Процесс антисоветского троцкистского центра. Часть 4.

Вечернее заседание 25 января

ДОПРОС ПОДСУДИМОГО МУРАЛОВА

Вышинский: Будьте добры, скажите о своем участии в западно-сибирском подпольном троцкистском центре.
Муралов: В начале 1931 года, будучи в командировке в Москве, я увиделся с Иваном Никитичем Смирновым. Он мне рассказал, что был за границей и виделся там с Седовым, рассказал о новых установках Троцкого относительно применения террора в отношении к руководству коммунистической партии и правительства. Смирнов посоветовал восстановить наш сибирский центр в составе известных ему и мне лиц, тех, которые в 1929 году опять вошли в партию. Эти имена были указаны—Сумецкий и Богуславский. Первой задачей этого Центра было собирание троцкистских сил и организация крупных террористических актов. Приехав в Новосибирск, я постарался повидаться с Сумецким и Богуславским и передал им то, что предложил Иван Никитич Смирнов и что я воспринял, как должное. Они тоже согласились со Мной, и в таком составе начал функционировать троцкистский контрреволюционный центр в Сибири. Я — руководитель, Сумецкий должен был собирать кадры, главным образом, среди молодежи высших учебных заведений. Троцкисту Ходорозе я поручил организовать террористическую группу. Он сформировал ее в 1932 году. Объект террористического акта — секретарь краевого комитета ВКП(б) Эйхе.
В этом же 1932 году в Новосибирск приехал Шестов и привез письмо от Седова. Это письмо содержало в себе много беллетристики И было написано обыкновенным способом, но то, что было не беллетристикой, было расшифровано антипирином, а именно — директива Троцкого о переходе к террористическим действиям. Письмо подтверждало то, что сказал Смирнов.
В 1932 году я получил еще одно письмо от Седова, которое мне привез Зайдман — троцкист-инженер. В нем предлагалось ускорить террористические акты по отношению к Сталину, Ворошилову, Кагановичу и Кирову.
В 1933 году я опять получил письмо от Седова, в котором говорилось, что «старик доволен нашей деятельностью». В 1934 году я связался с Пятаковым и информировал его о нашей деятельности. Пятаков осведомил меня о том, что вошел в соглашение с правыми. Меня сначала удивило, что правые встали на наши позиции и в смысле террора, и в смысле вредительства, и что у них есть свой центр в составе Томского, Рыкова и Бухарина. Эта новость меня удивила, во-первых, потому, что я считал их оппортунистами, а, во-вторых, трусливыми людьми, не способными на острые действия (движение в зале). Пятаков мне заявил, что они изменились. Тут же я узнал о составе запасного центра, в котором состояли Пятаков, Радек, Сокольников, Серебряков.
Что касается организации террористических групп и действий, то первая группа была организована Ходорозе под моим непосредственным руководством в составе 3—4 лиц в Новосибирске; затем — группа в Томске из Кашкина (директор индустриального института) и Николаева (его ассистент), о которыми я видался, дал указания, одобрил их план покушения на случай приезда туда Эйхе. Группы были организованы Шестовым в Прокопьевске и в Анжерке. В Прокопьевске мы пытались в 1934 году совершить террористический акт против Молотова, но акт оказался неудачным. Так что фактически никаких террористических актов в Западной Сибири не было совершено.
Вышинский: Не удались?
Муралов: Да, не удались.
Вышинский: А подготовлялись?
Муралов: Подготовлялись.
Вышинский: Не удались потому, что вы отказались, или это от вас не зависело?
Муралов: Нет, тогда просто не удалось.
Вышинский: Расскажите, пожалуйста, подробно, как была организована попытка совершить покушение на жизнь товарища Молотова, кому вы дали такое поручение, кто это организовал?
Муралов: Я поручил это Шестову. Он сказал мне, что у него есть уже подготовленная группа, во главе которой стоял, кажется, Черепухин, и что подготовлен шофер, который готов пожертвовать своей жизнью для того, чтобы лишить жизни Молотова. Но в последний момент шофер сдрейфил, не рискнул пожертвовать своей жизнью, и таким образом сохранилась жизнь Молотова.
Вышинский: В чем выражалась самая попытка покушения?
Муралов: Автомобиль должен был свернуть в канаву на полном ходу. При таком условии автомобиль переворачивается по инерции вверх ногами, машина ломается, люди...
Вышинский: Позвольте спросить Шестова. Подсудимый Шестов, вы подтверждаете в этой части показания Муралова?
Шестов: Да. Припоминаю еще, что в начале июня 1933 года я говорил Муралову, что ожидается приезд в Кузбасс Орджоникидзе, и получил от Муралова установку на совершение террористического акта против Орджоникидзе.
Вышинский: Получив прямое поручение от Муралова о подготовке террористических актов, что вы сделали практически?
Шестов: Когда я узнал о приезде Молотова, я сделал распоряжение Черепухину о немедленном выезде в Прокопьевск для личного руководства террористическим актом против Молотова. Он так и поступил.
Как потом он мне сообщил, он поручил Арнольду совершить этот террористический акт. В подготовительном плане предусматривалось совершение террористического акта путем автомобильной катастрофы и было выбрано два удобных места. Это, кто знает Прокопьевск, возле шахты №5, по направлению к рудоуправлению, и второе место — между рабочим городком и шахтой № 3. Там не канавка, как говорил Муралов, а овраг метров в 15.
Вышинский: «Канавка» в 15 метров! Кто выбирал это место?
Шестов: Я лично вместе с Черепухиным.
Вышинский: Кто говорил исполнителям об этих местах?
Шестов: Исполнителям говорил Черепухнн. Он сказал мне, что ему удалось посадить за руль машины Арнольда.
Вышинский: А кем был тогда Арнольд?
Шестов: Арнольд был заведующим гаражом. Он опытный шофер. Причем, как мне говорил Черепухин, он даже предусмотрел дополнительную перестраховку. Она заключалась в том, что если почему-либо Арнольд сдрейфит, вторая грузовая машина, идущая навстречу, должна ударить в бок легковую машину, так что обе машины должны были полетели в овраг.
Действительно, Арнольд вез Молотова, повернул руль и тем самым дезориентировал тяжелую машину, которая проскочила в надежде, что Арнольд попал в овраг. На самом деле он хотя и повернул руль в овраг, но повернул недостаточно решительно, и ехавшая сзади охрана сумела буквально на руках подхватить эту машину. Молотов и другие сидящие, в том числе Арнольд, вылезли из уже опрокинутой машины. Вот что мне тогда докладывал об этом Черепухин. Анализируя это положение вместе с Черепухиным, мы пришли к заключению, что Арнольд дал недостаточное количество газа и сделал недостаточно крутой поворот.
Вышинский: Позвольте спросить Арнольда. Обвиняемый Арнольд, вы слышали показания Шестова? Правильно он показывал?
Арнольд: Техническое оформление недостаточно обрисовано...
Вышинский: А по существу факт был?
Арнольд: Да, был.
Председательствующий: Возвращаемся к допросу обвиняемого Муралова.
Муралов: Разрешите по поводу объяснения Шестова. Я не буду вступать в дискуссию с Шестовым — канавка или овраг...
Вышинский: Вы лично были на месте, где находится канавка?
Муралов: Нет, не был.
Вышинский: Если вы не видели места, не можете оспаривать.
Муралов: В дискуссию я не буду вступать. Второе — относительно 1932 года и указаний Шестова о покушении на Орджоникидзе. Категорически заявляю, что это относится к области фантастики Шестова. Таких указаний я никогда не давал.
Вышинский: Разрешите спросить Шестова. Подсудимый Шестов, вы слышали? Муралов отрицает ваше показание.
Шестов: Я самым решительном образом настаиваю на своих показаниях. Я ему сказал, что у меня террористическая группа в Прокопьевске готова. Установку Муралова я в точности передал Черепухину, который принял ее к руководству. И потом Черепухин мне докладывал, что не совершил этого террористического акта лишь потому, что группа, которая должна была стрелять из револьвера в шахте Коксовой, дрогнула, а машиной в то время Орджоникидзе не воспользовался.
Вышинский: Расскажите, пожалуйста, после убийства Сергея Мироновича Кирова вы встречались с Пятаковым?
Муралов: Встречался.
Вышинский: Не было у вас разговора по поводу убийства Сергея Мироновича Кирова?
Муралов: Был разговор. Мы делились впечатлением, которое этот акт произвел на всех, и о том, что все-таки директива приводится в исполнение: одного человека уже убрали.
Вышинский: Одного убрали! А не говорил Пятаков, что теперь очередь за остальными?
Муралов: Подтверждаю, говорил.
Вышинский: А не говорилось ли, что террор вообще не дает результатов, когда убьют только одного, а остальные остаются, и поэтому надо действовать сразу?
Муралов: И я, и Пятаков — мы чувствовали, что эсеровскими партизанскими методами действовать нельзя. Надо организовать так, чтобы сразу произвести панику. В том, что создастся паника и растерянность в партийных верхах, мы видели один из способов притти к власти.
Вышинский: Что вас привело к борьбе против советской власти в таких острых формах, как организация террористических актов?
Муралов: Начало грехопадения нужно считать с того момента, когда я подписал первый документ против партии. Это заявление 46-ти в 1923 году. С этого началось грехопадение, а потом втянулся я в троцкистскую организацию, вплоть до исключения меня из партии и посылки в Западную Сибирь. Тут, конечно, была обида за себя и за других, так сказать, озлобление.
Вышинский: Меня интересует, почему вы решили давать правдивые показания? Изучая следственное производство, я вижу, что на протяжении ряда допросов вы отрицали свою подпольную работу. Правильно?
Муралов: Да. До 5 декабря. 8 месяцев.
Вышинский: Почему же вы в результате решили дать правдивые показания и дали их? Изложите мотивы, по которым вы решили выложить все на стол, если все выложили.
Муралов: Тут, по-моему, три причины, которые меня сдерживали и заставляли все отрицать. Одна причина — политическая, глубоко серьезная, две — исключительно личного характера. Начну с наименее важной, с моего характера. Я очень горячий, обидчивый человек. Это первая причина. Когда меня посадили, я озлобился, обиделся.
Вышинский: Когда вас сажают, вы не любите?
Муралов: Не люблю. Вторая причина тоже личного характера. Это — моя привязанность к Троцкому. Я морально считал недопустимым изменить Троцкому, хотя и не считал директиву о терроре, разрушениях правильной. У меня все время скребло сердце, я считал, что это неправильно. Тут были и дружеские отношения и политические соображения. Третий момент — как вы знаете, в каждом деле есть перегибы.
И я думал так, что если я дальше останусь троцкистом, тем более, что остальные отходили — одни честно, другие бесчестно,— во всяком случае они не являлись знаменем контрреволюции, а я — нашелся герой... Если я останусь дальше так, то я могу стать знаменем контрреволюции. Это меня страшно испугало. В то время на моих глазах росли кадры, промышленность, народное хозяйство... Я не слепец и не такой фанатик.
И я сказал себе, чуть ли не на восьмом месяце, что надо подчиниться интересам того государства, за которое я боролся в течение 23 лет, за которое сражался активно в трех революциях, когда десятки раз моя жизнь висела на волоске.
Как же я останусь и буду дальше продолжать и углублять это дело? Мое имя будет служить знаменем для тех, кто еще есть в рядах контрреволюции. Для меня это было решающее, и я сказал: ладно, иду и показываю всю правду. Не знаю, удовлетворил ли мой отьет вас или нет?
Вышинский: Все понятно. У меня больше вопросов нет.
Председательствующий: У защиты вопросов нет?
Защитники: Нет.

