Процесс антисоветского троцкистского центра. Часть 3.

Вечернее заседание 24 января

ДОПРОС СВИДЕТЕЛЯ РОММА

Председательствующий: Ваше служебное положение?
Ромм: Я был корреспондентом «Известий» в Соединенных Штатах.
Вышинский: Как долго вы были знакомы с подсудимым Радеком?
Ромм: С 1922 года.
Вышинский: Что вас связывало с Радеком в прошлом?
Ромм: Сначала я был знаком с ним по литературным делам, затем в 1926—27 гг. меня с ним связывала совместная троцкистская антипартийная работа.
Вышинский: Вы были в Женеве?
Ромм: Да, я был корреспондентом ТАСС в Женеве и в Париже. В Женеве с 1930 года по 1934 год.
Вышинский: Меня интересует ваш женевский период. Будучи в Женеве, вам приходилось встречаться с Радеком?
Ромм: Да, весной 1932 года. Когда Радек приехал в Женеву, я передал ему письмо Троцкого, которое получил от Седова незадолго перед тем в Париже.
Вышинский: Расскажите, как вы получили письмо от Троцкого, какое поручение вы имели при этом, как вы выполнили это поручение?
Ромм: В 1931 году летом при проезде через Берлин я встретился с Путна, который предложил свести меня с Седовым. Я с Седовым встретился, и на его вопрос, готов ли я, если понадобится, взять на себя поручение по связи с Радеком, ответил согласием и дал ему свои адреса — парижский и женевский.
За несколько дней перед моим отъездом в Женеву, будучи в Париже, я получил по городской почте письмо, в котором была короткая записка от Седова с просьбой передать вложенное в конверт письмо Радеку. Я это письмо взял с собой в Женеву и передал Радеку при встрече с ним.
Вышинский: Радек прочел письмо при вас или без вас?
Ромм: Он при мне его быстро прочел и положил его в карман.
Вышинский: Что же вам сообщил Радек о содержании этого письма?
Ромм: Что оно содержит директиву об объединении с зиновьевцами, о переходе к террористическому методу борьбы против руководства ВКП(б), в первую очередь — против Сталина и Ворошилова. Затем Радек уехал в Москву и я не видел его до осени 1932 года.
Вышинский: Что же случи лось осенью 1932 года и где вы находились в это время?
Ромм: Я был корреспондентом ТАСС в Женеве и Париже, приехал в Москву в командировку и встретился с Радеком, который сообщил мне, что, во исполнение директивы Троцкого, троцкиотско-зиновьевский блок организовался, но что ой и Пятаков не вошли в этот центр. Далее Радек сказал, что возникла мысль о созданий запасного или параллельного центра с преобладанием троцкистов, чтобы в случае провала действующего центра был запасный центр. Он сказал, что хочет по этому вопросу запросить директиву Троцкого и послать со мною письмо.
Вышинский: Что же в этом письме было написано? Вам было это известно?
Ромм: Да, потому что мне было Письмо Вручено, затем вложено в корешок немецкой книги перед моим отъездом в Женеву обратно осенью 1932 года.
Вышинский: Кто вам дал это поручение?
Ромм: Радек. Проездом через Берлин в Женеву я о вокзала поолал бандеролью эту книгу на обусловленный адрес, который дал мне Седов, до востребования в один из берлинских почтамтов и одновременно — небольшое письмо с указанием, что в этой книге н где именно заделано письмо.
Вышинский: Было это письмо получено Седовым? Вам известно об этом?
Ромм: Предполагаю, что да, потому что при следующей моей встрече с ним было ясно, что оно было получено.
Вышинский: Была у вас еще встреча с Седовым?
Ромм: Моя следующая встреча с Седовым была в июле 1933 года.
Вышинский: По какому поводу, где и как встретились вы снова?
Ромм: В Париже. Я приехал из Женевы и через несколько дней мне позвонил по телефону Седов и назначил свидание в кафе на бульваре Монпарнас. Седов сказал, что хочет устроить мне встречу с Троцким. Через несколько дней ой мне позвонил и назначил встречу в том же кафе. Оттуда мы отправились в Булонский лес, где встретились с Троцким.
Вышинский: Это было когда?
Ромм: В конце июля 1933 года.
Вышинский: Как долго длилась эта встреча с Троцким?
Ромм: Минут 20—25.
Вышинский: Для чего же Троцкий встретился с вами?
Ромм: Как я понял, —- для того, чтобы подтвердить устно те указания, которые я в письме вез в Москву. Разговор он начал с вопроса о созданий параллельного центра. Он сказал, что опасность преобладания зиновьевцев налицо, и она будет велика лишь в том случае, если троцкисты не проявят должной активности. С идеей параллельного центра он согласен, но при непременном условии сохранения блока с зиновьевцами и, далее, при условии, что этот параллельный центр не будет бездействующим, а будет активно работать, собирая вокруг себя наиболее стойкие кадры. Затем он перешел к вопросу о том, что в данный момент особое значение приобретает не только террор, но и вредительская деятельность в промышленности и в народном хозяйстве вообще. Он сказал, что в этом вопросе, видно, есть еще колебания, но надо понять, что человеческие жертвы при вредительских актах неизбежны и что основная цель — это через ряд вредительских актов подорвать доверие к сталинской пятилетке, к новой технике и тем самым — к партийному руководству. Подчеркивая необходимость самых крайних средств, Троцкий процитировал латинское изречение, которое говорит: «Чего не излечивают лекарства, то излечивает железо, чего не излечивает железо, то излечивает огонь». Я, помню, задал несколько недоуменный вопрос о том, что это же будет подрывать обороноспособность страны, в то время как сейчас, с приходом Гитлера к власти, опасность войны, в частности опасность нападения на СССР со стороны Германии, становится особенно актуальной. На этот вопрос я развернутого ответа не получил, но Троцким была брошена мысль о том, что именно обострение военной опасности может поставить на очередь вопрос о пораженчестве.
Затем он передал мне книгу — роман Новикова-Прибоя «Цусима», сказав, что в переплет этой книги заделано письмо Радеку. Эту книгу я взял с собой в Москву и по приезде передал ее Радеку у него на квартире.
Вышинский: Это когда было?
Ромм: Это было в августе 1933 года.
Вышинский: Дальше.
Ромм: Я Радеку рассказал о своем разговоре с Троцким. Он сказал, что, очевидно, к моменту моего возвращения из отпуска он даст мне ответ для Троцкого. Вернувшись из отпуска, я получил от Радека для передачи через Седова письмо Троцкому, заделанное опять-таки в переплет немецкой книги.
Вышинский: Когда это было?
Ромм: В конце сентября 1933 года. Письмо это, вернее книгу с заделанным в нее письмом, я передал Седову в Париже в ноябре 1933 года. Затем следующая моя встреча с Седовым была в апреле 1934 года в Париже.
Вышинский: По какому поводу?
Ромм: Он мне позвонил и выразил желание со мной встретиться. Мы встретились с ним в Булонском лесу. Я ему сообщил, что в скором времени буду назначен в Америку, так что по части связи помогать пе смогу. Он об этом пожалел и затем, узнав, что я через короткое время еду в Москву, просил меня привезти от Радека подробный доклад о положении дел, о работе всей организации.
Вышинский: Вы выполнили поручение?
Ромм: Да, выполнил. Я передал Радеку это поручение и в мае 1934 года, перед моим отъездом в Америку, он мне вручил письмо, опять-таки заделанное в книгу; насколько помню, это был англо-русский технический словарь. Письмо, по его словам, содержало подробные отчеты как действующего, так и параллельного центра о развертывании политической и диверсионной работы. Это письмо, вернее книгу с этим письмом, я передал в Париже Седову.
Вышинский: Это все ваши передачи?
Ромм: Да. Всего было передано в обе стороны пять писем.
Вышинский: К чему сводились ваши разговоры с Седовым относительно вашего назначения в Америку?
Ромм: Седов сказал мне, что, в связп с моей поездкой в Америку, имеется просьба Троцкого: в случае, если будет что-либо интересное в области советско-американских отношений, информировать его. Когда я спросил, почему это так интересно, Седов сказал: «Это вытекает из установок Троцкого на поражение СССР. Поскольку вопрос о сроках войны Германии и Японии с СССР в известной мере зависит от состояния советско-американских отношений, это не может не интересовать Троцкого».
Вышинский: Иначе говоря, вы получили через Седова предложение информировать Троцкого об отношениях между Америкой и Советским Союзом с точки зрения ориентации Троцкого и его линии?
Ромм: С точки зрения его пораженческой установки.
Вышинский: Значит, вы, по совместительству, были корреспондентом «Известий» и спецкорреспондентом Троцкого, так?
Ромм: Да. Я согласился присылать интересующую Троцкого информацию.

