В издательстве «Ibicus Press» вышел «Парижский отчет» Томаса Манна. Важнейший документ культурной дипломатии и плод интеллектуальной рефлексии немецкого классика о судьбах Европы впервые переведен на русский.
В прошлом году мир отмечал 150-летний юбилей Томаса Манна — писателя, соединившего «аполлоническую» интуицию формы Гете и рискованность экзистенциальных экскурсов в «бездны», свойственную Достоевскому. В переводе Ольги Асписовой, члена Российского союза германистов, вышел дневник, запечатлевший десять незабываемых дней, проведенных 50-летним писателем в Париже в конце января 1926 года.
Как пишет автор предисловия Игорь Эбаноидзе, известный германист, исследователь Ницше и Томаса Манна, писатель приехал в Париж своего рода «неофициальным послом доброй воли Веймарской республики»: общение «с парижскими интеллектуалами» призвано было «способствовать цивилизационному сближению между Францией и Германией и на уровне культурного обмена подкреплять Локарнские соглашения 1925 г., нацеленные на снижение политической напряженности в послевоенной Европе». Задуманный как самоотчет (чтобы «не забыть»), этот 120-страничный текст предстает ярким очерком, набрасывающим духовный и бытовой портрет межвоенной Европы. Перед нами отчет Манна перед собой и страной, которая в 1920-х годах пытается обрести новый язык самоидентичности — в нем еще почти не слышны те ноты ресентимента, которые зазвучат в полную силу с 1933 года.
«Абсурдно, что народ Гете на какое-то время вполне серьезно мог оказаться врагом человечества, — я показал эту абсурдность моим французским слушателям — и возложил на нас, немцев, столько вины в этом лишенном смысла обстоятельстве, сколько нам полагалось. Я говорил о старческом одряхлении идей, вырождении романтизма, которое сделало нас на какое-то время одинокими и outlaws, о ставшей пустой романтике, присущей империи Вильгельма Второго. Когда я изложил свое понимание мировой антипатии, которая должна была обеспечить в новом рейхе объединение романтизма с самой грубой империалистической экономичностью, так что Германию можно было представить себе в конце концов в виде весьма брутального генерального директора, который слушает песнь Шуберта о липе на электрическом граммофоне, начались было аплодисменты, вероятно, с немецкой стороны, но я удушил их в зародыше, быстро продвинувшись дальше. Я поздравил французов с тем, что у них при обсуждении вопросов вины все больше проявляется психологическая осторожность, и уверил их с чистой совестью, что тем временем в Германии с каждым днем крепнет идея демократии, — если угодно понимать под этим ту точку зрения, что соприкосновение немецкого мышления с западноевропейским никогда не должно было потеряться в той степени, в какой это произошло, и что ни один народ не может безнаказанно запираться от практических требований разума, таких как организация человечества и сообщество народов».
Томас Манн, «Парижский отчет»
Манн одновременно воодушевлен «приключением» и с жадностью впитывает впечатления (Эйфелева башня, прогулки по старому Парижу, погружение в стихию светской жизни) и растревожен необходимостью представительствовать разом за свои литературные творения, судьбы германского духа и «вину» немецкого оружия, разрушительные следы которого еще хранят парижские стены. Этика и поэтика самоотчета временами вступают в противоречие с дипломатическим долгом.
Как всякий писательский дневник, «Парижский отчет» содержит бесценный материал: здесь и наблюдения над французской городской жизнью (отели, «чад автомобилей», букинист на набережной), портретные зарисовки, от министров и академических германистов до официантов, и гедонистические впечатления от французской кухни. Он живет в «Пале д’Орсе», типично «туристическом» отеле и при этом «излюбленной арене для свадебных обедов» и «клубных балов», где временами «пахнет праздником и играет скверная музыка», описывает свои публичные выступления и охватывающее его волнение, свой «мистический ужас» перед фотосъемкой или восторг перед трогательно демонизированным им телефоном (образ, встречаемый нами и у его современников Мандельштама и Беньямина). Он с потрясающей глубиной описывает встречу с Иваном Шмелевым и цитирует шокирующие страницы из «Солнца мертвых», делится впечатлениями от облика Бунина и Мережковского.
«Если измерять уровень жизни по числу использованных крахмальных рубашек, то дела мои шли хорошо, этого не станешь отрицать. Но уж если совсем честно, должен признаться, что в торжественно-нерегулярно-сенсационной обстановке путешествия, как эта, на самом деле в самой тайной глубине души я всегда чувствую себя несчастным. При всей увлеченности необыкновенным мгновением, всей радости от обогащения, которое оно мне дарит, меня не покидает осознание, что мир водит меня за нос, и еще другое, что истинно достойным остается единственно только для-себя-бытие, тихая, стимулирующая размеренность жизни в собственном царстве».
Томас Манн, «Парижский отчет»
С тонкой самоиронией Манна пишет о встрече «латинской цивилизации» с германским «природным романтизмом», «классического raison» — с «романтической sensibilité», подчеркивая, что обе культуры уже утратили резкие контуры подобного габитуса и пытаются развиваться в сторону осознанной «меланхолии свободы, которая есть атмосфера согласия». То и дело, в откликах парижских интеллектуалов или собственных воспоминаниях Манна, всплывает призрак «Размышлений аполитичного», от которых он если и отрекается, то с оговоркой об иллюзорности упований на «культуру» и «пацифизм», но и с предостережением от всякой героизации «расового» начала, грозящего разрушительным хтонизмом. Выход видится ему в построении общеевропейского будущего, которое хрупко как никогда. Спустя меньше чем семь лет и Германию, и Европу ожидает катастрофа, и, по выражению автора предисловия, Манн пишет, уже словно «озираясь на это будущее».
Вера Котелевская