«Каждый час — на нерве!», или как Катя Трошина в МГИМО спектакль ставила

Вместо английского — составление плейлистов под характер персонажа, вместо испанского — тренировка аплодисментов по архивным видео со съезда партии, вместо французского — чтение раздела «История клуба» на сайте «Спартака»… Ну и не забываем, конечно, дышать диафрагмой! Такие домашние задания давала Екатерина Трошина своим подопечным во время подготовки спектакля «Передельцы».

Обучение сначала на бакалавриате, затем на магистратуре факультета управления и политики она сочетает с увлечением театром, которое сохраняет уже более 17 лет. По словам Екатерины, опыт постановки в МГИМО стал для нее особенно ценным из-за возможности не только проявить накопленный опыт в создании собственного творческого проекта, но и помочь раскрыться другим талантливым людям вокруг себя.

Эта беседа состоялась вскоре после премьеры, почти два года назад. Актриса и режиссер обсудили, как из мечты постановка превратилась в большую авантюру, а позже — в настоящую легенду. Публикуем материал с надеждой, что этот путь вдохновит читателей на осуществление новых идей на сцене нашего университета. Или скорое посещение Переделкина!

Автор: Александра Печникова

Как возникла идея «Передельцев»?

Это славная история, потому что столь счастливые моменты даже в жизни творческого человека происходят не так часто. В народе они нередко называются моментами озарения или вдохновения. Все его ищут-ищут, и очень избирательно оно к кому-то приходит. Мне повезло.

Я была резидентом литературной школы журнала «Юность», часть которой проходила в писательском городке. Нам проводили экскурсии, и ничего не предвещало никакой задумки. Не могу сказать, что не посещаю музеи или дома памяти, наоборот, очень это люблю. Но только здесь меня настолько привлекло услышанное, что я поняла: об этом надо рассказывать — и именно в форме спектакля.

Признаться честно, я многое не знала о тех писателях, которые были жителями Переделкина, до того, как познакомилась с их судьбами и творчеством на экскурсиях. Большая прелесть заключается в том, что узнаешь не просто фамилию в учебнике литературы, а такого же человека, как ты сам. Ты легко можешь представить его своим дедушкой, отцом, братом, другом — кем угодно, потому что истории, подобные истории дружбы Валентина Катаева и Михаила Зощенко, могут произойти с каждым из нас.

Я сразу же зафиксировала для себя несколько сюжетов, которые показались наиболее пронзительными. Для меня «пронзительный» означает не столько «драматический» и «грустный», сколько «дотрагивающийся до самого сердца человека». Сразу пришло видение сцены Катаева и Зощенко. Сразу поняла, что Корней Иванович Чуковский должен быть perpetuum mobile этого богоспасаемого места. Сразу подумала о том, что, несмотря на величайший талант всех обитателей Переделкина, над ними все равно стоит и будет стоять Борис Пастернак.

Когда я впервые оказалась на его даче, даже несмотря на сдержанное отношение к Борису Леонидовичу, столкнулась с «синдромом Стендаля» — очень тяжелым и глубоким чувством. Было ясно, что это та фигура, которая правит бал. Как говорил классик: «Здесь все выпито Пастернаком».

И, конечно, истории про Дом творчества, про телефон, около которого толпились все посетители, приключения шестидесятников — все это оказалось той богатой палитрой, не использовать которую художнику просто грешно.

Так появилась идея, которая не сразу перетекла в сценарий. Это было в сентябре 2022 года, и только летом 23-го я и Соня Пименова, мой соавтор, сели за работу.

Как ты нашла своего соавтора?

Соавтор сам меня нашел. Встреча произошла рядом с незабываемой общагой «Черемушки». Мы возвращались домой после очередной репетиции в театре, я провожала Соню до общежития, делилась своими мыслями, и она спросила, можно ли поработать над сценарием со мной. Конечно, я не отказала, потому что она обладает богатым читательским и зрительским опытом, глазом настолько зорким, что тот способен подмечать шероховатости в текстах и, конечно, умением создавать колоритные образы.

А как вы определяли зоны ответственности? Насколько я знаю, ты чуть не лишила нас некоторых незабываемых любовных сцен…

Водятся подобные грешки за мной, что уж тут таить. Как правило, я стремлюсь к универсальности в плане творчества и не только: люблю концепцию homo universalis, скучаю по временам, когда модно было ориентироваться на Леонардо да Винчи, и восхищаюсь Сергеем Михайловичем Эйзенштейном, который это делал.