ДОПРОС ПОДСУДИМОГО СОКОЛЬНИКОВА

Вышинский: Подсудимый Сокольников, расскажите, пожалуйста, о вашем отношении к объединенному троцкистско-зиновьевскому террористическому центру.
Сокольников: Мне был известен состав объединенного центра, были известны террористические установки, было известно, что еще осенью 1932 года объединенный центр намечал подготовку террористических актов против Сталина и Кирова. Выло известно, что Бакаеву поручена работа по сосредоточению всех связей с террористическими группами объединенного центра. Выло известно, что московские террористические группы подчинены Рейнгольду.
Вышинский: Когда вы говорили с Пятаковым и Радеком по доводу вашей практической работы в параллельном центре?
Сокольников: Моя работа в параллельном центре началась летом 1935 года. До этого она выразилась только в выполнении поручения относительно переговоров с одним дипломатическим представителем.
Вышинский: А когда вы имели разговор с этим представителем иностранного государства?
Сокольников: Это было в середине апреля 1934 года.
Вышинский: А в 1934 году вам приходилось вести с кем-нибудь разговоры относительно пораженческой установки блока?
Сокольников: У меня был разговор с Каменевым в начале 1934 года. В этом разговоре Каменев мне сообщил о пораженческих установках Троцкого и собственных пораженческих взглядах. Конкретным выводом из этой беседы было, между прочим, предупреждение Каменевым меня о том, что ко мне могут обратиться с запросом.
Вышинский: Кто может обратиться?
Сокольников: Дипломатический представитель одной страны.
Вышинский: Вам говорил Каменев, с каким запросом обратятся к вам?
Сокольников: Да, он мне говорил, что ко мне обратятся за подтверждением того, что переговоры, которые ведутся Троцким за границей, ведутся им не от своего собственного лица, а что за Троцким действительно стоит организация, представителем которой он и является.
Вышинский: Такой вопрос был обращен к вам?
Сокольников: Да, в середине апреля, после окончания одной из официальных бесед с представителем одной страны, с которым я часто встречался по своим служебным обязанностям. Разговор произошел по окончании официальной беседы, когда переводчики вышли в соседнюю комнату. В то время, когда я провожал своего собеседника к выходу, он спросил меня известно ли мне, что Троцкий обратился с некоторыми предложениями к его правительству? Я подтвердил, что мне это известно. Оп спросил далее — являются ли эти предложения серьезными? Я подтвердил и это. Он спросил — является ли это моим личным мнением? Я сказал, что это не только мое мнение, что это мнение и моих друзей.
Этот его вопрос я понял как подтверждение того, что правительство этой страны действительно получило предложение Троцкого убедиться в том, что действительно предложения Троцкого известны организации и что право Троцкого на эти переговоры не оспаривается.
Вышинский: Какую официальную должность вы занимали тогда?
Сокольников: Заместителя народного комиссара иностранных дел.
Вышинский: Вы передавали кому-нибудь об этой своей беседе с представителем иностранного государства?
Сокольников: Об этой беседе я, примерно, через месяц разговаривал Радеком, а потом с Пятаковым. В июле 1935 года Радек мне сообщил, что Троцкий выражал неудовольствие, что я выполнил это поручение формально, т. е. подтвердил полномочия, но не подтвердил предложения по существу, не защитил их, не агитировал за них.
Летом 1935 года, несколько месяцев спустя после арестов зиновьевцев и части троцкистов, я, зная, что я выделен в параллельный центр, считал, что я обязан связаться с его членами.
Я обратился первоначально не к Пятакову, а приблизительно недели за три или за месяц я встретился с Радеком.
Вопросы, которые мы обсуждали с Радеком, были вопросы выполнения террористических установок и вопросы организационного порядка в этой связи. Затем мы обсуждали и некоторые программные вопросы.
Вышинский: Какие, например?
Сокольников: Программные вопросы в связи о изменением международной обстановки. Я забыл сказать, что мне известно было о переговорах, которые вели члены объединенного центра с правыми.
Вышинский: С кем персонально?
Сокольников: Я знаю, что Каменевым велись переговоры с Бухариным и Рыковым; знаю, что Зиновьев и еще кто-то, сейчас не помню, вели переговоры с Томским и Углановым.
В этих переговорах была установлена общность основных программных вопросов и общность тактических установок, в частности, принятие террористического способа борьбы.
Но правые не вошли в блок. Они заявили, что, будучи согласны со всем, они хотят сохранить свою отдельную организацию, свою центральную группу и поддерживать лишь контакт с объединенным центром.
Что касается программных установок, то еще в 1932 году и троцкисты, и зиновьевцы, и правые сходились в основном на программе, которая раньше характеризовалась как программа правых. Это — так называемая рютинская платформа; она в значительной мере выражала именно эти, общие всем трем группам, программные установки еще в 1932 году.
Что касается дальнейшего развития этой программы, то руководящие члены центра считали, что в качестве изолированной революции наша революция не может удержаться как социалистическая, что теория каутскианского ультраимпериализма и теория бухаринского организованного капитализма, родственная ей, оказались правильными. Мы считали, что фашизм — это самый организованный капитализм, он побеждает, захватывает Европу, душит нас. Поэтому лучше с ним сговориться, лучше пойти на какой-то компромисс в смысле отступления от социализма к капитализму...
Вышинский: Вы с Пятаковым говорили после того, как он вернулся из-за границы?
Сокольников: Да. Это было в январе 1936 года. Пятаков сообщил мне о том, что Троцкий вел переговоры с Гессом. В этих переговорах Гесс был уполномочен выставлять требования, которые касались не только германских интересов, но также интересов еще одной страны. Пятаков передавал мне, что он понял Троцкого таким образом, что это были переговоры по ряду вопросов, по которым и было достигнуто, соглашение. Конечно, предполагалось, что этот проект соглашения будет направлен и в официальные круги, а не останется соглашением только этих двух собеседников. И Пятаков, и я, конечно, очень колебались, видя в развернутом и законченном виде это соглашение. Здесь получился, как ни печально это сказать, концентрированный- букет. Мы понимали, что дело не в наших чувствах — хороших или плохих; мы рассуждали как политики, и следовательно мы должны были решать политический вопрос. Если мы превращаемся просто в придаток немецкого фашизма, который нас использует и выбросит потом, как грязную тряпку, то мы осуждены, опозорены, доказано полнейшее наше ничтожество.
Вышинский: А вы думали, что вас постигнет иная судьба, чем использование вас фашизмом, а потом выбрасывание, как ненужной тряпки?
Сокольников: Конечно. Если бы мы рассчитывали только на такой конец, нам надо было бы полностью ликвидировать блок.
Вышинский: Вы думали, что вам удастся удержать некую самостоятельность?
Сокольников: Я говорю с точки зрения того дня. Мы считали, что у нас остаются известные шансы. В чем мы их видели? Мы видели их в игре международных противоречий. Мы считали, что, скажем, полное засилие немецкого фашизма в Советском Союзе не может быть осуществлено, потому что оно встретится с возражениями других империалистских соперников, что тут могут быть некоторые международные столкновения, что тут мы сможем опереться на другие силы, которые не заинтересованы в укреплении фашизма.