ДОПРОС ПОДСУДИМОГО ШЕСТОВА

Вышинский: Подсудимый Шестов, по возможности коротко сообщите о вашей преступной деятельности.
Шестов: Моя преступная деятельность началась в конце 1923 года. Будучи тогда студентом рабфака Московской горной академии, я активно защищал троцкистскую платформу.
В 1924 году я впервые обманул партию, когда осенью на одном из партийных собраний заявил, что отхожу от троцкизма. В конце 1925 года я снова начал активно драться с партией. Мне тогда было поручено заведывать подпольной типографией. Я размножал троцкистскую литературу.
В 1930 году я работал в Новосибирске, а в 1931 году попал в командировку в Москву. Примерно в конце февраля я узнал, что в Германию должна поехать большая группа директоров. Я был тогда членом правления Востокугля, связался с председателем правления п просил его помочь мне выехать в Германию. Я тогда уже слышал, что руководить этой группой будет Пятаков. Выезд мне был разрешен. В начале мая я уже был в Германии.
Должен немного вернуться назад и сказать, что в 1926 году я имел несколько личных встреч с Троцким. В том же году встречал Пятакова.
Итак, в начале мая или в середине мая я был в Берлине у Пятакова в кабинете один на один н после дедовых разговоров гадал ему вопрос: «Как понимать ваше заявление, опубликованное в печати? Есть ли ото результат действительного отхода от троцкизма или это вынужденный шаг?»
Пятаков спросил меня: читал ли ты последнюю литературу, которая продается в Берлине? Я сказал, что надеюсь с нею познакомиться. А что касается поднятого вопроса, сказал Пятаков, то советую поговорить на эту тему с И. Н. Смирновым.
Я так и поступил. Дня через два связался со Смирновым.
Смирнов тогда сказал мне так: сейчас резко изменилась обстановка в Советском Союзе, и вы сами понимаете, что борьба с открытым забралом невозможна. Сейчас задача троцкистов заключается в том, чтобы войти в доверия партии и тогда снова с удвоенной и утроенной силой пойти в атаку. Смирнов посоветовал мне поговорить подробно о новом последнем курсе с Седовым. Я охотно выразил согласие.
При встрече с Седовым я задал ему вопрос, что же думает наш вождь, Троцкий, какие конкретные задачи он ставит перед нами, троцкистами. Седов начал с того, что нечего сидеть у моря и ждать погоды; нужно всеми силами и средствами приступить к активной политике дискредитации сталинского руководства и сталинской политики. Далее, заявил Седов, его отец считает, что единственно правильный путь, путь трудный, но верный, это — путь насильственного удаления Сталина и руководителей правительства путем террора. Видя, что я поддаюсь на его слова, он перевел разговор на новую тему. Он спросил меня, не знаю ли я кого-либо из директоров немецких фирм, в частности — Дейльмана. Я сказал, что такую фамилию помню, это директор фирмы «Фрейлих — Клюпфель — Дейльман». Эта фирма ведёт по договору техническую помощь, проходку в Кузнецком бассейне. «Ну, вот, я вам и советую с этой фирмой, говорит Седов, связаться и познакомиться с г-ном Дейльманом». Я задал вопрос, для чего связаться. Он сказал, что эта фирма помогает отправлять корреспонденции в Советский Союз. Я тогда ему сказал: «Вы что же мне советуете, чтобы я вошел с этой фирмой в какую-то сделку?» Он говорит: «Что же тут страшного? Вы же понимаете, что, раз они нам оказывают услугу, почему мы не можем им оказать услуги, давать некоторую информацию?»
Я говорю: «Вы мне предлагаете просто-напросто быть шпионом». Он пожал плечами и говорит: «Напрасно вы бросаетесь такими слогами. В борьбе ставить вопрос так щепетильно, как вы ставите, неправильно».
В десятых числах июля встретились мы со Смирновым, и он прямо задал вопрос: «Ну, какие у тебя настроения?» Я сказал, что у меня нет личных настроений, а, как учил наш вождь Троцкий, я — руки по швам и жду приказаний. Тут же я его спросил: «Иван Никитич, мне Седов велел связаться с фирмой «Фрейлих — Клюпфель — Дейльман», ведущей в Кузнецком бассейне шпионскую, диверсионную работу». Смирнов сказал: «Брось бравировать такими громкими словами, как шпион и диверсант». Он гоЕорил: «Что ты находишь страшного, если к этой работе привлечь немецких диверсантов». Он убеждал меня, что другого пути нет. После этого разговора я дал согласие на связь с фирмой.
Вышинский: Какие вы имели поручения и как вы их выполняли?
Шестов: Я имел до отъезда свидание с директором упомянутой фирмы Дейльманом и его помощником Кохом.
Вышинсний: В чем заключалась сущность вашего разговора?
Шестов: Сущность этого разговора с руководителями фирмы «Фрейлих —Клюпфель — Дейльман» была такова. Во-первых, о доставке шпионских сведений через представителей этой фирмы, работающих в Кузбассе, и об организации совместно с троцкистами вредительской и диверсионной работы. Говорилось и о том, что фирма, в свою очередь, окажет поддержку нам.
Вышинский: Говорил ли вам Дейльман, какими средствами они окажут поддержку?
Шестов: Он говорил о том, что они имеют уже своих людей...
Вышинский: Где?
Шестов: В Кузбассе. И что они могут еще подбросить людей по требованию нашей организации, а троцкистская организация окажет всемерную помощь этим диверсантам. В свою очередь, эта фирма берется осуществить связь между троцкистской организацией в Советском Союзе, в том числе и со мной...
Вышинский: Это с одной стороны, а с другой?
Шестов: А с другой стороны — с Седовым. Что эта фирма обязуется безукоризненно доставлять идущие в мой адрес письма с пометкой «Алеша», а также идущие обратно, что они окажут всемерную помощь приходу к власти троцкистов, а мы заключим с фирмой договор на проектирование проходки шахт и на достаточно большое размещение заказов на оборудование. Тогда же мне было сказано, что у них имеется в Кузбассе их агент Строилов н что по приезде я свяжусь с этим Строиловым.
Вышинский: А вас не заинтересовало, каким образом Строилов, находящийся в Кузбассе, стал агентом Дейльмана?
Шестов: Перед этим Строилов жил достаточное время в Германии
Вышинский: Значит, разговор был откровенный?
Шестов: Да, разговор был прямой.
Вышинский: Дальше что случилось?
Шестов: Дальше я приступил к конкретной оперативной работе. Я начал с вербовки инженера Строилова. Явившись на его квартиру, я вопрос поставил прямо. Сказал, что мне известно о его связи с фирмой «Фрейлих — Клюпфель—Дейльман». Поэтому я прямо сказал, что нечего ему складывать оружие, а нужно снова начать активно работать по линии разрушительной и подрывной. Мне неважно было завербовать одного Строилова, а важно было завербовать его единомышленников. Я знал, что он пользуется большим доверием у ряда инженеров, у меня не было сомнений, что они связаны и по контрреволюционной работе. Я предупредил его: не подумайте сообщить обо мне в ГПУ, я достаточно авторитетен в Западно-сибирском крае, вам никто не поверит. А если я скажу о вашей работе то, что знаю, вы безусловно будете немедленно арестованы. Строилов растерялся и сказал, что ответ даст завтра. А на другой день Стронлов сказал, что он согласен принять участие в нашей организации. Строилов должен был составить вредительский план в следующем направлении:
1) Срывать новое шахтное строительство и проводимую реконструкцию старых шахт.
2) Стремиться организовать строительные работы на новых шахтах и на реконструируемых шахтах таким образом, чтобы новые объекты входили в эксплоатацию по частям. Мы имели в виду оттянуть освоение проектных мощностей.
3) Ввести такие системы выемок угля, при которых достигались бы максимальные потери с распетом возникновения подземных пожаров.