И все же я очень неохотно развиваюсь в направлениях, которые меня не интересуют или для которых меня не хватает. И я поняла, что для любовных линий меня не хватает однозначно — это та удивительная сторона человеческой жизни, с которой нужно познакомиться побольше, которую нужно по-особому почувствовать. Поэтому я предложила заняться ими Соне.

Мы проводили большое исследование исторических источников и только затем приступили к работе, не договариваясь о том, что одна будет писать довоенный блок, а другая — военный. У нас не было, грубо говоря, и структуры. Это тот случай, когда персонажи сами подсказывали, как развивать действие.

Писали сценами: находя историю или образ, мы пытались на этой основе придумать эпизод. Моим первым стал визит гостей к Чуковскому. Это было очень сложно, потому что Корней Иванович — человек еще Серебряного века, и его язык кардинально отличается от современного. Соня писала сцены Константина Симонова, потому что ее отличает большая любовь к нему, а лучший рассказ о герое — это рассказ влюбленного человека.

Нельзя сказать, что какой-то блок был полностью написан одним человеком: мы наблюдали за работой друг друга, вычитывали, правили реплики. Например, сарказм Василия Аксенова показался мне особенно близким и стал моей вотчиной. А Соня как раз колдовала над любовной линией Валентины Серовой и Константина Симонова. Так что это действительно большой совместный труд, и я рада, что он есть в нашей жизни.

Были образы, которые начинали жить своей жизнью?

Я могу сказать подобное о всех образах. Плохо, когда они выходят такими, какими их представлял режиссер, — это не жизнь, это мертворождение. Актеры привнесли свою органику, свои идеи, мысли, отношение. Это очень важно. В конце концов, мы рассказываем не только про писателей, поэтов, режиссеров и сценаристов, но и про людей, которых мы читаем и сравниваем с собой, мы рассказываем и про себя в том числе.

Как «Передельцам» удалось получить грант от Эндаумента МГИМО?

Это была большая авантюра, в которую никто, включая меня, не верил. Но, увидев объявление о том, что начался конкурс студенческих грантов, я подумала, что задумка такого уровня требует вложений не только интеллектуальных и духовных, но и материальных. Более того, поскольку мы ставили этот спектакль без Николая Николаевича (художественного руководителя театра-студии МГИМО — прим.ред.), было решено получить поддержку в Эндаументе — это казалось обретением опоры.

От итогов на самом деле очень многое зависело. Работа над спектаклем требовала определенных жертв как с моей стороны, так и со стороны ребят. И я подумала: если выиграем, деваться некуда — у нас есть обязательства, в том числе финансовые.

Помню февральский вечер: вдруг приходят результаты. Открываю список, ни на что не надеясь, и вижу там спектакль Театра-студии МГИМО «Передельцы». Смотрю на календарь и понимаю, что играть спектакль нужно в этом семестре…

На самом деле, это большая удача, и мы со всей нашей командой испытываем огромную благодарность Эндаументу за то, что нас заметили и в нас поверили. Творческие инициативы в вузе общественно-политической направленности — это совсем не профильное направление. Оттого очень ценно, когда руководство позволяет развиваться не только в рамках выбранных учебных курсов, но и в других сферах.

Что оказалось самым сложным при подготовке спектакля: составить смету расходов для «Эндаумента» или собрать группу студентов и выпускников на репетицию?

Сложно было создать команду — не в значении «люди, которые ходят на репетиции, иногда опаздывают или не появляются, но худо-бедно все же собираются на последний прогон». Мне хотелось собрать такой коллектив, который стал бы эквивалентом — понятно, что студенческим и любительским — первых составов «Современника» и «Театра на Таганке», объединенных большой любовью к общему делу и конкретным спектаклям.

Мне очень нравится выражение «команда спектакля». Я понимала, что «Передельцы» — тот спектакль, успех которого напрямую зависит от команды. А ее становление подразумевает под собой все: и работу над образами, и правильно составленный график репетиций, и согласование спектакля, и дополнительные мероприятия, например фотосессию, и формирование общего настроения и понимания, зачем мы здесь, почему этим занимаемся и чего хотим добиться.

Мы очень много общались — это тоже значимо. Я обожаю метафору языка: любое искусство — это язык, который умирает, если им не пользоваться. А пользоваться им можно только в процессе общения. И для меня было очень ценно, что мы имели возможность не просто обсуждать, как нужно выйти на сцену, а обсуждать в самых разных форматах отношение человека к своему герою и его произведениям. Тот факт, что мы не могли разойтись после многих репетиций, говорит о многом. В первую очередь, о том, что у спектакля «Передельцы» сложилась своя команда. Ее создание было самой сложной, но и самой интересной и важной для меня задачей.