Мы считали, что внутри страны мы сможем опереться на известные слои. Я должен только сказать — мы понимали, что в своих программных установках нам надо возвращаться к капитализму и выставлять программу капитализма, потому что тогда сможем опереться на некоторые слои в стране...
Вышинский: Конкретно, на какие силы вы рассчитывали внутри страны? На рабочий класс?
Сокольников: Нет.
Вышинский: На колхозное крестьянство?
Сокольников: Конечно, нет.
Вышинский: На кого же?
Сокольников: Говоря без всякого смущения, надо сказать, что мы рассчитывали, что сможем опереться на элементы крестьянской буржуазии...
Вышинский: На кулака, на остаточки кулака?
Сокольников: Так. Блок должен был привести к тому, что эти остаточки должны были расшириться. Конечно, я повторяю, что наша программа сделки с немецким фашизмом, которая обеспечила бы приход блока к власти, обозначала и крупнейшие социальные сдвиги в Советском Союзе, и появление сил, которые поддерживали бы правительство блока.
Вышинский: В каком направлении сдвиги?
Сокольников: Сдвиги в сторону реставрации капитализма. Те элементы, которые были бы в этом заинтересованы и приняли это, как благодеяние, были бы довольны такой политикой и поддержали бы блок. Но я хочу сказать, что эта перспектива не очень многим лучше, чем перспектива оказаться просто придатком немецкого фашизма. Но это была перспектива на то, что блок может удержать власть в стране, опять-таки лавируя известным образом между различными классами, опираясь на одних против других.
Вышинский: Словом, коротко говоря, через какие этапы лежал ваш путь к власти, по вашему представлению?
Сокольников: Путь к власти лежал через постепенное восстановление капиталистических элементов, которые бы вытесняли и, в известной мере, замещали элементы социалистические.
Вышинский: А относительно агрессоров?
Сокольников: Мы шли на соглашение с ними, которое бы привело к тому, что в ходе войны и в результате поражения СССР правительство блока могло бы оказаться у власти.
Вышинский: Таким образом, правильно ли я формулирую в обвинительном заключении: «Главной своей задачей параллельный центр ставил насильственное свержение советского правительства, в целях изменения существующего в СССР общественного и государственного строя...» Правильна эта формулировка?
Сокольников: Да, правильна.
Вышинский: Далее, в обвинительном заключении я говорю: «Л. Д. Троцкий и, по его указанию, параллельный троцкистский центр добивались захвата власти при помощи иностранных государств, с целью восстановления в СССР капиталистических отношений». Правильна эта формулировка?
Сокольников: Правильна.
Вышинский: Вы сказали, что вы исходили из необходимости опереться на известные социальные слои населения. Вы назвали кулака, как опору блока. Правильна эта формулировка?
Сокольников: Да, как такую силу, которая, получая от правительства блока определенные выгоды, будет заинтересована в сохранении - власти этого блока.
Вышинский: Кроме этого, на какие еще элементы вы рассчитывали? Рассчитывал ли блок в своей борьбе ограничиться только своими собственными силами или он имел в виду объединить и другие антисоветские элементы в стране?
Сокольников: Несомненно. Это вытекало из той экономической политики, которую намечал блок. Естественно, если блок предполагал предоставление концессий иностранному капиталу, сдачу в аренду отдельных заводов иностранному капитализму, Предполагал, во всяком случае в начале, частичный роспуск колхозов, то очевидно, что это создавало не только прямые элементы крупного капитализма, но и мелко-капиталистическую среду, мелких торговцев, мелкую буржуазию, которая была бы заинтересована в сохранении этого режима и поддерживала бы таким образом блок.
Вышинский: А вот в связи с тем, что вы говорите относительно социально-экономических планов: каково было отношение блока к политике индустриализации?
Сокольников: Отрицательное. Блок считал, что политика индустриализации будет свернута, что часть предприятий перейдет к концессионерам.
Вышинский: То есть вы хотели отказаться от политики индустриализации?
Сокольников: Да.
Вышинский: А политика коллективизации?
Сокольников: Предполагалось отказаться от нынешней политики коллективизации, свернуть эту политику.
Вышинский: Это входило в план тех социально-экономических мероприятий, которые намечал блок?
Сокольников: Мне кажется, я об этом говорил. Это входило в план блока, и мы также понимали, что из этого вытекает отказ от курса на непосредственное строительство бесклассового общества.
Вышинский: Значит, восстановление классового деления общества?
Сокольников: Восстановление капитализма — это и есть восстановление классов.
Вышинский: Значит, устанавливаем для полной ясности: всю совокупность этих мероприятий вы понимаете как программу капиталистической реставрации?
Сокольников: Эта программа есть неизбежный и обязательный вывод из программы правых, т. е., попросту говоря, программы отступления или реставрации капитализма.
Вышинский: Известно вам о привлечении к вашей троцкистской, антисоветской, преступной деятельности нечленов троцкистской организации, других настроенных антисоветски людей?
Сокольников: Мне передавал Пятаков, что в директиве Троцкого о развертывании вредительской работы содержалось указание на то, что группа блока, ведущая вредительскую работу, должна связаться с другими контрреволюционными группами.
Вышинский: Какими именно?
Сокольников: Этого я уточнить не могу. С другими контрреволюционными группами, ведущими такую же работу. Указывалось на то, чтобы найти бывшие вредительские организации среди специалистов.
Вышинский: Среди бывших вредителей периода Промпартии, шахтинского процесса?
Сокольников: Да.
Председательствующий: Скажите, пожалуйста, подсудимый Сокольников, с какими террористическими группами вы были связаны в 1935—36 гг.?
Сокольников: В 1935 году ко мне пришел Тивель и сообщил, что оп связан с террористической группой Закса-Гладнева. Тивель спрашивал указаний о дальнейшей деятельности этой группы.
Председательствующий: На кого эта группа готовила покушение?
Сокольников: Мне Тивель говорил тогда, что у них было задание подготовить террористический акт против Сталина.
Председательствующий: Можно отсюда сделать вывод, что группа Закса-Гладнева была под вашим непосредственным руководством, если к вам обращались за советом?
Сокольников: Я не руководил ее оперативной работой, но я непосредственно санкционировал продолжение ее деятельности.
Председательствующий: А сколько раз и когда вы имели беседы с представителями этой группы Закса-Гладнева?
Сокольников: В начале 1936 года, весной 1936 года.
Председательствующий: Значит, весной 1936 года, в период ваших «колебаний», вы непосредственно были связаны с деятельностью террористической группы, той группы, которая готовила покушение на товарища Сталина?
Сокольников: Я был связан с Тивелем непосредственно, Тивель был непосредственно связан с группой Закса-Гладнева. Выл ли Тивель сам членом этой группы, я не знаю.
Председательствующий: Известно вам было о подготовке в 1934 году покушения на тов. Кирова? Известен ли был вам состав террористического центра, который готовил и осуществил покушение на тов. Кирова?
Сокольников: Мне было известно в начале осени или в конце лета 1934 года, я точно не могу сказать, что в Ленинграде готовится покушение против Кирова. Что касается того, кто его выполняет, этого я не знал. О деталях этого дела меня не осведомили. Но в 1932 году я слышал о составе ленинградского центра.