4) Умышленный срыв подготовки новых горизонтов и новых шахтных полей с целью нанести сокрушительный удар не только по рудничному хозяйству шахт и рудников Кузбасса, но и по металлургии Урала и Западной Сибири.
5) Умышленный срыв подготовительных работ с целью создать разрыв между очистными и подготовительными работами.
6) Усилить более эффективными мерами разрушение механизмов, в особенности занятых непосредственно на доставке, транспортировке и откидке угля. Этими актами мы имели в виду не только сорвать план угледобычи, но вызвать озлобление рабочих.
7) Наконец, последнее — саботаж ударничества, а в последующее время саботаж стахановского движения, издевательство над рабочими.
План был мне Строиловым показан. Я его рассмотрел.
Вышинский: И сейчас же принялись за дело?
Шестов: Да.
Вышинский (к Строилову): Подсудимый Строилов, я хотел бы проверить эту часть показания Шестова. Вы были долго в Германии?
Строилов: Больше года.
Вышинский: Как вы были там завербованы?
Строилов: Не фирмой «Дейльман», а инженером Вюстером. Это был видный инженер, занимавший большое общественное положение. Он мне сказал, что имеет связь с определенными политическими и промышленными кругами. Он меня завербовал.
Вышинский: В качестве кого?
Строилов: В качестве лица, которое должно в пользу Германии проводить вредительские разрушения.
Вышинский: В пользу какого учреждения? Государство-то государство, а в государстве есть разные органы. Попросту говоря, вы были связаны с германской разведкой?
Строилов: Да.
Вышинский: При чем же здесь была фирма «Дейльман»?
Строилов: Фирма «Дейльман» меня тоже знала.
Вышинский: Тоже знала или тоже завербовала?
Строилов: Нет, вербовал меня Вюстер. Но, очевидно, фирме «Дейльман» было известно о вербовке меня инженером Вюстером.
Вышинский: Когда Шестов явился из-за границы в Кузбасс, он действительно был у вас на квартире и предлагал совместную работу по вредительству?
Строилов: Да, теперь о Шестове, когда он был у меня на квартире. На мой недоуменный вопрос, что я далек от их троцкистской внутрипартийной работы и что мне представляется непонятным, о каком контакте может итти речь между мной, беспартийным инженером, и троцкистской организацией, он ответил, что этот вопрос, вопрос внутрипартийной работы, является пережитком пройденного этапа, а что сейчас перед ним поставлены троцкистами и немцами такие же задачи, как и передо мной. Разницы никакой нет.
Вышинский: Вас это убедило?
Строилов: Нет, меня не это убедило. Убедило меня то, что, зная его характер...
Вышинский: Какой характер?
Строилов: Он передал бы меня ГПУ. Я просто боялся.
Вышинский: Он взял вас террором? (Смех в зале.)
Строилов: Нахрапом, так сказать. (Смех в зале) Он указывал на ту фирму, которой я оказывал некоторое содействие до приезда Шестова.
Вышинский: Вы были в руках у этой фирмы? Как вы попали к ней в лапы?
Строилов: В лапы к ней я попал по рекомендации двух немцев: фон Берга и Дейльмана. Это лица, которые, ну, как бы сказать, обхаживали меня. Метод, который они применили, состоял в том, что фон Берг предъявил мне обвинение, будто при приглашении иностранных специалистов, посещая шахты, я занимался коммунистической агитацией.
Вышинский: Вы в действительности проводили коммунистическую агитацию?
Строилов: Нет. Нам категорически было запрещено лезть в какую-либо политическую работу за границей. Но Берг сказал, что было два случая, когда во время приглашения специалистов я об этом говорил. Я помню, что во время одного такого приема специалистов явились двое штатских из уголовной немецкой. полиции. Но, главным образом, па чем я споткнулся, это было то, что при одном разговоре в сентябре при посещении фирмы «Вальрам», изготовляющей твердые сплавы и находящейся в определенных взаимоотношениях с Крупном, я за завтраком вол плохой разговор с Бергом. С моей стороны и с его стороны контрреволюционных вещей сказано не было. Но, видя мое полное согласие с пятилеткой и со всем, что у нас проводится, он сказал: «Вы это говорите потому, что молоды, а я, живший в России лет 15, прекрасно знаю настроения и положение, и, вот, если бы вы господина Троцкого почитали, то вы бы по-другому заговорили». Признаться, тогда я и прочитал книгу Троцкого «Майн Лебен». При одной встрече с фон Бергом он внезапно спросил меня: «Прочитали ли вы книгу?» Я сказал, что прочитал.
В одну из моих поездок в Рурский бассейн Дейльман-старик, его сын и инженер Вегеман от фирмы «Эйкгоф» явились ко мне в гостиницу. Разговор состоял в том, что мы, русские вообще и в частности я, господин Строилов, совершенно не ценим гостеприимства немцев, которые предоставляют нам возможность везде бывать, все изучать и так далее, а мы платим черной неблагодарностью, русские переносят заказы в Англию и в Америку. Они потребовали, чтобы я всячески популяризировал в технической печати и перед торгпредством их продукцию. Я ответил, что это не от меня зависит. В конце концов, они перешли просто к угрозам: нам известно, мол, что вы приняли в СССР некоторое количество людей, которые являются нашими представителями. Я говорю, что я об этом не знаю. Они перечисляют каких-то людей. Да, факт. Я их принял. Они говорят: «Нам известно, что вы ведете коммунистическую агитацию». Я говорю, что это совершенно неверно.
Они поставили дилемму — одно из двух: или мы запретим вам всяческие посещения, или при очередной какой-нибудь поездке мы посадим вас в тюрьму. Пусть похлопочут о вас ваши торгпредства, но они из-за вас конфликта не затеют.
А потом снова перешли к вопросу о том, что, «в конце концов, мы — хорошая фирма. Если вы будете нас рекомендовать, ничего подозрительного здесь нет». И я затем оказывал им помощь...
Вышинский: Все-таки это недостаточные основания для того, чтобы сделаться агентом разведки.
Строилов: Конечно, недостаточные. Агентом разведки я сделался в апреле 1931 года. А этот разговор, о котором я сейчас передаю, относится к началу ноября или к концу октября 1930 года.
Вышинский: Расскажите, как вы сделались агентом разведки?
Строилов: В конце ноября 1930 года я приезжал в Москву на сессию ВЦИК как кандидат в члены ВЦИК. Я был у себя в колхозе, где живут мои родители. Мне представлялось тогда, что то, что предпринято с коллективизацией, — неверное дело. Во всяком случае, в отношении тех темпов, которые приняты. Мне тогда представлялось, что и темпы и объемы индустриализации, которые взяты у нас в Союзе, слишком велики. У меня были колебания. Я стал сомневаться...
После того, как я побывал на сессии, я вернулся в Германию. У меня возникло желание остаться в Германии.
Вышинский: Возникло желание остаться в Германии, и вы об этом кому-нибудь сообщили?
Строилов: Я не только сообщил, но дал записочку.
Вышинский: Какую, кому?
Строилов: Вюстеру. Передал записку, что я решился отказаться от возвращения в Союз и выражаю желание остаться в Германии и работать вместе с ними энергично и выполнять их задания.
Вышинский: Как это можно назвать?
Строилов: Изменой... родине.
Вышинский: Измена родине! Русский человек! Советский гражданин! Записочка эта у кого оказалась в руках, у Вюстера?
Строилов: Вюстер заявил, что я теперь в их руках и если я не буду выполнять отдельных их поручений и заданий, то я буду передан в руки советских властей, которым будет предъявлена эта моя личная записка. Поэтому я согласился с Вюстером, то есть сделался изменником.
Вышинский: Таков конец. Садитесь. Можно продолжать вопросы Шестову?
Председательствующий: Пожалуйста.
Вышинский: В чем заключалась ваша шпионская работа?
Шестов: В конце 1932 года в Новосибирске я встретился со Строиловым, и он мне сказал, что прибыла новая достаточно большая группа немецких специалистов-диверсантов.

