживать век перед статуей Будды.
Если же отец не женится до пятой луны…
В прошлой жизни Ван Синъи всегда чувствовал себя в долгу перед женой и детьми. Достигнув богатства и знатности, он жил с одной старухой-женой, никогда не помышлял о других женщинах, а детей и внуков нежно любил и ни в чём им не отказывал. Особенно Ван Инсюэ: её бросил жених, она, девица, сама вела дела ради семьи и загубила свою свадьбу. Поэтому Доу Мин и Доу Сяо он баловал больше собственных внуков.
Если она не ошибается, Ван Синъи наверняка сделает всё, чтобы дом Доу возвысил Ван Инсюэ до законной жены.
И тогда Ван Инсюэ снова станет её мачехой!
Нет, нет!
Этого нельзя допустить!
Отец должен жениться до пятой луны будущего года.
Пусть Ван Инсюэ убирается!
Но отец стоял на своём:
— Батюшка, если не боитесь рассориться с семьёй Чжу — назначайте день. Только меня в свадебном зале не будет. И женись на мне хоть сама барышня Чжу — я на неё и не взгляну!
— Да ты с ума сошёл! — Лицо деда стало багрово-сизым; он со звоном швырнул чашку на пол. — Хоть не выходи! Посмотрим, не войдёт ли барышня Чжу в дом!
— Батюшка! — Отец вдруг рухнул перед дедом на колени и со слезами заговорил: — Я отныне во всём буду вас слушаться! Уступите мне только в этом! Знаю: я единственный сын; вы родили меня после сорока и мечтаете нянчить внуков, видеть продолжение дома. Позвольте мне в последний раз поступить по-своему! А потом я стану жить по правилам, прилежно читать книги, сдам экзамены, прославлю дом Доу и продлю род! Батюшка! Уступите хоть раз!
Отец отбивал поклоны: бух, бух, бух.
Звук этот бил Доу Чжао прямо в сердце, и оно на миг болезненно сжалось.
«Почему именно теперь?!
Раньше не держал траур, позже не держал — а именно теперь, когда Ван Синъи вот-вот вернут на службу!
В прошлой жизни ты, не дождавшись и ста дней, поспешил взять Ван Инсюэ. Зачем теперь разыгрываешь благородство?
Раньше надо было думать!
Я всё устроила — а тут отец!
Что же это такое?»
Доу Чжао и злилась, и негодовала.
А до её ушей донёсся задумчивый голос деда:
— Ты уже год носишь по ней траур… Можно сказать, исполнил долг…
— Батюшка! Батюшка! — Отец бил поклоны ещё громче. — Только об этом и прошу! Только об этом!
Глядя на посиневший лоб сына, Доу До тяжело вздохнул:
— Носи траур, коли так. Но на будущих провинциальных экзаменах — изволь сдать!
— Благодарю, батюшка! Благодарю! — Лицо отца осветилось радостью.
У Доу Чжао по лицу текло что-то ледяное. Тронула рукой — вся ладонь мокрая.
※※※※※
Через несколько дней семья Чжу прислала Третьей тётушке весть: Пятая барышня Чжу считает отца человеком глубоких чувств и готова ждать его три года.
Дед был в восторге: сам выбрал из кладовой несколько стоп отличной бумаги, две дуаньские тушечницы и коробку хучжоуских кистей — послать цзюйжэню Чжу. И похвалил Третью тётушку за верный выбор.
Третья тётушка, с улыбкой поджав губы, спросила отца:
— Подходят ли вам эти восемь знаков?
Отец промолчал, но напряжённое лицо его разгладилось.
Третья тётушка взяла карточку с датой рождения отца и отправилась в дом Чжу.
---
Следующая глава 👇