Председательствующий: Значит, вы подтверждаете ваши показания, что вам известно было о существовании в Ленинграде террористического центра, и в частности, что в центр входили Левин, Котолынов, Мандельштам и другие. Это вы подтверждаете?
Сокольников: Да, подтверждаю, это мне было известно в 1932 году.
Председательствующий: Вам известно, что непосредственное руководство подготовкой террористического акта в отношении тов. Кирова осуществлял Бакаев?
Сокольников: Мне не говорилось об этом непосредственно, но то, что руководство подготовкой террористического акта возложено на Бакаева, мне было известно.
Председательствующий: В какой мере вы были связаны с Рейнгольдом по его террористической деятельности?
Сокольников: Рейнгольд руководил террористическими группами в Москве. Я с ним имел встречи, но относительно его работы он мне никаких сообщений не делал. Относительно тех функций, которые на пего возложены, я знал от Каменева.
Председательствующий: С вами Рейнгольд непосредственно был больше связан, чем с Каменевым?
Сокольников: Но никаких сообщений относительно своей деятельности он мне не делал.

ДОПРОС ПОДСУДИМОГО СЕРЕБРЯКОВА

Вышинский: Скажите, пожалуйста, когда вы возобновили свою антисоветскую преступную деятельность?
Серебряков: Осенью 1932 года. Ко мне зашел Мрачковский и информировал меня о создании троцкистско-зиновьевского блока, назвал состав этого центра и тут же сообщил, что центр решил на случай своего провала выдвинуть запасный центр.
Вышинский: Как вы отнеслись к этому предложению?
Серебряков: Для меня оно не было неожиданностью. Я хотя п отошел от контрреволюционной деятельности троцкизма, по все-таки у меня остались контрреволюционные настроения, несмотря на подачу заявления в 1929 году.
Вышинский: Когда вы подали заявление в 1929 году, вы в действительности оставались троцкистом?
Серебряков: Да, внутренне оставался троцкистом... Осенью 1933 года я встретился с Пятаковым в Гаграх, тогда же он сказал мне, что надо принять активное участие в троцкистской работе. В частности, он ведет вредительскую работу в промышленности, и перед ним стоит также вопрос о развертывании вредительства на транспорте. Я — старый транспортник, связи у меня сохранились, у меня возражений не было и эту часть работы я взял на себя. Кроме того, я взял на себя связь и руководство грузинскими делами через Мдивани.
В 1934 году или, может быть, вконце.1933годапо приезде .в Москву я зашел в НКПС, повидал там А. М. Арнольдова. Я его знал по 1920 и 1927 гг. Он выразил полную готовность взять на себя осуществление и руководство вредительской работой на транспорте. Там мы с ним и наметили программу этой вредительской работы. Мы с ним поставили задачу совершенно конкретную и точную: срыв перевозок, уменьшение ежесуточной погрузки методом увеличения пробега порожних вагонов, методом неувеличения заниженных уже до этого норм пробега вагонов и паровозов, путем недоиспользования тяговой силы мощности паровоза и т. д. В 1934 году, по предложению Пятакова, ко мне в Цудортранс пришел Лившиц, он был начальником Южной дороги. Я его информировал о своем разговоре с Арнольдовым. Он мпе сообщил, что у него на Южной дороге имеется заместитель — Зорин и что тот сможет развернуть работу. В этом же 1934 году я привлек к вредительской работе на транспорте начальника Томской дороги Миронова, которого я знал по НКПС в 1926—27 гг. Он тоже дал согласие принимать участие во вредительской работе. Я имел сведения в 1934 году, что привлечен Фуфрянский, работающий в НКПС, а также Емшанов — заместитель начальника дороги Москва— Донбасс. Называлась также фамилия Князева, как члена организации.
В 1935 году, когда пришел на транспорт Л. М. Каганович.и у меня возникли большие опасения о возможности провала всей группы, Арнольдов меня успокоил, что вредительская деятельность, на транспорте очень хорошо замаскирована вот этими самыми «нормами», что «предельные нормы» получили, так сказать, права гражданства на транспорте. Несмотря на то, что «предельные нормы» получили право гражданства, Каганович разоблачил все это. Арнольдов проводил эту работу не только сам, а с помощью теоретиков «предельных норм», среди которых были не только члены организации. Он был с ними как-то связан, фамилии их он мне не называл.
Арнольдова Каганович снял после разоблачения предельщиков. Тогда Арнольдов сказал, что в НКПС заместителем наркома идет Лившиц, и предложил, чтобы все связи по транспорту передавались Лившицу.
Вот, примерно, кратко о вредительской работе на транспорте.
В 1934 году в Москву приехал Мдивани и выразил желание встретиться со мной и с Пятаковым. И вот в какой-то рабочий день после службы мы пошли на Тверскую улицу; там против почтамта есть какой-то ресторанчик, где и произошел разговор. Мдивани сообщил, что работа развертывается, что центр намечен, и просил нашей санкции. Мы трех человек знали — Мдивани, Кавтарадзе и Мишу Окуджава, а двух — Чихладзе и Кикнадзе Нико — мы совершенно не знали — ни я, ни Пятаков. Мдивани дал нам их характеристики, как старых троцкистов и очень боевых людей, и просил некоторого доверия. Мы не возражали и этим как бы утвердили центр.
Стоял вопрос о террористическом акте против Берия, но мы с Пятаковым не рекомендовали этого делать, мы поставили вопрос так, что террористический акт против Берия может сорвать террористический акт против Сталина. Мы предложили, если есть силы, взяться за подготовку террористического акта против Сталина, не приостанавливая подготовки террористического акта против Берия.
Вышинский: Не приостанавливая?
Серебряков: Не приостанавливая. Осуществлять акт против Берия мы ни в какой мере не рекомендовали раньше, чем они осуществят террористический акт против Сталина.
Вышинский: Следовательно, я правильно понимаю, что вместо одного покушения, которое предлагал Мдивани, вы предложили два покушения?
Серебряков: Да. Когда в 1935 году я встретился опять с Пятаковым, возник вопрос о подготовке еще одного террористического акта, а именно против Ежова.
Было дано задание Мдивани поставить вопрос о возможном объединении с дашнаками в Армении, с муссаватистами в Азербайджане и грузинскими меньшевиками в Грузии.
Вышинский: Что было реально сделано во исполнение этого решения?
Серебряков: Насчет дашнаков и муссаватистов в конце 1936 года Мдивани мне сообщил, что он нащупал только связь, а с меньшевиками он заключил соглашение. Контакт с меньшевиками у пего был установлен на той основе, что Грузии предоставляется превалирующее влияние на территории Закавказья.
Вышинский: Грузия подчиняет своему влиянию Армению и Азербайджан?
Серебряков: Да. Она — самостоятельное государство, играющее в Закавказье ведущую роль.
Вышинский (к подсудимому Лившицу) : Показания Серебрякова в части, касающейся связи с вами, подсудимый Лившиц, не вызывают каких-либо замечаний? Все, что говорил Серебряков, так и было?
Лившиц: Так это и было.
Председательствующий: Скажите, подсудимый Серебряков, говорил ли вам Пятаков в 1935 году о том, что необходимо расширить сеть террористических организаций на транспорте?
Серебряков: Не Пятаков, а Лившиц мне это сообщил, ссылаясь на Пятакова.
Председательствующий: При этом разговоре Лившиц указывал па особое значение вашей работы в предмобилизационный период. В своих показаниях вы говорите: «Мы с Лившицем, между собой говорили и пришли к ыыводу, что, помимо действий организаций и в центре и на местах, которые должны вначале внести путаницу и неразбериху в работу транспорта, надо будет также обеспечить возможность в первые дни мобилизации занять наиболее важные железнодорожные узлы, создав в них такие пробки, которые бы привели в расстройство транспорт и снизили бы пропускную способность железнодорожных узлов». Вы подтверждаете это?
Серебряков: Да.
Председательствующий: Подсудимый Лившиц, вы подтверждаете разговор, который вел Серебряков на эту тему?
Лившиц: Разговор я подтверждаю.
Председательствующий: Подсудимый Пятаков, вы подтверждаете, что такого рода указания вы давали Лившицу?
Пятаков: Да, конечно.
Председательствующий: У защиты есть воцросы?
Защитники: Нет.
Председательствующий: Заседание закрывается. Объявляется перерыв до 11 часов утра 25 января.

Утреннее заседание 25 января

ДОПРОС СВИДЕТЕЛЯ ЛОГИНОВА

Суд переходит к допросу свидетеля Логинова — бывшего управляющего треста «Кокс».