Вышинский: Назовите фамилии.
Шестов: Я в Прокопьевске был связан с Шебесто, Флореном и Кап. В 1934 году я работал уже управляющие другого рудника и там связался со Штейном.
Вышинский: А через кого вы связались с Баумгартнером? Шестов: Я узнал об этом человеке от Строилова.
Вышинский: Итак, в конечном итоге, источником является Строилов. Шебесто — Строилов, Кан — Строилов, Баумгартнер — Строилов и т. д. Все Строилов?
Шестов: Правильно.
Вышинский: Разрешите вопрос Строилову. Обвиняемый Строилов, правильно это?
Строилов: Да.
Вышинский (Шестову): Значит, у вас довольно солидная получается компания?
Шестов: Шебесто попросил дать ему план для нанесения на нем ответственных сооружений, чтобы начать кампанию по диверсионной работе. Я ему этот план дал. Он его использовал для диверсии в Прокопьевском районе. Это выразилось в том, что он сделал попытку взорвать ствол и копер шахты № 5. Он заложил снаряд из динамита. Был вложен капсюль, был подведен шнур, оставалось только поджечь шнур. Но взрыв не состоялся лишь потому, что, когда закладывался снаряд под копер и под ствол, кто-то помешал. В следующую ночь рабочий, убиравший мусор около копра, обнаружил снаряд, и он был убран.
Вышинский: Дальше, что еще было?
Шестов: По моему указанию, в одном месте, где было хранилище динамита, при помощи техника Кана воровали динамит и устроили свой потайной вклад динамита. В 1934 году этот склад взорвался. Дети шахтеров играли неподалеку от этого места, вероятно, копали и наткнулись на этот динамит. Получился адский взрыв.
Вышинский: А с детьми что было?
Шестов: Погибли.
Вышинский: А для чего воровали динамит, вы не сказали? Для совершения таких же взрывов?
Шестов: (Молчит.)
Вышинский: Для того, чтобы подготовить взрыв шахт?
Шестов: Совершенно правильно.
В мае 1933 года была попытка Шебесто сжечь Кузнецкую электростанцию по поручению германской разведки и по моему поручению.
Вышинский: В чем выразилась попытка поджечь?
Шестов: Мне хорошо было известно от Шебесто, что станцию подожгли.
Вышинский: Значит, была не попытка, а поджог?
Шестов: Да, настоящий поджог. Дальше от Флорена я знаю, что он поджег осенью 1934 года бункера шахты 9-й.
Вышинский: А вот ваша подрывная работа? Вредительский монтаж шахт и другое?
Шестов: Я сейчас к этому перейду. Это очень большой раздел. В Прокопьевском руднике была проведена камерно-столбовая система без закладки выработанной поверхности. Благодаря этой системе мы имели 60 с лишним процентов потерь угля вместо обычных 16—20 процентов. Второе: благодаря этому факту, мы имели на Прокопьевском руднике к концу 1935 года около 60 подземных пожаров.
Вышинский: Кто вам помогал в этой преступной работе?
Шестов: Мне помогал Строилов, управляющий Прокопьевским рудником Овсянников и главный инженер этого же рудника Майер. При их содействии была несвоевременно начата углубка шахт, в частности шахты Молотова, сознательно законсервировали с 1933 года сотый горизонт шахты Коксовой, своевременно не начали углубку шахты Манеиха и шахты 5—6. Задержали до 2 лет. Дальше, по Прокопьевскому руднику лично мною были заложены две крупные шахты 7—8 на таком угольном месторождении, где, я это заранее знал, будут крупные неприятности при эксплоатации. Все это делалось сознательно. На шахте Коксовой, на шахте 5—6 при монтаже оборудования и при монтаже подземной электростанции и других механизмов была проведена крупная подрывная работа. Это проделал завербованный мною инженер Шнейдер с группой своих помощников.
Вышинский: Все?
Шестов: По Анжерке на два года был оттянут ввод в действие шахты 5. Такая же крупная вредительская работа была проделана по шахте 9—15. Дальше проводили крупные мероприятия вредительского и разрушительного порядка на механизмах, находящихся в эксплоатации, как по Ленинскому, так и по Анжеро-судженскому руднику, благодаря которым эти рудники в течение пяти лет сидели в прорыве.
И последнее: на всех рудниках — Прокопьевском, Анжерском и Ленинском — проводился саботаж стахановского движения. Была дана директива вымотать нервы у рабочих. Прежде чем рабочий дойдет до места работы, он должен двести матов пустить по адресу руководства шахты. Создавались невозможные условия работы. Не только стахановскими методами, но и обычными методами невозможно было нормально работать.
Вышинский: Еще два вопроса. Во-первых, наряду с теми преступлениями, о которых вы сейчас говорите, нет ли за вами, я просто скажу, бандитских преступлений в прямом смысле этого слова? Например, грабежей, убийств?
Шестов: Убийства были.
Вышинский: Не террор, а именно убийства?
Шестов: Я припоминаю, что в Прокопьевске был убит террористической группой инженер Бояршинов.
Вышинокий: Почему он был убит?
Шестов: Он был убит по моему заданию. Он мне заявил, что на работах Шахтстроя творится неладное. Он обратил на это мое внимание! Я тогда пользовался доверием в кругу инженерно-технических работников. Сам Бояршинов — бывший вредитель Донбасса, но он честно работал на этом руднике.
Вышинский: Он к вам обратился как к авторитетному руководителю?
Шестов: Да. Он хотел раскрыть мне глаза на это. Я ему сказал, что принимаю это к сведению, поблагодарил его и сказал: «Кому нужно, я сообщу, а вы пока молчите». А затем я вызвал Черепухина и дал задание убить его, и это было сделано. (Движение в зале.)
Вышинский: И его убили?
Шестов: Да.
Вышинский: Честного инженера?
Шестов: Да.
Вышинский: Второй вопрос: а с грабежами как дело обстояло?
Шестов: Было ограбление Анжерского банка. При моем участии, по моему заданию.
Вышинский: Как это дело случилось?
Шестов: Дело было в 1934 году. Мною был завербован управляющий отделением Государственного банка Анжеро-судженского района Фигурин, он привлек в организацию старшего кассира Соломина, и они для целей нашей организации изъяли из кассы 164 тыс. рублей и передали мне.
Вышинский: А вы что сделали?
Шестов: Я их так распределил: часть денег, около 30 тыс. рублей, оставил для Анжерской организации, для террористической группы, которая была там — группа Шумахера и Федотова — и для других целей, 40 тыс. рублей я передал Муралову для других организаций, лично ему подведомственных и подчиненных, и 30 тыс. он еще просил у меня для Кемерово. Муралов получил 70 тыс. рублей. Остальные деньги я отдал для Прокопьевской организации. Черепухину я дал около 15 тыс. рублей и около 80 тыс. рублей отдал Овсянникову.
Вышинский: Кто-нибудь контролировал расходование этих денег?
Шестов: Я доверял людям.
Вышинский: Тем более, что деньги государственные... Вопросов больше у меня нет.