Многие из актеров узнали об истории Переделкино во время подготовки к спектаклю. А как сотрудники Дома творчества узнавали о «Передельцах»?

С Юлией Вронской, директором Дома творчества, напрямую общалась наша Полина Зубова, которая просто написала ей в соцсетях: «У нас будет спектакль, готовы ли вы принять нас на своей территории?»

А со Светланой Мерзляковой, на тот момент заведующей галереей Евгения Евтушенко, мы познакомились во время своего рейда — по-другому это не назовешь — на Переделкино, когда мы устроили фотосессию в образах своих персонажей и планировали сделать несколько кадров в этом музее. Безусловно, мы не занимались никакой коммерцией, однако реакции стоило ожидать любой. Поэтому мы попытались проникнуть на территорию галереи под видом обычных посетителей, запустив на территорию музея только тех ребят, которые играли шестидесятников, и фотографа, бросив им вслед: «Ничем себя не выдавайте». Спустя полминуты после этих слов ко мне выходит Катя Миронова, играющая Аксенова, и говорит: «Кать, там с тобой хочет поговорить руководство».

Я уже мысленно представила, как Анатолий Васильевич получает звонок из Переделкина со словами «Ваши студенты попытались ворваться в дом Евтушенко», отметив про себя, что это, наверное, не самый плохой звонок, который можно получить, и в какой-то степени он будет нами гордиться. Но оказалось, что в музее работают прекрасные люди, которые позволили сделать фотографии прямо в кабинете Евгения Александровича и предложили долгосрочное сотрудничество, которое переросло в лекции по истории искусства и наши многочисленные визиты в галерею Евтушенко.

Часть сотрудников узнала о нас уже на самой премьере, что было невероятно волнительно. Это люди, которые знают все: они действительно могут понять, что происходит на сцене, потому что читали эти тексты, знают этих героев и прекрасно владеют материалом, а еще они — одни из самых строгих критиков, потому что, проведя такое количество времени бок о бок с хроникой Переделкина, ты начинаешь совершенно иначе относиться к попыткам ее интерпретировать. К счастью, мы получили теплый прием и множество откликов от настоящих профессионалов, которые отметили, что историю мы пропустили через себя.

Позже, когда я оказалась в Переделкине уже после спектакля, ко мне подошла сотрудница и спросила, не я ли играла в спектакле «Передельцы». В этот момент я чувствовала себя, по меньшей мере, Аль Пачино, который выглянул на улицу после успеха «Крестного отца».

Экскурсоводы — это золотой запас России. Великие, самоотверженные люди, которые сохраняют все лучшее, что есть в нашей истории и культуре. И я очень рада, что мы смогли их порадовать и показать, что их дело живет не только на книжных полках, но и в молодых сердцах, готовых рассказывать об удивительных судьбах наших выдающихся творцов.

Каким было закулисье для тебя в день спектакля? Чем оно отличалось от твоих прошлых выходов на сцену?

Оно отличалось колоссальной завистью к актерам. Когда ты режиссер и актер в одном лице, а еще художник по костюмам, художник по свету, звукорежиссер, твои человеческие возможности превышаются ежесекундно, а нервы оголены как никогда ранее.

Когда я играла в спектаклях, то главным образом работала над характером, общалась с режиссером и наблюдала за его задумкой, делала какие-то выводы, которые потом могла использовать в своей актерской работе. А здесь я оказалась в самом центре водоворота, понимая, что права сказать: «Друзья, сегодня у вас не будет музыки» — у меня нет, потому что от того, как я буду управлять процессом, зависит очень многое.

Закулисьем была вся моя жизнь на протяжении работы над этим спектаклем: я приезжала в вуз с мыслями о том, с кем и когда буду репетировать, готова ли у меня музыка, заказали ли мы костюмы, нужно ли отнести квитанцию в Эндаумент… Этот пришел, этот не пришел, а тот опоздал, но накричать на него за это я не могу, потому что нежная натура расстроится и не сможет выдать игру, которую хочется увидеть… В итоге это все разворачивается до десяти вечера, когда охрана стучит в двери и говорит: «Господа, на выход, караул устал». И я прихожу домой, ложусь спать и думаю: «Нет, все-таки надо с Чуковским по-другому немножко выстроить сцену».

На следующий день я иду утром на пары, во время которых, стыдно сказать, тоже позволяю себе отвлекаться на подобные вещи. К счастью, режим многозадачности натренирован годами, и я могу держать баланс между основными занятиями и увлечениями, но здесь увлечение переросло в настоящую, серьезную работу.