Вышинский: Что вам известно о троцкистской подпольной деятельности Пятакова?
Логинов: С Пятаковым я встречался в начале 1928 года. Я был исключен в это время из партии и направлен в Верхнеудинск. Я ехал вместе с Лившицем и Голубенко. В Москве мы зашли к Пятакову для того, чтобы получить указания, как нам быть. Пятаков дал нам директиву о том, что, очевидно, в ближайшее время нужно будет подать двурушническое заявление об отходе от оппозиции, чтобы вернуться в партию и тем самым получить возможность снова группировать вокруг себя троцкистские кадры и продолжать борьбу против партии.
Вышинский: Вы последовали совету Пятакова относительно подачи двурушнического заявления?
Логинов: Да. Выло условлено с Пятаковым, что если борьба примет более затяжной характер, то он сам подаст заявление об отходе от оппозиции, и это должно послужить сигналом нам для подачи соответствующих заявлений на местах. Мы так и поступили, т. е. когда Пятаковым было опубликовано такого рода заявление, мы на местах — я, Голубенко и Лившиц — подали заявление о присоединении к заявлению Пятакова и были восстановлены в партии.
Вышинский (обращаясь к Пятакову) : Вы подтверждаете эти показания свидетеля?
Пятаков: Двурушнических целей у меня не было, но поскольку я партии не выдал своих сообщников, скрытых троцкистов, и поскольку у меня еще оставались расхождения по внутрипартийным вопросам, в частности, по вопросу относительно репрессии в отношении оппозиции...
Вышинский: Это вы говорили.
Пятаков: В этом смысле я не договорил до конца.
Вышинский: И в этом смысле ваше поведение было двурушническим?
Пятаков: Да.
Вышинский (обращаясь к Логинову): Я хочу выяснить, был ли разговор о двурушничестве в это время или не был. Логинов, вы подтверждаете?
Логинов: Да.
Вышинский: Были ли у вас встречи с Пятаковым, когда вы находились за границей?
Логинов: Я имел там целый ряд встреч с Пятаковым. В одну из наших встреч Пятакова интересовал вопрос, каково настроение бывших троцкистов, которых знал Пятаков хорошо, таких лиц, как Коцюбинский и Лившиц.
Пятаков тогда поставил передо мною вопрос о том, что нужно снова воссоздавать троцкистскую организацию. В последующую встречу Пятаков сказал, что основной формой борьбы должна быть отныне террористическая деятельность; при этом Пятаков сказал, что это не его личная точка зрения, а точка зрения Троцкого.
Вышинский: Говорил вам Пятаков, против кого направлены террористические акты?
Логинов: Да. Пятаков указывал, что террористический акт должен быть направлен в первую очередь против Сталина. В последующие встречи Пятаков сказал мне, что, исходя из указаний Троцкого, нужно внести во всю эту борьбу определенные моменты организованности. Пятаков предложил создать на Украине троцкистский центр, в который вошли бы Коцюбинский, Голубенко, Лившиц, и я.
Вышинский: Это было в каком году?
Логинов: Это было, примерно, летом 1931 года.
Вышинский: Встречались ли вы после 1931 года с Пятаковым, где, когда и каковы были предметы встреч и бесед?
Логинов: После 1931 года моя встреча с Пятаковым произошла в конце 1932 года. Я сообщил Пятакову, что украинский центр создан в том составе, какой был намечен Пятаковым, и что мы приступили уже к подпольной работе на Украине. Пятаков сказал мне тогда, что в соответствии с директивами Троцкого уже фактически осуществилось объединение троцкистов и зиновьевцев в основном на почве, террористической деятельности и что в Москве работа уже развернута достаточно широко. Предлагал и на Украине переходить от разговоров о терроре к практическим действиям.
Вышинский: А вам было известно, что Пятаков в 1932 году вновь был за границей?
Логинов: Да, это стало мне известным в 1934 году, когда я встретился с Пятаковым. Пятаков передал мне целый ряд совершенно новых установок от имени Троцкого. Он выразил недовольство тем, что вопрос о террористической борьбе по-прежнему ограничивается у нас общими фразами. Пятаков сказал, что основное внимание должно быть уделено именно террору и что один исполнитель значительно дороже ряда широких организаций. Кроме того Пятаков сказал тогда, что сейчас авторитет Центрального Комитета и доверие к его политике в стране исключительно выросли, и поэтому Троцкий очень настойчиво требует усиленно развернуть работу по дискредитации политики, проводимой Сталиным.
В начале лета 1935 года Пятаков поставил мне вопрос, подготовлены ли мы всерьез для террористической борьбы. Я указал, что да, нами — украинским центром — отобран целый ряд лиц, которые дали свое согласие быть исполнителями террористических актов. Эти лица подготовлены и ждут только сигнала со стороны центра. Пятаков сказал, что сейчас троцкистский параллельный центр подготовляет одновременный террористический удар. Он указал тогда, что надо совершенно твердо готовить террористические акты против Сталина, Молотова, Ворошилова, Кагановича, а на Украине— против Косиора и Постышева. Я ответил, что основные наши исполнители предназначены для террористических актов на Украине, кроме ряда отдельных лиц, которые предназначались для вызова в Москву.
Вышинский: Много их было?
Логинов: В Одессе под руководством Голубенко была организована группа лиц, которую возглавлял Калашников и которая подготовляла террористический акт против Сталина; в Днепропетровске возглавлял группу Жуков, подготовлявший террористический акт против Ворошилова. Во время этой же встречи Пятаков поставил вопрос, что сейчас нужно встать на путь широкой деятельности в области разрушения тяжелой промышленности.
Вышинский: Что же вам указал делать в этой области Пятаков?
Логинов: Он указал, что основное внимание должно было быть уделено химической части коксо-химической промышленности, ибо она имеет оборонное значение. Поэтому Пятаков сказал, что химию надо сорвать всеми путями. Мы встали на путь задержки строительства и пуска новых цехов химической промышленности. Вместе с управляющим трестом «Коксохиммонтаж» Яновским мы построили работу по новому строительству таким путем, что химические цеха вступали в эксплоатацию на год, на два года позже коксовых печей. Это было нами сделано в отношении Мариупольского завода. На том же заводе были пущены коксовые печи без единого обслуживающего цеха, т. е. без угольного склада, без которого совершенно невозможно давать доброкачественный кокс, без подсобных мастерских, химических лабораторий и т. д.
Система вредительских мероприятий была осуществлена на Ново-Енакиевском коксо-химическом заводе и на Криворожском заводе.
Были еще аналогичные акты по Горловскому заводу. Задержано было строительство мойки на строительстве Старо-Енакиевской углеобогатительной фабрики.
Вышинский: Не было ли у вас разговора с Пятаковым о его новой поездке за границу?
Логинов: Пятаков указывал, что он в 1935 году вновь был за границей. Он мне говорил, что получил от Троцкого подтверждение директивы о том, чтобы установить связь с иностранцами-фашистами, находящимися внутри Союза,, более решительно, чём это проводилось до этого времени. При этом Пятаков мне указывал, что имеется совершенно твердая договоренность Троцкого с фашистскими организациями в Германии и договоренность с руководящими правящими кругами в Японии о совместной борьбе против советской власти.
Вышинский: На каких условиях?
Логинов: Он сказал, что вопрос идет о больших территориальных уступках как на Востоке, так и на Украине и что мы сейчас должны будем всеми мерами содействовать поражению Советского Союза.
Вышинский: Когда он вам говорил это?
Логинов: Он говорил мне об этом в начале 1936 года.
Вышинский: О совещании в этот период Пятаков вам не говорил?
Логинов: Не говорил.
Вышинский (обращаясь к Пятакову): Вы говорили, что после получения директивы от Троцкого вы хотели собраться и обдумать, как дальше быть. Вы говорили об этом с кем-нибудь из членов центра?
Пятаков: Я говорил об этом с Радеком и Сокольниковым. Мы предполагали собрать сначала самый центр с привлечением Томского. А после центра — собрать круг людей, которые были, если можно так выразиться, областными» организаторами.
Вышинский: Решая вопрос о том, что это должен быть узкий круг людей, вы исходили из остроты вопроса?
Пятаков: Это был разговор между Радеком, мной и Сокольниковым. И я и Радек понимали, что постановка такого вопроса перед активом троцкистской организации неминуемо повлечет за собой и обсуждение, и дискуссии, и, по всей вероятности, раскол; поэтому речь шла об очень узком круге людей.
Вышинский (обращаясь к Логинову): Теперь о Ратайчаке. Скажите, как вы были с ним связаны по преступной деятельности? На какой почве вы соприкасались?
Логинов: Так как Ратайчак хорошо знал коксо-химическую промышленность, я рассказывал ему, какие мероприятия мы намечали.
Вышинский: Мероприятия преступного порядка?
Логинов: Да, были общие точки соприкосновения в преступной деятельности.
Когда стал вопрос об установлении связи с фашистскими организациями, я Ратайчаку сказал, что ему надо было бы поговорить с Граше, которого я не знал лично, но слыхал о нем от Москалева.
Вышинский: Что вы говорили Ратайчаку о связи с Граше и агентами иностранной разведки?
Логинов: Я говорил, что перед нами стоит задача установления связи с иностранными разведками.
Вышинский: Как Ратайчак отнесся к вашему сообщению?
Логинов: Ратайчак в этот момент как раз искал через кого можно было бы установить связи с иностранной разведкой, и я ему указал на Граше.
Вышинский (обращаясь к Ратайчаку): Был у вас такой разговор с Логиновым?
Ратайчак: Да, такой разговор имел место. Логинов сообщил мне, что имеет соответствующую директиву от Пятакова. Скоро от Пятакова получил директиву и я.
Вышинский: Обвиняемый Пятаков, вы подтверждаете это показание?
Пятаков: В основном подтверждаю.
Вышинский: Ссылаясь на вас, Логинов говорил, что с ним Ратайчак советовался, как найти человека, через которого можно установить связи с агентами немецкой контрразведки. Правильна ссылка Ратайчака на вас?
Пятаков: Правильна
Вышинский (обращаясь к Логинову): Кроме этого разговора с Ратайчаком, у вас были еще беседы по поводу конкретных преступных действий?
Логинов: С Ратайчаком у меня был еще разговор относительно вредительской работы в коксохимии.
Вышинский: Известно ли вам что-либо о преступной деятельности Лившица?
Логинов: Вернувшись из Берлина в 1931 году в конце лета или в начале осени, я встретился с Лившицем и передал полученные мною в Берлине от Пятакова директивы. Я сообщил Лившицу о создании Пятаковым украинской троцкистской организации, куда входил также и Лившиц.
В 1932 и 1933 гг. в троцкистском подполье на Украине нам пришлось с Лившицем проводить совместную работу. Мне было известно о той работе, какую Лившиц начал проводить в Харькове на железной дороге. Известны были те лица, которые были вовлечены Лившицем в состав троцкистской подпольной организации. Лившиц разделял позиции террористические. Уехал он с Украины в 1933 году— тогда, когда к практической деятельности по террору мы еще не приступили. Снова встретился с Лившицем в начале 1936 года и узнал от него, что он довольно успешно работает на железной дороге, что он связан не только с теми лицами, каких я знал по Украине, но что у него есть целый ряд связей с другими лицами.
Вышинский (обращаясь к Лившицу): Вы не имеете никаких замечаний но поводу показаний свидетеля Логинова?
Лившиц: Нет.
Председательствующий: У защиты есть вопросы к свидетелю?
Коммодов (обращаясь к Логинову): К какому году относится ваш разговор с Ратайчаком относительно Граше?
Логинов: Ко второй половине 1934 года.
Коммодов: Вредительские акты, о которых вы говорили, в частности на Горловском заводе, предшествовали этому разговору?
Логинов: Это было в 1935 году.
Вышинский (обращаясь к Ратайчаку): После разговора с Логиновым вы потом связались с Граше?
Ратайчак: Да.
Вышинский: Следовательно, оправдалось то, что Граше может связаться с агентами германской разведки?
Ратайчак: Оправдалось.
Председательствующий: У подсудимых нет вопросов?
Подсудимые: Нет.