Утреннее заседание 26 января

ДОПРОС ПОДСУДИМОГО ШЕСТОВА
(продолжение)

Защитник Казначеев (к подсудимому Шестову): Когда вы вербовали Строилова, вы угрожали ему возможностью выдачи его соответствующим органам?
Шестов: Да.
Казначеев: Такого рода угрозы в отношении Арнольда вам приходилось применять или нет?
Шестов: Нет.
Казначеев: Но вы сказали, что знали об его антисоветских настроениях. Зная, вы это использовали?
Шестов: Использовал. Это дало мне повод для привлечения его к совершению террористических актов. Я свел его с Черепухиным.
Казначеев: Первое поручение, которое давалось Арнольду Черепухиным, говорило об акте против кого?
Шестов: Против Орджоникидзе, но акт не состоялся, так как Орджоникидзе не воспользовался машиной.
Казначеев: Второе поручение какое было дано?
Шестов: Совершить террористический акт против Молотова.
Казначеев: Чем объяснял Арнольд, что его не удалось совершить?
Шестов: Черепухин сказал, что Арнольд сдрейфил.

ДОПРОС ПОДСУДИМОГО СТРОИЛОВА

Председательствующий: Подсудимый Строилов, вы подтверждаете те показания, которые вы давали на предварительном следствии, а также на выездной сессии Военной коллегии Верховного суда в ноябре?
Строилов: Да.
Вышинский: Вы можете ли что-нибудь добавить к вашим вчерашним показаниям?
Строилов: Я был послан на два года в Германию и занял должность старшего инженера горной секции технического бюро в торгпредстве. Началось дело постепенно с моего знакомства с фон Бергом. Он прекрасно говорил по-русски, потому что в дореволюционное время лет 16—20 жил в России, в Петербурге. Берг был осведомителем для ряда органов. У меня был разговор с Бергом относительно вопросов нашего строительства. Берг рекомендовал мне прочитать книгу Троцкого, о чем я вчера говорил.
Когда я был в СССР — в конце ноября — начале декабря 1930 года, этот Берг был тоже в Москве. По телефону он убедительно просил меня к нему зайти. Я не заходил. Тогда он просил прислать открытку с указанием, когда я вернусь в Германию, что я и сделал. Вернувшись в Германию, я виделся с Бергом несколько раз. В одной из бесед он сказал, что в ССОР известно о некоторой помощи, которую я оказывал фирмам «Вальрам» и«Эйкгоф».При втором разговоре он добавил, что, очевидно, за мною следят, и в СССР известно о моих антисоветских разговорах, а поэтому мне необходимо остаться в Германии.
В конце марта 1931 года я связался с Вюстером, которого мне рекомендовал фон Берг, для того, чтобы он устроил мне поездку в Чехословакию и Францию для выяснения вопросов относительно разработки мощных угольных пластов. Вюстер сказал мне, что «это можно устроить, но так как вы не немец, то нужно иметь какое-то письменное доказательство о том, что вы наш человек и не подведете меня». И я дал документ, о котором уже говорил, то есть согласие не возвращаться в СССР и остаться работать в Германии вместе с ними и выполнять их поручения. Дня через три-четыре, это было 2 апреля, я поехал к нему на улицу Армштрассе, второй этаж, кажется, 69 номер. Вюстер сказал мне: «Никакого разговора ни об оставлении вас в Германии, ни о вашем посещении Франции и Чехословакии быть не может». Я, признаться, опешил и сказал, что это просто бесчестно. Он ответил: «Никакой бесчестности тут нет. Личная записка вами дана, и поэтому вы должны выполнять наши поручения, как вы обязались, господин Строилов».
Он повышенным тоном заявил, что сейчас говорит не от себя, а от тех политических кругов, которые могут сделать одно из двух: или на основании ряда данных о якобы моей агитации засадить меня в германскую тюрьму, или же на основании этой записки— в советскую тюрьму. Я согласился выполнять указания Вюстера, то есть, попросту говоря, сделаться предателем. В том же разговоре он указал, что мои ближайшие задачи состоят в том, чтобы я помогал немецким специалистам, а в особенности тем, кто по условленному паролю — «Привет от Вюстера» — обратится ко мне, чтобы я оказывал им всяческое содействие в размещении их на определенные должности в СССР, содействовал им в работе, не обращая внимания на технические недостатки.
Он указал мне далее, что я должен принимать меры к затормаживанию развития каменноугольной промышленности СССР. Попросту говоря, это была директива о вредительстве.
11 апреля была получена телеграмма с вызовом меня в СССР. В Новосибирске я был назначен сначала заместителем начальника управления рационализаторских и исследовательских работ, а в 1932 году— начальником этого управления. Примерно месяца через два ко мне стали являться по условленному паролю некоторые из немецких специалистов. До конца 1934 года ко мне обратились 6 человек: Зоммерэггер, Вурм, Баумгартнер, Маас, Хауэр и Флесса. Эти агенты разведки, как я из дальнейшего убедился, были распределены по наиболее ведущим местам.
В августе один из них затеял разговор об одном официальном лице... В начале 1931 года он сказал, что это официальное лицо знает меня. А через полтора месяца, примерно в апреле 1931 года, мне было сказано, что это официальное лицо передает мне привет и просит не забывать тех обязательств, которые мною взяты. Таким образом, вокруг меня затянулась и вторая петля. Директивы от этого официального лица мало чем отличались от директив Вюстера. Это была как бы подгонка.
Вюстеру я послал три информации. В ответ я получал директивы.
Вышинский: Какие директивы вы получали?
Строилов: Контрреволюционные, разрушительные директивы.
Первая моя информация—в январе 1932 года, через инженера Флесса, рассказывавшая об огромном плане строительства в Кузбассе, была по существу шпионской. В августе Флесса вернулся и сказал, что Вюстер требует, чтобы я приступил к созданию организации из контрреволюционно-настроенных специалистов. В 1933 году через Зоммерэггера я передал Вюстеру, что к созданию организации мною приступлено.
В 1934 году, примерно, в июне, через Зоммерэггера, ехавшего в отпуск, я передал— сколько привлечено специалистов из числа советских граждан в контрреволюционную организацию, какие рудники охвачены, сообщал, что прием шахт в эксплоатацию и их освоение становится вредительским. На это последовало указание перейти к решительным вредительским, разрушительным действиям.
Что касается официального лица, то все его указания в основном сводились к расстановке людей. В частности, инженер Штиклинг по настоянию этого официального лица был послан и рекомендован мною для связи с контрреволюционной организацией в Кемерово.
Мне было сделано предупреждение о том, чтобы я не вздумал поднять какой-нибудь бунт в связи с проведением чисто провокационных мероприятий.
Председательствующий: Подсудимый Строилов, вы желаете говорить о действиях официального лица, которое вы называли на заседании выездной сессии в Новосибирске?
Строилов: Да, официального лица.
Председательствующий: Учтите, что на заседании суда вы не должны называть фамилии официальных лиц, государственных учреждений и представителей.
Строилов: Хорошо. По настоянию этого официального лица производилось натравливание советских и иностранных рабочих на советское правительство.