Так что мое закулисье было очень суетным, насыщенным и энергозатратным. Не могу сказать, что довольна тем, как это отразилось на моей актерской игре, но тот факт, что иначе было делать нельзя, остается фактом бесспорным, строгим и суровым.

Какая сцена из всего спектакля стала личной кульминацией не твоего героя Александра Фадеева, а Екатерины Трошиной?

Кульминация связана со стихотворением Арсения Тарковского, которое в нашем спектакле звучит в исполнении Миши Соловьева и завершает военный блок. Мы очень долго шли к тому, чтобы это звучало честно, сердечно, не сладко или слезливо — даже большие мастера любят провоцировать на слезу, — а чтобы это шло изнутри, и Миша оставил в этом прочтении себя и своего героя. Арсений Тарковский — очень сложный поэт для декламации, тем более, если ты при этом буквально играешь его.

Мы работали упорно — некоторые уже отчаивались, наблюдая за этим, и мало верили в то, что получится, но мы с Мишей точно верили. И когда я услышала из-за кулис, как он это читает, то поняла, что начинаю плакать. Было несколько подобных моментов в спектакле, приближавших к состоянию пронзительно-трогательному, но это было особое ощущение: зал начал вибрировать в ответ на его слова. По мере того, как комок в горле поднимался все выше, я поняла, что — раз — это было не зря, — два — это было ради возможности не только для Миши, но и для всех — это услышать, и — три — это было.

Впереди нас ожидало очень много тяжелых сцен, для меня в том числе. Но, услышав это стихотворение, я поняла, что мы на правильном пути, который осталось лишь достойно завершить.

Какими произведениями настоящих «передельцев» ты бы описала свое состояние до, во время и после спектакля?

До спектакля: фильм Андрея Тарковского «Андрей Рублев». Это фильм, сделавший очень многое для становления меня как человека, который, пока не могу сказать, что творит, но, во всяком случае, пытается прикоснуться к творчеству. И тема создателя произведения и жизни этого произведения, которая очень ярко выражена в «Андрее Рублеве», конечно, волновала меня до спектакля и на подступах к нему.

Во время: есть у Роберта Рождественского замечательное стихотворение «Нервы».

В гневе — небо.

В постоянном гневе…

Нервы, нервы,

каждый час —

на нерве!

Дни угарны…

И от дома к дому

Ниагарой

хлещут валидолы…

Это мы узнаем во всем, чем занимались.

После спектакля: ничего лучше, чем легендарные мемуары Ильи Григорьевича Эренбурга под названием «Люди, годы, жизнь», я, наверное, не придумаю. Потому что за эти несколько месяцев, как мне кажется, прошли годы. Абсолютно точно были люди с большой буквы. И, разумеется, это огромная жизнь. Не такая уж и маленькая, а очень даже большая.

Еще до премьеры ты говорила Соне, что нужно уметь отпускать. Получилось ли это у тебя, и есть ли жизнь после премьеры?

Начну отвечать с конца. Жизнь после премьеры есть. Ура, товарищи!

Она другая, она отличается от жизни времён подготовки, которую мы завершили премьерой. Но она не менее прекрасна именно за счет того, что она есть. И я всячески желаю каждому из членов команды, чтобы дальше все сложилось так, как они того хотят.

А получилось ли у меня отпустить… И да, и нет. С одной стороны, я понимаю, что надо идти вперед. Ты надеваешь на себя медаль, стоя на пьедестале, но, когда заканчивает играть гимн, ты спускаешься, снимаешь медаль, забываешь, что у тебя есть некий титул, и продолжаешь работать дальше. Этой точки зрения придерживаются многие спортсмены, и мне кажется, что любой творческий человек также должен ей следовать. Я отпустила в том значении, что этот спектакль стал частью истории каждого из нас, театральной студии, МГИМО и даже новейшей истории Переделкина. Он уже не принадлежит мне или Соне, он принадлежит человеческой памяти и многочисленным суждениям о том, как это было и что это значило.

Но отпустить полностью невозможно, и то, что я пришла к этому выводу, — это очень хорошо. В противном случае человек начинает мучаться и переживать, оказываясь в состоянии брошенного мамонтенка, и не знает, куда ему деться дальше и есть ли у него какая-то опора.

А опора есть. Она в том, что свершилось. Это, конечно, очень большая, значимая, знаковая часть меня. Но важно, помня о ней, думать о настоящем и заглядывать в будущее, потому что есть только одна дорога. И она ведёт вперед.