ДОПРОС ПОДСУДИМОГО БОГУСЛАВСКОГО

Председательствующий: Подсудимый Богуславский, вы подтверждаете свои показания, которые давали на предварительном следствии?
Богуславсний: Да, подтверждаю.
Вышинский: Расскажите, в чем выражалась ваша преступная троцкистская деятельность в Сибири?
Богуславский: В Сибири моя деятельность началась с начала февраля 1928 года, когда я приехал туда после исключения меня XV съездом из партии. В Новосибирске, куда я приехал для работы, находилось несколько активных, видных в прошлом, троцкистов. Там были: Муралов, Кроль, Сумецкий, Сурнов. Кроме того, в Барнауле был Сосновский, в Минусинске был Смилга и скоро в Томск приехал Радек.
В конце февраля 1928 года я получил через Сосновского директиву Троцкого о создании сибирского троцкистского подпольного центра. Задачи, которые ставились тогда этому центру, сводились, во-первых, к тому, чтобы максимально сохранить в Сибири те кадры троцкистов, которые не были подвергнуты государственным репрессиям или репрессиям партийного порядка — исключению и т. д. Во-вторых, — к объединению и направлению подпольной деятельности находящихся в разных местах Сибири троцкистов. В-третьих,—к распространению, в первую очередь по районам сосредоточения ссыльных троцкистов, подпольных документов и, наконец, последнее — к организации материальной помощи троцкистам, которые находились в Сибири в ссылке.
Этот центр был организован в следующем составе: руководитель центра — Муралов Н. И., я — Богуславский, Сумецкий, Кроль, Сурнов, Сосновский, Белобородов, а затем по приезде и Радек.
Вышинокий: Радеку объявили об этом?
Богуславский: Да, объявили. Причем вопросы текущего непринципиального характера разрешались тем составом центра, который постоянно находился в Новосибирске, а вопросы принципиального характера разрешались, согласовывая их тем или иным способом с теми членами центра, которые находились вне Новосибирска в других районах Сибири.

Отвечая на вопросы государственного обвинителя, с кем в Москве был связан сибирский центр, Богуславский показывает, что в 1928 году — и Эльциным, в 1930—31 и 32 гг.— со Смирновым.

Вышинский: Когда и где вы встречались с Пятаковым?
Богуславский: В начале 1932 года, месяца не помню, видимо в феврале, в Наркомтяжпроме, в кабинете Пятакова.
Вышинский: В последующие годы встречи были?
Богуславский: Были.
Вышинский: Когда и где?
Богуславский: В 1933 году — там асе, в Наркомтяжпроме, в 1934 году — на квартире у Пятакова.
Вышинский: Не можете ли вы припомнить, о чем вы с ним говорили в 1932—1933 и 1934 гг.?
Богуславский: В 1932 году Пятаков информировал меня о свидании, которое имело место в Берлине между Пятаковым, Смирновым и Шестовым — с одной стороны, и Седовым — с другой. Он сказал мне о том, что во время этих встреч была получена директива Троцкого, которая ставит на иные рельсы работу троцкистов, а именно: основным методом работы становится террор, т. е. осуществление террористических актов против руководителей партии и правительства, а затем, как он тогда мне сказал, задача заключается в том, чтобы чинить всяческие затруднения в хозяйственной работе Советского Союза.
Это указание Пятакова в отношении террора меня не очень удивило, ибо я об этом знал со слов И. Н. Смирнова, в конце 1931 года. Тут я должен сказать о создании нового сибирского центра. Это совпадало с 1932 годом.
Вышинский: В чем было дело?
Богуславский: Произошло это вот в связи с чем. В 1929 году Смирнов передал нам директиву Троцкого о том, чтобы, не складывая оружия, не разоружаясь идейно, разоружаться организационно, заявлять о прекращении фракционной работы, возвращаться в партию, причем, насколько можно, в своих заявлениях сохранить кое-какой идейный багаж из старого троцкистского арсенала, что мы с И. Н. Смирновым и сделали. В связи с новой директивой Троцкого, о которой я говорю и которую мне передал в части террора Смирнов, а в другой части—Пятаков, встал вопрос о воссоздании в том или ином виде троцкистского сибирского центра. Смирнов прямо сказал, что этот центр должен состоять из руководителя Муралова Н. И., меня — Богуславского и Сумецкого, которые все были членами старого троцкистского центра, благодаря чему сохранялась преемственность в работе.
Позднее, в 1934 году, в состав сибирского центра был введен, также и Дробнис.
Работа в 1932 году, главным образом, сводилась к налаживанию растерянных связей и подготовке к организации террористических актов. Причем непосредственное руководство террористической работой принял на себя руководитель центра Муралов.
Одновременно я лично нащупывал возможность проведения в жизнь второй части директивы о создании, так называемых, затруднений в проведении хозяйственной политики советского правительства и партии. Я был связан по своей работе с хозяйственными кругами Сибири, и эта работа была возложена на меня.
Тогда в разгаре было строительство Кузнецкого металлургического завода. Поэтому в промышленности вредительская работа должна была проводиться по линии Кузбасса и затем, одновременно с этим, — на транспорте.
Давая мне директиву о создании затруднений в хозяйственной политике партии и правительства, Пятаков сказал, что в Кузбассе работает Шестов, человек ему известный, и что этот Шестов имеет директиву приступить к осуществлению вредительских действий в Кузбассе, в угольной промышленности и на важнейших стройках.
По возвращении в Новосибирск, я о своем разговоре рассказал Муралову. Он подтвердил, что действительно имеет директивы и предложил заняться проведением вредительской работы на транспорте. Я тогда же приступил к этой работе. В том же 1932 году мне стало известно от Муралова о том, что в Новосибирске организована террористическая группа под руководством Ходорозе, причем эта террористическая группа имеет задание от него, Муралова, подготовить, и когда ей будет указано—совершить покушение на секретаря западно-сибирского краевого комитета партии Эйхе. Кроме той террористической группы, о которой я упоминал, группы Ходорозе, в 1933 году Муралов сообщил, что создана террористическая группа в Кузбассе, имеющая задачей подготовить покушение на руководителей партии, которые бывают в Кузбассе. Муралов сообщил мне также, что руководитель первой группы Ходорозе командировал одного из участников этой группы Николая Иванова в Москву для совершения убийства Сталина. В 1933 году мною были созданы троцкистские ячейки на Омской дороге.
Вышинский: Конкретно, для каких целей?
Богуславский: По проведению всех мероприятий, намеченных по транспорту. В конце 1933 года я имел разговор с руководителем этой организации на Омской дороге Финашиным, который мне сообщил, что работа поставлена в нескольких депо Омской дороги, причем главное внимание направлено на паровозное хозяйство. Что же касается Томской дороги, то там была организована группа в 1933 году — руководитель Оберталлер. Житков— руководитель локомотивного отдела паровозной службы Томской дороги и Эйдман — главный инженер. Оберталлер сообщил, что наГТомской дороге также поставлено вредительство.
Вышинский: Кто такой Оберталлер?
Богуславский: Он был начальником строительства дороги. Оберталлер назвал мне депо, где были созданы низовые ячейки троцкистов и где, опять-таки, вредительская работа направлена, главным образом, на паровозное хозяйство.
В 1934 году работа сибирского центра и в частности моя работа переходит на новые рельсы. В 1934 году я имею вторую встречу с Пятаковым, причем эта встреча была на квартире у Пятакова. Найдя работу нашу совершенно неудовлетворительной, Пятаков поставил ужо, задачи, которые хотя были неновы, но звучали по-новому. В 1934 году впервые в нашем лексиконе появляется громко сказанное слово — «вредительство». В ответ на мои якобы некоторые упадочнические настроения, которые были вызваны арестом Смирнова И. Н. и целого ряда лиц в 1933 году (а этот разговор был в начале 1934 года), Пятаков сказал:
Надо развернуть работу, тем более, что от Троцкого имеются письма, директивы. Он обвиняет нас в ничегонеделании, граничащем, как он тогда говорил, с саботажем его, Троцкого, директив.
Вышинский: Вы делали что-нибудь по этим директивам в 1934 году?
Богуславский: По отдельным встречам, которые у мена были с членами центра Мураловым и Сумецким, я знал о том, что Дробнис осуществил связь с Норкиным, что привлечена довольно значительная группа инженерно-технического персонала и что там работа эта развернута.
Что касается работы на транспорте, которой руководил я сам, то в 1934 году значительно увеличивается количество аварий на железной дороге, которые осуществлял Житков. В 1934 году значительно увеличивается количество и процент выхода из строя паровозов. И, наконец, в 1934 году осуществляется особенно значительно вредительская работа на строительстве новых железных дорог, в частности, на дороге Эйхе — Сокол.
В 1934 году мне стало известным, что кроме тех террористических групп, о которых я говорил, группы Ходорозе и Шестова, Мурадов поручил директору одного из совхозов—Кудряшеву—совершить террористический акт против Председателя Совнаркома Молотова, приезд которого ожидался в Сибирь, и в частности в этот совхоз. Об этом мне сказал Муралов.
Вышинский: Кто готовил этот террористический акт?
Богуславский: Кудряшев, по поручению Муралова.
Вышинский (обращаясь к Муралову): Обвиняемый Муралов, было такое дело?
Муралов: Поручение было дано не Кудряшеву, а Шестову и Ходорозе.
Вышинский (обращаясь к Шестову): Вы подтверждаете показание Муралова, что он вам поручил организовать покушение на товарища Молотова?
Шестов: Да, подтверждаю.
Вышинский (обращаясь к Богуславскому): Обвиняемый Богуславский, разъясните.
Богуславский: Подготовка террористических актов велась таким образом, чтобы они не были сосредоточены в одном месте. Шестову поручено было организовать террористический акт против Молотова, если он приедет в Кузбасс, что и было сделано обвиняемым Арнольдом. Но параллельно это же было поручено Кудряшеву. Я это утверждаю, об этом мне сказал сам Кудряшев. Организация Шестовым террористических групп таким образом, чтобы они могли осуществить террористический акт в любом месте Кузбасса, не исключает подготовки этого акта в совхозе...
Вышинский: От кого Кудряшев получил такое задание?
Богуславский: От Муралова.
Вышинский: О подготовке покушения на Молотова Шестовым вам было известно от кого?
Богуславский: От Муралова.
Вышинский: На кого готовил покушение Житков?
Богуславский: Это было покушение, которое подготавливал Житков против Кагановича, но это было позже, это было в 1935 году.
Вышинский: А против тов. Кагановича еще кто-нибудь готовил покушение, кроме Житкова?
Богуславский: Да, Шестов. Он готовил группы, которые должны были действовать, если кто-нибудь из членов правительства, в том числе и Каганович, приехали бы в Сибирь.
Вышинский: А известно вам, что Бермант готовил покушение?
Богуславский: Да. Но Бермант был здесь, в Москве.
Вышинский: Отвечайте, Бермант готовил или не готовил террористический акт?
Богуславский: Готовил.
Вышинский: Это вам известно было от кого?
Богуславский: От самого Берманта.