По ходатайству государственного обвинителя, подсудимому Строилову предъявляется записная книжка, где значится запись московского телефона фон Берга при посещении последним Союза ССР. Строилов удостоверяет, что книжка принадлежит ему, Строилову, и что эта запись сделана им самим.
Тов. Вышинский просит суд приобщить к делу справку отеля «Савой» о том, что Берг Г. В., германский подданный, коммерсант, жил в отеле «Савой» с а по 15 декабря 1930 года. Номер телефона комнаты, занимавшейся Бергом, совпадает с номером, записанным в книжке Строилова.
Тов. Вышинский просит суд приобщить к делу и дневник Строилова, где описываются его встречи и разговоры с Вюстером, Бергом и Зоммерэггером и содержатся ссылки на письмо Вюстера.

Вышинский (к Строилову): Теперь перейдем к вашей вредительской диверсионной деятельности.
Строилов: Об этом уже вчера указывал Шестов, и он не мог не указывать потому, что план вредительской разрушительной работы составлялся вместе с ним, как представителем западно-сибирского центра троцкистской организации.
К чему сводилась эта работа? Иностранным специалистом Шебесто была сделана попытка к взрыву копра на шахте 5—6. Были неоднократные попытки краж из центрального управления чертежей и зарисовок механизмов, испытываемых в промышленной обстановке и являвшихся нашими советскими изобретениями. Это относится к отбойному молотку, буровой машине и др. Затем намечалось поджечь электростанцию. Как сообщил мне впоследствии Зоммерэггер, оказалось, что промежуточная перегородка в машинном зале действительно была подожжена. Прохождение подземных выработок на шахте 5—6 поставлено было таким путем, что это полностью лишало возможности осуществить электровозную откатку. Затем была предложена так называемая система «Шебфло» по имени ее авторов: Шебесто, Флесса и Отта, дающая потерю 80% угля.
Далее, были сделаны попытки прекратить все работы на верхнем горизонте в Прокопьевске. Заведомо преступно были спроектированы скреперные лебедки. На шахте Коксовая фундамент компрессоров был наглухо связан с фундаментом здания. Это привело к такому дрожанию стен здания, что они вот-вот должны были развалиться.
На шахте им. Рухимовича инженером Вебером искусственно задерживалась проходка уклона для вскрытия нижнего горизонта, что повлекло за собой недопоставку коксующихся углей. В течение 2 лет инженер Хауэр, игнорируя достоинство механизмов английских и американских, занимался перепроектировками только тех механизмов, которые изготовляют немецкие фирмы, в надежде па то, что эти механизмы закупят у них. Флесса всячески компрометировал оборудование завода им. Кулакова и проводил линию на необходимость выписывать электротехническое оборудование из-за границы.
Я не могу сказать, что все 70 немецких граждан, которые у нас работали, были вредителями-диверсантами. Вовсе нет. Эту вредительскую деятельность вели перечисленные мною 6 человек, а также те лица, о которых упоминал Шестов. Затем можно указать на Штиклинга, который работал на шахте Северной.
Теперь я должен сказать о нашем планировании. Руководство там проводилось троцкистом Вершковым, но я был в курсе дела. Каждая шахта планировалась и проектировалась так, как будто отводы принадлежали отдельным хозяевам,— без учета подъездных путей, электроэнергии, дорог, и получалось такое положение, что шахты сдавались в эксплоатацию, а работать они не могли.
Вышинский: До какого состояния вы довели Кемеровский рудник?
Строилов: В последний раз я там был в 1935 году. Я был вызван туда управляющим рудником потому, что общественные и партийные организации стали косо смотреть на осуществлявшиеся там работы. Рудник я нашел в очень плохом состоянии. Выработка была сдавлена, что не давало возможности открывать забои; вагоны и электровозы не давали возможности нормально доставлять лес. Вовсе не было выдержано соотношение пластов. Вентиляция запущена. Капитальные работы для второго горизонта не проводились. Такого состояния работы я нигде не видел. Это являлось следствием вредительства, которое осуществлялось группой Пешехонова. Я был вынужден ему сказать, чтобы он работал с головой, прекратил такую оголтелость. Эти мои указания выполнены не были.
На вопрос, почему он мер никаких не принял, когда мое личное распоряжение об этом было и как руководителя контрреволюционной организации и как главного инженера (в зале смех), он ответил, что поговорил с моим заместителем Андреевым — начальником капитальных работ — и они решили положение на руднике не улучшать, полагая, что я возражать не буду.
Вышинский: Значит, перехлестнули?
Строилов: Перехлестнули.
Председательствующий: Суд удовлетворяет ходатайство государственного обвинителя о приобщении к делу справки директора гостиницы «Савой» о том, что там с 1 по 15 декабря 1930 года проживал иностранный гражданин Берг. Справка заверена директором гостиницы и имеет печать.
Равным образом, суд удовлетворяет ходатайство государственного обвинителя о приобщении к делу телефонно-адресной книжки Германского государства, VII издание, том II, где значится берлинский адрес Вюстера, совпадающий с записью в записной книжке Строилова.

Государственный обвинитель просит суд приобщить к делу четыре въездных производства иностранного отделения административного отдела президиума Мособлисполкома о въезде в СССР и месте жительства инженеров Вюстера, Берга, Флесса и Шебесто. По просьбе тов. Вышинского Строилову предъявляются 20 фотоснимков разных иностранцев. Рассмотрев снимки, Строилов опознает фотографии каждого из инженеров — Вюстера, Берга, Флесса и Шебесто.
Суд удостоверяет, что фотоснимки эти, предъявленные Строилову и опознанные им, идентичны фотоснимкам, имеющимся во въездных производствах.
Подсудимый Шестов из предъявленных ему фотографий опознает снимки Флесса и Шебесто.
Суд удостоверяет, что фотоснимки Флесса и Шебесто, опознанные Шестовым, также идентичны снимкам, имеющимся во въездных производствах.

