Возносясь над бренностью мира
В сентябре исполнилось 65 лет со дня рождения заслуженного артиста России, народного артиста Чувашии Геннадия Большакова В фамилии актера есть что-то большое и размашистое, в ней словно заложен код его сценического искусства, столь же мощного, обширного, «крупнокалиберного», глубокого по сути и содержанию. «Он понимал режиссера каким-то шестым чувством, интуитивно подходил к результату. Ему не нужно было много объяснять, и это помогало не только при раскрытии правды жизни, но и в плане философского осмысления произведения, когда исполнитель вместе с постановщиком представляют на суд зрителей личное, космогоническое восприятие мира. Поистине редкий дар!» — восхищался талантом коллеги народный артист СССР Валерий Яковлев, который нередко строил спектакли с опорой на его особость, тонкость внутренней организации и специфику фактуры. Тут и драма Бориса Чиндыкова «Çатан карта çинчи хура хăмла çырли» (Ежевика вдоль плетня), и пьеса Николая Сидорова «Çăлтăр сӳннĕ каç» (Когда гаснут звезды), и трагедия «Юрату мар ку — чир» по роману Федора Достоевского «Идиот». К особым страницам творческой биографии Геннадия Большакова можно отнести образ пастуха Игната в постановке по рассказам Ивана Бунина «Чунсене чĕпĕтет çил-тăман» (Морозное дыхание метели), полный необъятного раздолья и небесной синевы, свободный и первозданный, как сама природа. Портрет героя, написанный крупными мазками, напоминал скорее эскиз, нежели законченное полотно. Угрюмый, коренастый, с грубым, неотесанным профилем и крепкими, напряженными руками, на которых проступали лиловые дорожки вен, он почти не взаимодействовал с другими персонажами и тихо, едва слышно вел диалоги с собой. В его хаотичных репликах, повисавших в воздухе свинцовыми каплями, не звучало ни единой восходящей интонации, будто к голосу подвесили гирю. «Было в этом нечто волчье, скрытное, отдающее могильным холодом», — отмечали театроведы. Но, несмотря на такую аскетичность и закрытость, Игнат оказался очень близок исключительной натуре самого актера, который вырос вдали от городской суеты, в поселке Красный Вазан Шемуршинского района, с младенчества дышал полями и лугами, запахами парного молока, свежескошенного сена и ржаного хлеба из печки. Любил слушать тишину и уезжать на лыжах туда, где земля сливается с небом, а вечера проводил в деревенском драмкружке и участвовал в художественной самодеятельности. Узнав о конкурсе в чувашскую студию Высшего театрального училища имени М.С. Щепкина, с легкостью миновал три отборочных тура и попал в число двадцати талантливых земляков, отправленных на учебу в Москву. До последнего выхода на подмостки Чувашского академического драматического театра имени Константина Иванова, где он играл с 1983 года, артист был адвокатом своей роли, даже если отрицательное в ней преобладало над положительным. Таков, например, Степан в драме Федора Павлова «Ялта» (В деревне), являющий собой воплощение демонического начала. Чуткий психолог и философ, Геннадий Арсентьевич анализировал поступки персонажа, вновь и вновь пытаясь понять, что же толкает его в пропасть… Так ведь Степан ужасно одинок, и это сводит его с ума. Отвергнутый всеми, он мается и сохнет от жажды любви, но красавица Елюк и не думает смотреть в его сторону! Невысокий, сутуловатый, с пристальным, как у коршуна, взглядом, тяжелой и вальяжной походкой, богач хотел казаться сильным и независимым. Однако уже в первой картине в его грузном шаге появлялись «отголоски» раненого зверя, загнанного в угол. «Степана нельзя судить однозначно — в этом отличие спектакля от литературного источника, — писали в прессе. — Если у автора он показан лиходеем, то на сцене трактуется как покинутый всеми страдалец, волк-одиночка. Достаточно вспомнить его растерянность в диалоге с сумасшедшей Елюк. Казалось бы, герой должен радоваться, добившись долгожданной цели. Однако Степан ведет себя так, будто сам в ужасе от того, что натворил. Мастерство актера в том, чтобы заставить зрителя не осуждать Степана за совершенные им злодеяния, а сочувствовать его грешной душе». «При работе над образами Геннадий Большаков ориентировался на метод своих учителей и актеров Малого театра, которые скупыми, но предельно выразительными штрихами создавали портретные характеристики персонажей, активно используя речевые паузы, жесты, взгляд и пластику», — писали о Геннадии Арсентьевиче, называя его «высокоинтеллектуальным актером и тонким партнером, способным мыслить на сцене». Еще одна амбивалентная личность — Антонио Сальери в пушкинской трагедии «Моцарт и Сальери», пленяющий остротой нюансировки и многоплановостью мизансценических контуров. Перед зрителями представал отнюдь не завистник и негодяй, а брошенный фортуной горемыка, терзаемый миллионами противоречий и постоянно сомневающийся в верности принятых решений. Движения героя были нервозны и суетливы, речь — тороплива и сбивчива. С трясущимися от волнения руками и срывающимся голосом ступал он на преступный путь, заведомо обрекая себя на муки совести и блуждая где-то на грани миров, точно беспокойный призрак. Не склонный к броским внешним эффектам, которыми зачастую грешит молодое поколение актеров, Геннадий Большаков сосредоточенно вел свою игру, полную психологизма и рефлексии. И когда спектакль заканчивался, казалось, что с закрытием занавеса его герои никуда не исчезали, а продолжали жить в параллельной реальности. Вот и Миккуль в драме Арсения Тарасова «Инçет телей çути» (Свет далекого счастья), наверное, скитается где-то по свету, будто осенний лист, подхваченный ветром (в 2004 году эта роль принесла актеру Государственную премию России). Мастер «слепил» персонажа из эмоциональных контрастов и несовместимых, на первый взгляд, внутренних состояний. Кротость, набожность, желание быть лучше и чище боролись в нем с порочной страстью и похотью, разъедающими сердце, подобно змею-искусителю. Не зная, за что хвататься, куда бежать и кого звать на помощь, Миккуль терял контроль над собой и в финале переживал раздвоение сознания. Горьким одиночеством и безысходными поисками себя был томим и Маэстро в пьесе Арсения Тарасова и Ольги Тургай «Вĕçсе иртеççĕ кайăксем» (Прощальный круг печальных журавлей). Мелодраматичная история о загадочном господине с печальными глазами, чутким сердцем и душой художника, ломающем жизненные стереотипы, не терпящем человеческой фальши и зажигающем во мраке будничной прозаичности путеводные звезды, развертывалась «на волоске» от зрителей, сидевших прямо на сцене. Геннадий Большаков играл роль на едином романтическом порыве, обжигая публику своим горячим дыханием. Его актерское высказывание, лившееся трепетной исповедью, было сравнимо с песней жаворонка, вознесшегося над бренностью мира. Фото из архива Чувашского драмтеатра имени Константина Иванова