Из дальнейших ответов Богуславского на вопросы государственного обвинителя выясняется, что он знал Берманта с 1928 года как члена подпольной троцкистской организации.

Вышинский: Вам Бермант был известен с 1928 года как член троцкистской подпольной организации. Вам известно было, что у Берманта хранилось оружие?
Богуславский: Он мне об этом сообщил.
Вышинский: А не было ли разговора, чтобы он переправил это оружие к вам в Сибирь?
Богуславский: Было специальное указание о том, чтобы он переправил это оружие в Западную Сибирь. И он повез это оружие, но был арестован, и оружие было отобрано в августе 1936 года. А предложение я ему сделал в июле 1936 года.
Вышинский: Почему вы на допросе об этом скрывали и не говорили?
Богуславский: Я не скрывал. Это в моих показаниях имеется.
Вышинский: Вы сразу стали давать откровенные показания?
Богуславский: Нет, не сразу, но скоро.
Вышинский: Сначала вы не давали никаких показаний, потом стали давать. Может быть, это объясняется какими-нибудь специфическими условиями вашего содержания под стражей, может быть, на вас было оказано какое-нибудь давление?
Богуславский: Нет.
Вышинский: Может быть, вам было просто предложено давать те показания, какие вы дали дальше, обусловив это облегчением вашей участи?
Богуславский: Нет.
Вышинский: Следовательно, вы совершенно добровольно, искренне стали давать эти показания по своим внутренним личным убеждениям?
Богуславский: Совершенно верно, и, если мне будет разрешено судом, я хочу изложить эти мотивы.
Вышинский: Какие мотивы вас, Богуславского, старого троцкиста, десяток лет отдавшего борьбе на троцкистских позициях против партии, против советской власти, до самого дня ареста эту свою антисоветскую троцкистскую деятельность проводившего, какие мотивы заставили вас говорить то, что вы говорите, разоблачать людей, разоружаться и т. д.? Что вас к этому привело?
Богуславский: Что меня привело к этому? Я здесь перед судом должен прямо сказать, что в последние годы, я хочу сказать, что в 1934, 35, 36 гг. меня не только смущало, но очень тяготило то преступное положение, в котором я находился.
В связи с этим, я хочу указать на ту совершенно нетерпимую и невероятную гниль внутри троцкистской организации, которой я не мог не чувствовать на каждом шагу. Признаюсь, что очень многое для меня стало ясным только на самом процессе и раньше мне было совершенно неизвестно. Я не могу не признаться перед судом, какое гадливое, омерзительное чувство мною овладело, когда Радек рассказывал здесь о том, что еще не успел оформиться блок с зиновьевцами, а уже начались разговоры о том, как бы кто-нибудь кого-нибудь не объегорил в этом блоке...
Второе это то, что мы, ведя работу на месте, абсолютно не знали, что за нашими спинами проводится распродажа иностранному капиталу нашей страны. Отчасти я узнал об этом, когда мне было вручено обвинительное заключение. Но для меня все стало ясно лишь здесь, когда я слушал показания Пятакова и Радека.
Вышинский: От вас Пятаков и Радек скрывали?
Богуславский: Они же здесь показали, что последнюю директиву Троцкого конца 1935- года в особенности скрывали и никому о ней не говорили, в том числе и мне.
Конечно и без этого я обязан был понимать, хотя бы то, что понимает каждый рабочий и колхозник в нашей стране, куда это ведет. Мы, стоя на точке зрения невозможности построения социализма в одной стране, вступая на путь террора и вредительства, должны были себе отдавать отчет в том, что же мы собираемся строить, если не социализм. Ведь есть социализм и капитализм.
Вышинский: Но это вы когда поняли?
Богуславский: Да, правильно, я об этом и говорю. Когда меня арестовали, я чувствовал себя в положении человека, который ходит у глубокой пропасти и знает, что он должен в нее упасть. В течение 8 дней, до моих первых показаний, для меня уже было совершенно ясно, что пора кончать. Конечно, я это понял слишком поздно... Ведь на самом деле отвратительно все, что мы делали, начиная с этой отвратительной диверсантской работы. Говорят, «рыба воняет с головы», и эту голову мы должны были отсечь, но мы этого не сделали. И мы проводили вредительские действия, диверсионные акты, в целях обеспечения поражения нашего Союза. Я совершил преступление.