ДОПРОС ПОДСУДИМОГО НОРКИНА

Председательствующий: Приступаем к допросу подсудимого Норкина.
Подсудимый Норкин, вы подтверждаете показания, которые дали, в январе этого года?
Норкин: Да.
Вышинский: Какую должность вы занимали в Кемерово?
Норкин: Начальника Кемеровокомбинатстроя.
Вышинский: Кто вас направил туда на эту должность?
Норкин: Пятаков.
Вышинский: С какими целями?
Норкин: В 1933 году мне стало ясно, что основа моей посылки в Кемерово заключается в том, что я должен выполнять подрывную работу на важнейшем объекте химической промышленности, имеющем огромное оборонное значение. Это мне стало ясно из тех заданий, которые я получил в 1933 году, как член троцкистской организации, от непосредственно руководившего моей работой Пятакова.
Вышинский: Что же вам сказал Пятаков?
Норкин: В основном это заключалось в том, чтобы вести работу по задержке этого строительства в целях подрыва государственной мощи, чтобы при больших капиталовложениях иметь меньше эффекта, причем капиталовложения направлять не на основные объекты, а на менее важные.
Вышинский: То есть омертвлять эти капиталы?
Норкин: Да.
Вышинский: Говорилось ли что-нибудь о мобилизационной готовности различных агрегатов, имеющих оборонное значение?
Норкин: Я подтверждаю то, что сказал. Комбинат этот имеет оборонное значение. Поскольку часть средств отвлекалась, это приводило к ослаблению оборонных объектов. В качестве основного метода нашей работы предусматривалась перепроектировка предприятий, главным образом, под предлогом увеличения мощности или рационализации, оттяжка проектных работ, задержка строительства.
Вышинский: Все эти установки были вам даны Пятаковым?
Норкин: Да.
Вышинский: В каком году?
Норкин: В 1933 году.
Вышинский: Когда вы были назначены на Кемерово?
Норкин: В 1932 году.
Вышинский: А при вашем назначении Пятаков с вами вел разговоры о преступной организации, в которой он и вы участвовали?
Норкин: Я до этого был вовлечен в организацию.
Вышинский: Следовательно, вы ехали в Кемерово со старыми установками, которые вы получили от Пятакова еще раньше? Когда именно?
Норкин: Я исчисляю свое оформление в организации с 1931 года. Тогда и были получены все основные установки троцкистской организации.
Наиболее определенный разговор, где были сформулированы для меня конкретные задания по Кемеровскому комбинатстрою, относится к 1933 году. Из последующих разговоров о нашей совместной деятельности я должен напомнить разговор в середине 1935 года, когда были даны более резкие установки на усиление подрывной работы, и разговор, имевший место недавно, перед моим арестом, где я получил задание о проведении взрывов и поджогов во время войны,
Вышинский: С Ратайчаком у вас была какая-нибудь связь?
Норкин: С Ратайчаком у меня прямых связей не было. Я в последующем узнал о том, что Ратайчак — свой человек.
Вышинский: Как вы это узнали, почему?
Норкин: Я получил одно указание от Ратайчака и оказалось, что оно имело ту же самую цель, какая стояла передо мной, но тактика была другая. Речь идет о строительстве завода на правом берегу. Мы имели в виду добиться затяжки этого строительства нашим обычным путем. Ратайчак предлагал новые методы, но это было связано с обязательным взрывом фундамента, с существенной переделкой. Одним словом, шума было много, но не давало никакого эффекта. Я пробовал протестовать против этого, но получил указания, что надо слушаться Ратайчака, ибо он свой человек.
Вышинский: Что же вами конкретно сделано в области вредительства?
Норкин: Основной итог заключается в том, что строительство важнейших объектов, имеющих оборонное значение, было задержано. Очень существенным итогом является то, что были факты дезорганизации электроснабжения в Кузбассе.
Вышинский: Про диверсионные акты что вы скажете?
Норкин: В 1935 году я получил указание от Пятакова брать основные звенья, чтобы, не распыляясь, получить наибольший результат.
В соответствии с этим мной был задуман вывод из строя нашей ГРЭС путем взрывов. В феврале 1936 года было три взрыва.
Вышинский: К вам обращались органы технического надзора с предупреждением, что то, что вы делаете, может повлечь за собой опасные взрывы?
Норкин: Да.
Вышинский: Был, например, такой случай, чтобы к вам обратились Пономарев и Моносович?
Норкин: Моносовича я не помню, а Пономарева знаю. Он начальник цеха.
Вышинский: Вам было известно, что Пономарев 26 января 1936 года направил на имя начальника цеха котельной записку (т. Вышинский оглашает записку) с предупреждением, что размол некоторых углей опасен и может вызвать большой взрыв с разрушением оборудования и несчастные случаи с персоналом.
Норкин: Этот документ я видел.
Вышинский: Значит, вас предупреждали, что при такой системе снабжения углем имеется опасность взрывов и что меры предупреждения, принимаемые вами, недостаточны?
Норкин: Эга записка была написана не мне, а директору ГРЭС, и меры принимались не мною, а Пономаревым.
Вышинский: Я знаю. А вот вам, Норкину — начальнику Кемеровского строительства — была адресована записка такого содержания: «При этом прилагаю докладную записку на мое имя заведующего котельным цехом Пономарева об опасностях для станции, возникающих при сжигании некоторых углей... Имея ваше устное распоряжение о сжигании углей, на основании которого я в свою очередь дал распоряжение заведующему котельным цехом, вопреки существующего письменного распоряжения, и имея в виду, что размол некоторых углей может дать взрывы, опасные для оборудования, прошу вас дать указания о прекращении подачи нам этих углей»? Такой факт тоже был?
Норкин: Да, подтверждаю.
Вышинский: Известно ли вам, что инспектор труда 31 января 1936 года сообщил заведующему котельным цехом — тому же Пономареву, с указанием «срок выполнения — немедленно», что на основании ст. 148 Кодекса законов о труде «...вторично предлагаю выполнить указания, отмеченные в таких-то актах, о прекращении сжигания углей, во избежание взрывов...» Это тоже факт?
Норкин: Да, вот это — основной диверсионный акт, который мною лично был проведен.
Вышинский: Имели ли вы какое-либо отношение к террористической деятельности вашей подпольной организации?
Норкин: Я знал, что такая работа проводится.
Вышинский: Что же вам было известно о террористической деятельности?
Норкин: Мне было известно, что убийство Сергея Мироновича Кирова — это осуществленный организацией террористический акт. Я знал, что троцкистская организация намечает и подготовляет целый ряд других актов против руководителей партии и правительства. В такой постановке эти вопросы были мне известны.
Вышинский: Какое вы занимали партийное положение в последнее время?
Норкин: Я был членом краевого комитета партии и членом бюро городского комитета партии.
Вышинский: И одновременно были членом подпольной троцкистской, антисоветской, террористической, диверсионной, шпионской и вредительской организации?
Норкин: Да.
Вышинский: Выли ли у вас такие случаи, чтобы вы оказывали членам своей подпольной организации некоторые услуги, используя свое положение члена краевого комитета партии?
Норкин: Все то, что я узнавал в крайкоме, угрожавшее троцкистской организации и отдельным ее членам, я, разумеется, немедленно использовал либо в порядке сообщения, либо в порядке учета.

Отвечая на вопрос государственного обвинителя, почему он после его ареста не сразу сознался в своей преступной деятельности, Норкин показывает, что в этом смысле на него оказала сильное влияние статья Пятакова о его отношении к процессу троцкистско-зиновьевского центра.

Вышинский: Вы говорите о статье в «Правде»?
Норкин: Я говорю о статье, в которой Пятаков кричал: «Браво, браво, чекисты». Я не мог истолковывать эту статью иначе, как сигнал к тому, чтобы всячески крепиться, как директиву: «Держись». Я думал, что, значит, у Пятакова есть средства продолжать борьбу. Хотя для меня была ясна, в момент ареста и даже до этого момента, безнадежность борьбы, но я все-таки держался при аресте довольно длительный срок.
Вышинский: А потом почему решили отказаться?
Норкин: Потому, что есть предел всему.
Вышинский: Может быть, на вас нажали?
Норкин: Меня спрашивали, разоблачали, были очные ставки.
Вышинский: Как вы вообще содержались, условия камерного содержания?
Норкин: Очень хорошо. Вы спрашиваете о внешнем давлении?
Вышинский: Да.
Норкин: Никакого давления не было.
Вышинский: Можно лишить человека хорошего питания, лишить сна. Мы знаем это из истории капиталистических тюрем. Папирос можно лишить.
Норкин: Если речь идет об этом, то ничего похожего не было.
Вышинский: Улики вам предъявлялись достаточно веские? Сыграли роль предъявленные вам улики?
Норкин: Сыграло роль, конечно, то, что я понял безнадежность борьбы и понял необходимость выявления всего этого дела.

Отвечая на вопрос председательствующего, какими методами предполагал троцкистский центр захватить власть в период 1935—1936 гг. и на какие при этом силы внутренние и внешние центр рассчитывал, подсудимый Норкин показывает, что основными методами были: террор, вредительство и диверсия, а также привлечение иностранного капитала и максимальное ему благоприятствование в виде концессий и т. д. Что же касается сил внутри страны, на которые предполагал опереться троцкистский центр, то, в первую очередь, имелись в виду кулацкие элементы. Кроме того, в беседах с Пятаковым обсуждались вопросы о привлечении иностранных сил и, в первую очередь,— Германии.

Председательствующий: Последний вопрос. Когда в июле 1936 года Пятаков давал задание подумать об организации поджога химкомбината, вы высказали опасение, что могут погибнуть рабочие?
Норкин: Это есть в показаниях, и я не один раз высказал, а многократно высказывал.
Вышинский: Что вам ответил Пятаков?
Норкин: Пятаков ответил, что жертвы неизбежны. При этом он привел ту фразу, которую я вчера подтвердил: «Нашел кого жалеть».