ДОПРОС ПОДСУДИМОГО ДРОБНИСА

Председательствующий: Подсудимые Дробнис, вы подтверждаете те показания, которые вы давали на предварительном следствии и Военной коллегии Верховного суда Союза ССР в Новосибирске?
Дробнис: Да.
Вышинский: Вы подтверждаете показания Богуславского о том, что вы были членом западно-сибирского троцкистского центра?
Дробнис: С конца июля 1934 г. На меня было возложено руководство всей вредительской и диверсионной работой по всему Кузбассу.
Вышинский: А до этого вы принимали какое-нибудь участие в подпольной троцкистской преступной деятельности после 1927 года?
Дробнис: После возвращения моего в партию в 1929 году, троцкистская деятельность моя возобновилась в начале 1932 года. У меня был ряд сомнений, которые послужили источником дальнейшей моей преступной деятельности. Зная о моих настроениях, И. Н. Смирнов беседовал со мной о необходимости возобновления троцкистской контрреволюционной работы, о новых директивах Троцкого о переходе к тактике террора. Я эту установку Смирнова принял.
Смирнов сказал, что мне нужно связаться с Пятаковым, который несколько подробнее меня информирует. Так как в 1932 году я уехал в длительную командировку, с Пятаковым связался только в феврале 1933 года.
В Средней Азии, куда я ехал на работу, я по указанию Пятакова связался со Смилгой и Сафоновой, причем Смилга, информируя меня, сказал, что дело заключается в том, чтобы организовать и развернуть террористические группы для того, чтобы можно было их импортировать в Москву в случае, если этого потребует центр.
Я прожил в Средней Азии весь 1933 год и в мае 1934 года оттуда уехал, потому что было решение троцкистского центра перебросить меня в Западную Сибирь. Так как Пятаков располагал возможностью перебросить меня по линии промышленности, эта задача разрешалась вполне легко.
Вышинский: Значит, Пятаков использовал свое служебное положение и перебрасывал вас, куда это ему было надо?
Дробнис: Ну, конечно, само собой понятно. В 1934 году, перед тем, как отправиться в Западную Сибирь, я имел беседу с Пятаковым у него в кабинете. Пятаков мне подчеркнул и подтвердил необходимость моей поездки в Западную Сибирь для того, чтобы укрепить там троцкистскую контрреволюционную деятельность, и вместе с тем выдвинул совершенно новую задачу: не только террор, но и диверсия, и вредительство. Он повторил, что надо действовать энергично и настойчиво, не останавливаясь ни перед какими средствами. Все средства необходимы и хороши,—это директива Троцкого, которую разделяет троцкистский центр.
Пятаков сказал также, что необходимо привлечь к этой работе и специалистов из числа бывших вредителей и тех, кто контрреволюционно настроен, и что мне необходимо в Западной Сибири связаться с Шестовым, Леоновым и Владимиром Косиором.
Пятаков мотивировал необходимость диверсионной и вредительской работы исключительно внутренними соображениями. Он мне ни тогда, ни после, при нашей вторичной встрече, ни слова не сказал о новых установках и о договорах со всякими иностранными государствами, которые ведет Троцкий и на что он получает визу от центра. Он мне пи слова не сказал об имеющихся соглашениях и сговорах насчет раздела страны и пр. и т. д.
Мне было указано о необходимости связаться с западно-сибирским центром, и я по дороге в Кемерово, куда был назначен заместителем начальника Кемеровокомбинатстроя, имел беседу с руководителем западно-сибирского центра Мураловым. Муралов мне сказал, что он сам непосредственно руководит террористической работой, что созданы группы Ходерозе, Шестова и др., что имеются террористические группы в Томске, главным образом в вузах. Муралов также сказал, что он непосредственно руководит и вредительской работой в сельском хозяйстве по Западной Сибири, причем одним из его ближайших сотрудников является Меерченко, что работой по вредительству на транспорте ведает Богуславский, а мне надо будет обратить внимание на работу в Кузбассе.
Я задал вопрос Муралову: каково отношение к этому центру Раковского? Муралов ответил, что Раковский до момента своего отхода, не являясь членом западно-сибирского центра, однако, был непосредственно связан с ним и был прекрасно информирован о новой тактике, о новых директивах Троцкого относительно террора и диверсии.
Вышинский: В Кемерово вы связались с местными троцкистами?
Дробнис: В Кемерово я стремился заслужить доверие партийных и советских организаций, чтобы уменьшить подозрительное н недоверчивое отношение к себе и потом начать вербовать людей. В марте 1935 года я был вызван к Пятакову, чтобы проинформировать его о моей вредительской, диверсионной работе в Кузбассе и особенно на Кемеровском химическом комбинате. Пятаков сообщил мне, что па Кемеровском химкомбинате по его поручению развернул уже довольно серьезную вредительскую работу начальник строительства комбината Норкин и что этой работой занимается главный инженер Карцев. В этой же беседе Пятаков сказал, что Троцкий требует наиболее энергичной наступательной работы, причем он подчеркнул, что не надо стесняться средствами.
Я вернулся обратно в Кемерово, связался с Норкиным, и мы развернули работу. Норкин мне сказал, что у него имеется, хотя и неписаный, план вредительской работы. Я против этого плана не возражал, тем более, что этот план в некоторых частях в значительной мере был выполнен.
Вышинский: Как вы узнали об этом плане, в чем он заключался?
Дробнис: План этот, разработанный Норкиным, был согласован с Пятаковым. Одна из вредительских задач в плане — это распыление средств по второстепенным мероприятиям. Второе — это торможение строительства в таком направлении, чтобы важные объекты не ввести в эксплоатацию в сроки, указанные правительством.
Вышинский: Главным образом, по предприятиям оборонного значения?
Дробнис: Да. Далее частые перепроектировки, задержка расчетов с проектирующими организациями, из-за чего проекты получались очень поздно. Это, само собой понятно, задерживало темпы и ход строительства.
В действующих предприятиях по коксо-химическому заводу сознательно был допущен ряд недоделок, которые очень серьезно отражались на работе завода, понижали качество продукции, давали кокс очень высокой влажности и зольности. Несмотря на то, что рабочие коксо-химического завода стремились улучшить работу, им это не удавалось вследствие вредительства, которое там проводилось.
Кроме того организовывались и аварии. Имели место две аварии очень серьезного характера. Правда, без смертных случаев, но рабочие получили серьезные повреждения.
Вышинский: Дальше?
Дробнис: По указанию центра мне также надо было связаться с Шестовым. Шестов приехал ко мне в Кемерово осенью 1935 года. При этой встрече Шестов рассказал, какие у него намечены мероприятия, главным образом, по срыву шахтостроения, снижению добычи угля и ряду других мероприятий. Он мне посоветовал, чтобы я использовал на Кемеровском руднике бывшего вредителя Пешехонова для вредительской работы.
Шестов, очевидно, не мог охватить Кемеровского рудника. Поэтому мне пришлось непосредственно заняться этим делом. Мне удалось получить связи с заместителем начальника, а потом начальником шахты «Центральная» Носковым, с Шубиным, Куровым и при их помощи провести вредительскую работу.
Вышинский: Носков, Шубин и Куров — это все те, которые судились по кемеровскому процессу?
Дробнис: Да. В одной беседе Носков заявил мне о том, что Пешехонов ему сказал, что он привлек в организацию для вредительской работы немецкого инженера Штиклинга.
Вышинский: Тот самый Штиклинг, который проходил по кемеровскому делу?
Дробнис: Да. Я ответил Носкову: это хорошо. Таким образом, была развернута работа и на Кемеровском руднике. В июле 1935 года Носков докладывал мне о том, что им подготовлен взрыв шахты «Центральная», которой он руководил. Я это одобрил.
Вышинский: А вы обсуждали вопрос о том, в каких условиях этот взрыв должен произойти?
Дробнис: Носков сказал, что такое вредительское мероприятие, как загазирование шахт, связано со взрывом и влечет за собою человеческие жертвы. Я сказал: что же, надо и на это пойти. Это будет даже хорошо, ибо вызовет озлобление рабочих и даст возможность привлечь их симпатии на нашу сторону.
Вышинский: Вы, значит, не только одобрили этот план Носкова— взрывать шахту, но дали также санкцию на то, чтобы это было произведено в условиях прямой гибели рабочих?
Дробнис: Я спрашивал у Носкова — можно ли произвести такой вредительский акт без жертв? Он мне сказал, что это исключено. Я после этого сказал, что тут миндальничать нечего, на это надо пойти.
Вышинский: Как вы объяснили это?
Дробнис: Я говорю, что... что надо... я уже говорил о том, что надо пойти и па это, что это даже... и если даже это вызовет жертвы, это в свою очередь вызовет озлобление рабочих и тут будет польза нам.
Вышинский: Но это же не то, что вы пытались здесь утверждать. Вы здесь говорили, что спрашивали Носкова: нельзя ли без жертв обойтись? По вашим словам выходит, что вы не только не хотели жертв, но, наоборот, вы считали, что чем больше будет жертв, тем лучше будет для вас.
Дробнис: Да, ну так, примерно...
Вышинский: Ну я понимаю, что об этом неловко вам, конечно, говорить здесь перед народом, говорить такие вещи неловко, но надо говорить. Тут ничего не поделаешь. Вы говорили о том, что смущаться этим нечего?
Дробнис: Говорил.
Вышинский: А это означает, что если погибнут при этом рабочие, пускай погибнут. Вы подбадривали Носкова?
Дробнис: Да.
Вышинский: Насчет убийства рабочих подбадривали, и даже говорили, что чем больше убийств, то будет лучше? Так я понимаю вас?
Дробнис: Да.
Вышинский: Потом этот взрыв был произведен?
Дробнис: Я был арестован 6 августа, а взрыв был 23 сентября.
Вышинский: А санкцию на взрыв вы дали?
Дробнис: Санкцию, я дал в конце или середине июля.
Вышинский: Следовательно, ваш арест не помешал осуществлению взрыва потому, что оставался на шахте Носков?
Дробнис: Да.
Вышинский: А можно было помешать?
Дробнис: Помешать? Конечно, можно было.
Вышинский: Кто мог помешать?
Дробнис: Я мог помешать.
Вышинский: Не помешали?
Дробнис: Не помешал.
Вышинский: Взорвали?
Дробнис: Да.
Вышинский: Хотя сидели, но взрыв произошел?
Дробнис: Да.
Председательствующий: Подсудимый Дробнис, а какие вы давали советы Носкову относительно вопросов, если бы все выяснилось, на кого нужно было, свалить эти диверсионные вредительские акты?
Дробнис: Свалите всю вину на беспартийных специалистов.
Председательствующий: Хотя бы ни к чему не причастных?
Дробнис: Ну, само собой понятно.