ДОПРОС СВИДЕТЕЛЯ ШТЕЙНА
(Штейн дает показания на немецком языке)

Председательствующий: Свидетель Штейн, как ваше имя и отчество?
Штейн: Алекс Михайлович.
Председательствующий: Вы должны дать показания но делу подсудимого Шестова. Где вы работали в Советском Союзе в последнее время?
Штейн: В Ленинске. Я был прорабом по монтажу электрических станций.
Вышинский (к переводчику):. Будьте любезны спросить свидетеля Штейна, знает ли он Шестова?
Штейн (через переводчика) : Я познакомился с Шестовым в 1934 году.
Вышинский: С тех пор вы часто с ним встречались?
Штейн: Я встречался с Шестовым несколько раз.
Вышинский: Часто ли вы виделись с Шестовым?
Штейн: Часто.
Вышинский: В течение нескольких лет?
Штейн: В 1934, 1935 и один раз в 1936 году.
Вышинский: Я прошу свидетеля Штейна подтвердить, тот ли это Шестов, которого он знает?
Председательствующий: Пожалуйста, свидетель Штейн, посмотрите на сего обвиняемого (указывая на Шестова).
Вышинский: Этот Шестов?
Штейн: Да.
Вышинский (обращаясь к Шестову): Это тот самый Штейн, о котором вы упоминали?
Шестов: Да, это — Штейн, Алексей Михайлович.
Вышинский: Почему же Алексей Михайлович?
Шестов: А мы его в Анжерке все так называли: «Алексей Михайлович».
Вышинский: Что же вам известно о преступных действиях Шестова? Известно вам что-нибудь о тех преступлениях, которые Шестов совершал?
Штейн: Шестов просил, чтобы я для него работал по линии диверсионной.
Вышинский: При каких обстоятельствах и по какому поводу Шестов вам делал такие предложения?
Штейн: Сначала я должен рассказать о своей работе с немецкими инженерами, которые еще раньше, до Шестова, со мною по этой линии работали.
Вышинский: Пожалуйста.
Штейн: В первый раз я говорил об этой работе с инженером Вурм.
Вышинский: «Об этой работе» — это о чем?
Штейн: О причастности к диверсионной работе. Я имею в виду простои на заводах, ломки и порчи машин, неправильную прокладку кабеля. Могу ли я рассказать обо всей истории с Вурмом, о том, как меня привели к этой работе?

Председательствующий разъясняет, что свидетель Штейн не может называть в открытом судебном заседании официальных иностранных учреждений, а также фамилий лиц, работающих в этих учреждениях.
Государственный обвинитель т. Вышинский просит председательствующего разъяснить свидетелю Штейну, что эти учреждения и лица могут быть названы свидетелем в закрытом заседании.
Председательствующий дает такое разъяснение.

Штейн (продолжает свои показания): — В 1932 году приехали инженер Вурм и Зоммерэггер. Инженер Вурм пришел ко мне на квартиру, как немец к немцу, и под этим предлогом у нас завязалось знакомство. Инженер Вурм сказал, что мы приехали в Советский Союз не для того, чтобы помочь большевикам. Мы приехали сюда для того, чтобы помочь немецкому государству, немецким фирмам. Дело было в том, что надо было во что бы то ни стало портить машины, которые импортировались из Германии, для того, чтобы иметь возможность импортировать сюда новые машины.
Для этого надо было во что бы то ни стало уничтожать машины таким образом, чтобы это не пошло за счет качества машин, а за счет неспособности русских рабочих. Дело должно было начаться с порчи русских машин.
Он мне рассказал, что это является обязанностью каждого немца, и тот, кто не будет этого делать, не имеет права быть немцем.
В то же время, в 1932 году, приехал инженер Флесса. Он спросил меня, не сделал ли я уже каких вредительских работ. Я сказал ему, что нет. Тогда он назвал меня трусом и изменником Германии.
Вышинский: Кто?
Штейн: Инженер Флесса. Он дал мне прямое указание, чтобы я начал работу. Я должен был связаться с управляющим рудника Шестовым и Флореном, которые прибудут в ближайшее время в Анжерку. Он мне рассказал, что он связан со многими иностранными инженерами, которые за последнее время очень часто бывают в Германии, что он был связан с этими иностранными инженерами и слышал от своих знакомых, приезжающих из Германии в Советский Союз, о том, что Германия во что бы то ни стало хочет получить свою прежнюю силу и мы, немцы, живущие здесь, в Советском Союзе, должны работать по вредительству для того, чтобы этим помочь Германии... Мы должны были через эти наши вредительские работы ослабить силу Советского Союза. Как на практическую работу, он указал, что нужно расстроить энергетическое хозяйство в Советском Союзе, там, где я работаю, уничтожать аккумуляторы, электровозы, что таким образом подземный транспорт будет стоять и шахты будут затоплены. На мой вопрос Флесса сказал, что он получает указания от одного лица, которое близко стоит к Германии, и это же самое лицо при неудаче этих вредительских дел поможет.
Вышинский: А это лицо находилось тогда в пределах СССР?
Штейн: Да.
Вышинский: Это лицо занимало какое-нибудь официальное положение?
Штейн: Да. Кроме этого Флесса советовал мне вступить в коммунистическую партию, чтобы я имел большую возможность доступа к разным работам и тем самым была бы усилена вредительская работа.
Вышинский: А вы сделали что-нибудь, чтобы попытаться вступить в коммунистическую партию?
Штейн: Да. Флесса дал мне совет обратиться к Шестову.
Вышинский: Вы обратились к Шестову? Что из этого вышло?
Штейн: Я был у Шестова, и Шестов дал мне формуляр для того, чтобы я его заполнил.
Вышинский: Анкету, что ли?
Штейн: Анкету, да.
Вышинский: Вы заполнили?
Штейн: Я заполнил.
Вышинский: Кому ее дали?
Штейн: Я передал анкету парторгу.
Вышинский: А дальше что вышло?
Штейн: Я не был принят в партию, потому что в это время началась чистка партии.
Вышинский (обращаясь к Шестову): Подсудимый Шестов, был такой эпизод со Штейном, что вы его хотели протащить в партию?
Шестов: Я ему помог
Вышинский: А вы знали, что собой представлял Штейн?
Шестов: Да, знал.
Вышинский (к Штейну): Дальше?
Штейн: При этой встрече Шестов сделал мне предложение: я должен стараться во что бы то ни стало некоторые шахты затопить и препятствовать в добыче угля. Я на это согласился. Шестов мне сказал, что нехватает людей для организации. Я спросил, для какой организации. Он мне ответил, что дело идет, главным образом, о троцкистской организации.
Вышинский: Выл ли у вас разговор с Шестовым, что ему нужны люди из иностранцев и что у него нехватает людей советских?
Штейн: Он сказал, что у него на руднике имеются инженеры, которые очень честно работают, которых он для этой цели не может использовать.
Вышинский: И поэтому он очень обрадовался, что вы к нему идете?
Штейн: Да, я должен был принять эту работу на себя. Флорен сделал мне то же предложение, что и Флесса. Сам Флорен сделал уже несколько вредительских актов на шахтах и подготовлял большой взрыв на шахте 5—7, где он связан с русскими троцкистами. Почему не произошел взрыв, который подготовлялся Флореном, я не знаю, но я знаю, что Флорен принимал очень значительное участие во вредительских актах на шахтах.
Вышинский: А вам известно, что собой представляют Флорен и Флесса?
Штейн: Нет, они мне не сказали открыто, к какой партии они принадлежат, но я убедился в разговоре с ними, что они являются фашистами.
Вышинский: А были ли они связаны с каким-нибудь официальным лицом, которое находилось на территории Советского Союза?
Штейн: О Флорене я не знаю, но о Флесса я знаю, что он был связан с официальным лицом, находящимся в Советском Союзе.
Вышинский: А было ли это лицо связано с германской разведкой?
Штейн: Я все время думал о том, что все те приказания, которые получали Флесса и Флорен, получаются ими из Германии. Только в последнем разговоре Флесса мне сказал о том, что получает эти задания от одного официального лица, находящегося теперь в Советском Союзе.
Вышинский: Это официальное лицо — иностранного происхождения?
Штейн: Это — человек, который работает для Германии.
Вышинский: Официально работает для Германии?
Штейн: Он является официальным лицом и работает официально.